Прочитайте онлайн Несущая свет. Том 2 | Глава 23

Читать книгу Несущая свет. Том 2
2918+2443
  • Автор:
  • Перевёл: В. А. Суханова
  • Язык: ru

Глава 23

Миновало лето, наступила пора листопада, а римляне все продолжали продвигаться вперед, почти не встречая сопротивления. Легендарные военные вожди хаттов не давали о себе знать, как и местные колдуны с колдуньями, одетые в белые одежды, да и о ведьме Ауринии ничего не было слышно. Домициан начинал уже сердиться, досадуя на сведения, полученные разведкой, которые, как он теперь полагал, оказались ложными. Где было то ожесточенное сопротивление, которое он ждал здесь встретить? Раз или два они случайно наткнулись на отряды, посланные за продовольствием и фуражом, и уничтожили их. Но в общей сложности убитых врагов было слишком мало, и это не могло не беспокоить Домициана. Он знал, что подобное обстоятельство позже может доставить ему массу неприятностей. Великие войны отличаются тем, что в их ходе появляются толпы пленных, и растет число убитых, — если же этого не будет, городская чернь высмеет его, когда он въедет в Рим с триумфом. Какой толк был в строительстве новых римских крепостей, когда местным жителям и вражескому войску не наносилось при этом никакого урона?

По вечерам, когда Император ужинал, его военные советники должны были выслушивать бесконечные жалобы, похожие на стенания:

— Где прячутся эти хитрые негодяи? Может быть, в нашем лагере завелся изменник, который попивает мед из вражеских кладовых и делает из меня дурака в глазах окружающих?

Однажды Марк Юлиан попытался ответить Императору.

— Возможно, они просто в замешательстве и не знают, что и думать. Ведь долгое время ты обвинял их в том, что они воюют с нами. А теперь ты обвиняешь их в том, что они, напротив, не воюют с нами. Дай им время прийти в себя и разобраться в ситуации.

Миновали сентябрьские календы. Единственным признаком того, что враг находится в состоянии подавленности, явилась полная тишина в окрестных лесах — ведь наступили праздники, однако на холмах не зажигалось ни одного костра.

Мало-помалу в легионах начали учащаться случаи дезертирства — это вообще-то не было чем-то необычным для римской армии, однако примечательным в данном случае явилось то, что к бегству солдат принуждал не страх перед противником, а паника, похожая на тихое помешательство. Если дезертира удавалось поймать, его подвергали жестокому наказанию — пойманного забивали до смерти дубинками его же товарищи по службе. Но прежде несчастного допрашивали с пристрастием Трибуны, потому что Домициан горел желанием узнать, какие причины толкнули солдата на подобную подлость. И чаще всего такой дезертир заявлял, что его испугали сами холмы, обиталища великанов-людоедов и злых эльфов. По ночам в лесу слышались шаги — это собирались мертвые, которых хаттские колдуньи воскресили для того, чтобы они мстили римлянам. Один из пойманных дезертиров утверждал, что видел лицо женщины-призрака Ауринии, оно отразилось в источнике, когда солдат наклонился над водой, чтобы попить. С губ демоницы струйкой стекала кровь. Один солдат из Четырнадцатого легиона сообщил, что однажды в сумерках к нему приблизился человек без головы — голову он нес под мышкой, и лицо этой головы как две капли воды было похоже на лицо командира Четырнадцатого легиона. Из уст в уста передавался рассказ о появляющемся то здесь, то там сером жеребце невероятного роста с глазами красными, словно расплавленное железо. Солдаты верили, что в этого жеребца обернулась сама колдунья Ауриния, умеющая изменять свой облик; она наблюдала за римлянами, подкарауливала их, сеяла панику среди солдат.

* * *

В следующий раз, когда Домициан пригласил Марка Аррия Юлиана поужинать вместе с ним наедине в покоях главнокомандующего, императорская почта уже доставила печальное известие из Рима о Юнии Тертулле, Сенаторе, который недавно тайно обратился к Юлиану с мольбой о помощи. Почтенный Сенатор покончил жизнь самоубийством. Как утверждала официальная версия, предыстория этой трагедии была такова: у Тертулла нашли обвинительную речь, приготовленную им для того, чтобы обличить перед Сенатом самого Домициана. Узнав об этом, Домициан послал в Рим письмо с требованием, чтобы Сенат обвинил Тертулла в измене. Когда это письмо зачитали в Курии, Тертулл вскрыл себе вены.

Столовая в покоях Домициана была мрачной комнатой, в нишах ее стен стояли бюсты прежних командиров крепости, выражение лиц которых было сурово и непреклонно. В комнате царил холод, жаровня на подставке в виде трех козлоногих сатиров давала мало тепла. Многорожковая люстра с маленькими язычками живого мерцающего пламени не могла осветить все пространство, и по углам каменного помещения залегли густые непроглядные тени. В этом мраке Марку Юлиану виделось лицо его умершего отца, тень которого до сих пор не могла найти успокоения. В этой крепости Марк особенно живо ощущал боль разлуки с тем, кого любил. Ему казалось, что сегодня вечером его отец присутствует здесь и смотрит на него со строгим осуждением. «Ему не нравится то, что я собираюсь сделать», — думал Марк Юлиан. Лука тоже был здесь и смотрел на своего младшего друга с выражением сочувствия и ужаса на лице. Кроме них перед глазами Марка стояло лицо их убийцы, Нерона. «Я не смог остановить того тирана. Но этого — я должен остановить!» — поклялся он себе.

Слуги тем временем подали первое блюдо: глубокие серебряные тарелки с маринованным аспарагусом, тефтелями, огурцами и оливками, которыми были обложены два кочана свежего салата-латука, купленного на рынке местного селения, раскинувшегося у стен крепости. Марк Юлиан с нетерпением ждал, когда чтец, молодой грек, закончит, наконец, чтение многочисленных эпиграмм, присланных преторианским префектом из Рима и показавшихся Домициану оскорбительными, а значит предательскими. Каждый день с императорской почтой ему доставляли множество таких язвительных стишков, расхаживающих по Риму. Все они были анонимными, но их знал почти каждый горожанин. Слушать вечера напролет эти бесчестящие его сочинения стало для Домициана необходимым ритуалом, он тщательно собирал все эпиграммы и хранил их в позолоченном ларце. Те, которые они слушали сегодня, относились, по определению самого Домициана, к жанру «историй про мух», потому что обыгрывали распространенные слухи о том, что Император провел первый год своего правления, закрывшись один в комнате и ничего не делая по существу, а только увлеченно охотясь за мухами и насаживая их на острый стиль[2].

Молодой чтец приготовился читать уже десятую из четырнадцати эпиграмм, доставленных сегодня утренней почтой.

— «Други, скажите, зачем Александр двинулся в спешке на север?» — с выражением начал читать он, но в его звучном красивом голосе чувствовалось напряжение — молодой человек терпеть не мог эту обязанность. — «Мух ему южных неужто на стало хватать?»

Домициан окаменел, уставившись неподвижным взором в противоположную стену. Однако он не отдал распоряжение прекратить чтение. Юноша, со страхом бросив взгляд на Императора, смущенно откашлялся и продолжал чтение.

— «Други мои, вы, наверное, слышали, наш Александр в военном походе?» — читал грек, и на верхней губе его пухлого, как у девушки, рта выступили капельки пота. — «Но не страшатся его дикари, зато мухи покинули земли те в страхе».

Домициан издал звук, похожий на рычание разъяренного кабана. Лицо его начало багроветь.

— Хватит! — прохрипел он сдавленным голосом. — Убирайся вон!

Юноша моментально кинулся к двери.

— Погоди! — остановил его Домициан. — Оставь это здесь!

Чтец поставил на стол золоченый ларец с такой стремительностью, как будто он жег ему руки. И поспешил уйти.

Домициан потряс одним из свитков перед лицом Марка Юлиана.

— Почему не могут поймать авторов этих возмутительных стишков? Теперь, если даже я отыщу и накажу человека, первым сочинившего эту гнусную историю про мух, слухи и стишки будут продолжать ходить по городу, обрастая все новыми подробностями. Все это началось после того, как один проситель застал меня погруженным в глубокую скорбь по поводу смерти моего любимого брата… и тогда он действительно увидел, как я совершенно бессознательно наколол на стиль одну или две мухи. И вот из этого факта досужие остроумцы сочинили целую историю, выставляющую меня дураком и безумцем! — Домициан бросил тяжелый взгляд на Марка Юлиана, требуя от него сочувствия. — Ну что скажешь?

— Я не высказывал своих суждений по этому поводу, поскольку прежде не слышал этих эпиграмм, — довольно холодно ответил Марк Юлиан, — теперь же, когда ты дал мне возможность познакомиться с ними, я должен — как мне ни тяжело — сказать…

— Я вижу, что ты продолжаешь считать свою дерзость своеобразным лекарством для меня! — перебил его Домициан, наливая себе полную чашу неразбавленного вина, и тут же с удивительной быстротой поменял тему разговора, заговорив вдруг плаксивым голосом, как бы пытаясь вызвать жалость к себе. — Здесь враги почему-то все медлят, дома враги нагло атакуют! Нет, я покончу со всем этим, клянусь, я наведу порядок!

— Если ты хочешь положить конец злословью, не обращай на него внимания. Злые языки постоянно насмехались и над твоим отцом, называя его скупердяем прямо в лицо. Но разве он расправился хотя бы с одним из них? Нет, он был достаточно мудр для того, чтобы просто посмеяться над этим. Даже после его смерти ходила шутка о том, что он будто бы распорядился выбросить свое тело в Тибр, поскольку ему было жалко денег на собственные похороны…

— Все это верно, конечно, но… но это совсем другой случай.

— Почему ты так думаешь?

Домициан помолчал, на лице его отразились задумчивость и нерешительность.

— Я не могу дать тебе разумный ответ, просто я чувствую огромную разницу между шутками, ходившими о моем отце, и этими стишками. Над отцом посмеивались добродушно, в стиле древних. А надо мной издеваются, осыпая колкостями, похожими на удар кинжала исподтишка.

— Хочешь знать мое мнение на этот счет? Тогда слушай: ты не в ладах сам с собой и видишь свою внутреннюю борьбу, как отражение в зеркале, в поступках других людей. Ты глух к похвалам, а слышишь только насмешки и улавливаешь издевки над собой. Ты воспринимаешь своим обостренным слухом то, чего не слышит никто из окружающих.

Домициан взглянул на Марка Юлиана растерянно, как лунатик, наткнувшийся лбом на стену и внезапно проснувшийся.

— Что такое ты говоришь? Повтори еще раз!

— Я говорю… что все это всего лишь наваждение твоего собственного больного разума. Ты же знаешь философское учение о том, что вся жизнь человека представляет собой сон души, в котором он ведет спор со своей тенью; это учение разрабатывает одна из александрийских школ… правда, я не помню имя основателя этой школы.

— Значит, ко всем моим бедам прибавляется еще и эта напасть, — горько запричитал Домициан, склоняясь над своей чашей с вином. — Мои любовницы обрекли меня на муки, одна из них пытается забеременеть от меня, думая тем самым завладеть всеми моими чувствами, другая постоянно плачет, изматывая себя приступами ревности и угрожая отравиться. Так что мой врач втайне от них вынужден добавлять в еду одной — противозачаточное зелье, а другой — снадобье, нейтрализующее действие яда. А теперь еще начали распространяться слухи, что мою флегматичную, но непредсказуемую жену застали в спальне не только под ворохом одеял, но и под актером пантомимы Парисом! Скажи мне, как ты управляешься со своими женщинами? Я ни разу в жизни не слышал твоих жалоб.

Этот вопрос застал Марка Юлиана врасплох, и он ощутил сосущую пустоту под ложечкой. Его женщины? Их было немного, среди них благородные матроны и вольноотпущенницы. Он не давал им завладеть своей душой, хотя, может быть, это было и неправильно, во всяком случае Марк Юлиан часто ощущал тоску по душевному теплу. Но он не позволял себе сближаться с женщинами, поскольку всегда чувствовал близкое дыхание смерти, ведя опасную игру с Домицианом. Марк Юлиан стряхнул с себя оцепенение: он не хотел говорить с Императором на подобные темы.

— Относительно некоторых вопросов у меня до сих пор не сформировалось какого-либо определенного мнения, — ровным голосом ответил Марк Юлиан, всеми силами стараясь подавить то раздражение, которое вызвали у него слова Императора. — Поэтому я ничего не могу тебе сказать по столь щекотливому поводу. — И Марк Юлиан холодно взглянул в глаза Домициана. — Итак, я говорил с тобой о наваждении, об иллюзиях, которые рождает наше собственное воображение. Многое в жизни является такой иллюзией. Хотя многое в жизни и не является ею. Например, совершенно реальна смерть Юния Тертулла.

Воцарилась напряженная взрывоопасная тишина. Домициан глядел на Марка Юлиана затуманенным взором, не выдавая своих чувств.

— Вознесем за это благодарность мудрой Минерве, — негромко произнес он.

— Но ты должен знать, что Тертулл был достаточно умным человеком, и он не стал бы носить с собой повсюду такой опасный документ. Все это подстроено твоим доносчиком.

— Правда? — спросил Домициан, насмешливо вскинув бровь. — Многие верные мне подданные, обладающие острым умом, вовсе так не думают. А ты, Марк Юлиан, причисляешь себя к верноподданным гражданам?

Марк Юлиан не хотел оправдываться, проявляя тем самым свою слабость.

— Человеку очень трудно противостоять нападкам глупцов. Тертулл никогда не умел выступать с публичными речами, направленными против высоких персон, — это было совершенно не в его натуре.

Вместо ответа Домициан вынул одно из писем, которое пришло сегодня с дневной почтой, оно было написано собственноручно префектом гвардии. Император развернул его на полированной каменной столешнице.

— Я хочу, чтобы ты понял, Марк. Меня не волнует, поймут ли меня другие, но ты должен понять, — от тона, которым были сказаны эти слова, у Марка сжалось все внутри. Он заметил по выразительной интонации Домициана, что тот пытается убедить не столько его, сколько самого себя. «Возможно, он хочет уверить себя в том, что все еще находится целиком и полностью под моим влиянием, хотя это влияние, похоже, начало слабеть, — думал Марк. — И недалек тот день, когда мое слово ничего уже не будет значить для него».

— Это конфиденциальное письмо. Прочитай его.

Закончив чтение, Марк Юлиан сказал с прежней твердостью:

— Я не могу поверить в это.

Письмо обвиняло Тертулла в том, что он пытался подкупить преторианскую гвардию через одного из центурионов, обещая гвардейцам увеличить жалование вдвое, если они поддержат его попытку провозгласить себя Императором.

— Могу предположить, что центурион, через которого Тертулл якобы пытался купить гвардейцев, так или иначе связан с Вейенто — он его родственник, сторонник или любовник.

По выражению лица Домициана Марк Юлиан догадался, что попал в точку.

— Пусть даже так, но дело ведь не в этом. Сам Вейенто совершенно нечестолюбив.

— Неправда. Если бы он мог, он давно бы занял твое место.

— Два драчливых петуха, вот вы кто.

— Не надо оскорблять меня. Ты же помнишь, что он пытался убить меня, выдвинув несправедливое обвинение, а я сумел повернуть судебный процесс против него же самого. Не я зачинщик нашей вражды. Ты не должен больше слушать его. Вейенто обманул тебя — и подтолкнул невинного человека к самоубийству.

Неожиданно взгляд Домициана заволокли слезы, которые казались искренними. В этот момент он был похож на человека, раскаивающегося в своих поступках и страдающего от своей неправоты. Марк Юлиан поймал себя на мысли о том, что хочет верить Домициану, но он хорошо знал — Император искусный актер, мастерство притворства которого заметно выросло за последнее время.

— Ты меня принимаешь не за того человека, — проговорил Домициан голосом, полным стыда и раскаянья. — У нас полностью отсутствует взаимопонимание, а с этим трудно мириться.

И он усмехнулся, насмешливо глядя на Марка Юлиана, у которого от его ухмылки холодок пробежал по спине.

— Может быть, ты хочешь, чтобы я не мешал тебе и отошел в сторону, освободив место у кормила власти?

— О боги! На минуту я подумал, что в тебе возобладали разум и сострадание.

— Нет, ты, конечно, с удовольствием управлял бы мной по своей воле, если бы только мог. Но ты не можешь, как не могут и все остальные, тебе подобные, которые ежедневно плещутся в ванне, вспоминая смерть Сенеки, вскрывшего там себе вены. Но я научу тебя тому, как усыпить подозрительность моей натуры, раз уж ты не умеешь жить, не вмешиваясь в чужие дела. У меня есть для тебя поручение, которое я не могу доверить никому другому.

— Однако, что бы я ни сделал, все равно я не смогу усыпить твою подозрительность, — попробовал возразить Марк Юлиан, но Домициан пропустил его слова мимо ушей.

— Я хочу, чтобы завтра ты выехал в расположение военного лагеря Восьмого легиона. Официальной целью твоей поездки будет инспектирование новых баллист, — Марк Юлиан был известным авторитетом в области военной техники, он написал даже руководство по использованию в бою военных орудий; основываясь на его теориях, военные инженеры, по распоряжению Домициана, построили новый вид катапульт, имевших более значительный радиус обстрела, чем предыдущие образцы.

— Но истинной целью твоей поездки в лагерь, — продолжал Домициан, устремив тяжелый взгляд на Марка Юлиана, — будет наблюдение за поведением Регула. Он теперь превратился в командира, которого просто боготворят его солдаты…

Марк Юлиан испытал сильное разочарование, получив подобное задание. «Да, теперь я вижу, он совсем не изменился. Только припрешь его в угол доводами разума, как он тут же уходит от тебя и появляется снова, надев какую-нибудь новую маску. Я потерпел очередное сокрушительное поражение», — думал удрученный Марк.

— Я читаю все твои мысли, успокойся, речь идет совсем о другом, — продолжал Домициан. — Я получил ряд достоверных сообщений о том, что этот Регул накапливает оружие в одной заброшенной хаттской крепости, расположенной в горах над его военным лагерем. Эта хитрая ловкая бестия, похожая на скользкую коварную змею, вполне способна обратить тайком накопленное оружие против меня. Ты умеешь читать в человеческих душах лучше, чем все, кого я знаю. Понаблюдай за ним. Я хочу, чтобы ты тщательно осмотрел весь его лагерь, а также наведался в ту старую крепость.

— Предупреждаю тебя, что я не гожусь на роль доносчика.

— Неужели ты испугался, что хатты нападут на военный лагерь в то время, когда ты будешь там? Нет, никогда не поверю. Этого не может быть после того, как — я слышал — ты творил чудеса храбрости в северной Африке.

— Дело не в страхе, просто я думаю, что правда не понравится тебе, покажется слишком скучной. Ведь раскрытие заговора — вещь более увлекательная, чем сообщение о том, что никакого заговора нет и не было.

— Ну что ж, рискни в очередной раз наскучить мне своей правдой. Тебе не привыкать к этому.

Домициан позвонил в серебряный колокольчик, призывая одного из своих слуг. Неразбавленное вино слишком ударило ему в голову, и теперь он не мог подняться на ноги без посторонней помощи. За последнее время его крепко сбитая фигура обросла складками жира, и теперь необходимо было не менее двух слуг для того, чтобы поддержать его отяжелевшее тело.

Марк Юлиан был удивлен, что Домициан забыл свой ларец с эпиграммами: он действительно выпил лишнего. Марку показалось, что, взглянув на них еще раз, он может получить кое-какие важные сведения для себя или для тех, кто был под его покровительством. Может быть, в этих документах упоминается имя его друзей или клиентов, или имя автора, которого он мог бы предупредить о грозящей опасности.

— Господин мой, — обратился Марк Юлиан к удаляющемуся Домициану, опирающемуся на двух слуг, которые чуть не столкнулись с третьим, входившим в это время в комнату с сушеными фигами и миндалем на серебряном подносе, — можно я возьму эти сочинения и посмотрю их на досуге? Они, конечно, имеют такое же отношение к поэзии, как собачий помет к приготовлению пищи, но мне необходимо более подробно познакомиться со всей этой гнусностью.

— Только не забудь вернуть их мне, — отозвался Домициан, не скрывая своей радости от того, что, по его мнению, Марк Юлиан теперь в полной мере убедится в мерзкой сути стишков, которые ему приходилось терпеть. — Я надеюсь когда-нибудь своими глазами увидеть, как авторы будут жрать этот самый собачий помет.

* * *

Вернувшись в свои покои, Марк Юлиан до поздней ночи читал эпиграммы, заметив в конце концов, что Домициан собирал и хранил подобные сочинения со дня своего восшествия на трон. Он уже собирался ложиться спать, когда его взгляд привлекло начало одного из двухсот собранных в ларце свитков.

Этот свиток, написанный несколько лет назад, был исчерчен глубокими вмятинами, оставленными острием тростникового или гусиного пера. Похоже, Домициан писал какое-то срочное письмо или записку на очень тонком плохого качества папирусе, подложив под него этот свиток, на котором и остались следы. Марк Юлиан не сомневался в том, кто именно писал это письмо, почерк Домициана был слишком узнаваем. Заинтригованный, он стал пристально всматриваться в бесцветные буквы, выдавленные кончиком пера. Домициан написал слова: «Это наверняка…», а затем следовал список из шести имен, написанный сокращенно.

Когда он разобрал буквы третьего имени — «Терт», у него сжалось сердце. Марк Юлиан быстро зажег еще несколько ламп, чтобы лучше видеть. Затем он натер бумагу угольной пылью, на которой отчетливо проступили выдавленные буквы. Конечно, тем самым он испортил свиток, но Марк Юлиан от всей души надеялся, что пройдет немало времени, прежде чем Домициан заметит пропажу, и, таким образом, возможно, не свяжет кражу именно с ним, Марком Юлианом. Если же Император сразу же обнаружит пропажу, сообразительность Марка Юлиана поможет ему объяснить исчезновение рукописи.

В начале списка стояли два имени — это были имена Фабиана и Серена, смерть которых всегда казалась Марку Юлиану очень подозрительной. За ними следовало имя Тертулла.

То, что все три человека, открывшие таинственный список, были мертвы, не могло быть простым совпадением. И тем не менее несколько долгих минут Марк Юлиан боролся сам с собой, не желая делать напрашивающиеся выводы. Но в конце концов он не мог не признать, что перед ним обрывок письма, направленного какому-то тайному сообщнику — возможно, Вейенто или кому-нибудь из гвардейцев — с перечислением имен тех людей, которые должны умереть.

Внезапно Марк Юлиан почувствовал твердую уверенность в том, что не Вейенто, а сам Домициан затеял дело, в результате которого Тертулла обвинили в измене. Марк Юлиан живо представил себе тех безымянных помощников из простолюдинов, которых сообщник Императора мог подрядить на такое дело. Без сомнения, один из подручных, протиснувшись в толпе к Тертуллу, мог сунуть ему под одежду речь, составленную якобы им самим против Домициана. Через несколько минут после этого гвардейцы могли остановить Тертулла и, обыскав его, легко найти порочащий документ в складках тоги.

Два следующих слова были написаны очень неразборчиво. А последним стояло имя «Сатур», и снова сердце Марка Юлиана сжала ледяная рука ужаса. Сатурнин. Кто еще?

Мир потонул для него в море печали и страха Перед ним лежало неоспоримое доказательство предательской сущности Домициана. Марк Юлиан ужаснулся, сопоставив такие как будто искренние, чистосердечные признания собственной вины Императора с вот этим бесстыдным документом, свидетельствующим об умышленном убийстве шести человек. Это было непостижимо! Как могли уживаться в одной голове, в одной душе столь противоречивые мысли и чувства?

Этого человека надо было остановить. Пусть даже силой.

«Мы должны остановить его, иначе очередь в этом чудовищном списке дойдет и до нас, — думал Марк Юлиан. — Но зачем я взваливаю себе на плечи новое тяжкое бремя? Такое дело не по силам даже более влиятельным людям, стоящим у власти. Я не смогу обойтись без помощи единомышленников — но если я доверюсь ненадежному человеку, я погибну. Кроме того, такая задача невыполнима без поддержки Сената и преторианской гвардии. Но самое важное заключается в том, что мы не сможем ничего предпринять без утверждения наследника престола, причем такого, которого приветствовали бы единодушно и Сенат, и армия, и народ. Иначе вновь повторятся все те ужасы, которые повлекло за собой падение Нерона, и мир снова погрузится в пучину гражданской войны. Мне срочно надо начинать вербовать себе сторонников».

Марк Юлиан взволнованно ходил из угла в угол по просторному кабинету. Внезапно он остановился перед мраморным бюстом своего отца, который он привез с собой из Рима. Этой ночью казавшееся встревоженным мраморное лицо Сенатора, человека при жизни благонамеренного, не вселяло в душу Марка обычного успокоения. Старик, казалось, посмеивался над самонадеянностью сына, намеревавшегося обуздать тирана силой разума. Голову бюста все еще украшал уже засохший венок из полевых цветов, которым сын почтил память отца в день его рождения. Марк Юлиан осторожно снял венок и подобрал упавшие коричневые лепестки. Внезапно он вспомнил слова отца, сказанные ему много лет назад, в тот день, когда оба они вновь обрели друг друга после долгой разлуки: «Учись быть покорным… или ты погибнешь»

«Прости меня. Я всегда знал, что не смогу выполнить твой завет…»

Марк Юлиан невольно тронул амулет со священной землей, висевший у него на шее. Эта священная земля вернула когда-то ему отца. Держа в руке кожаный мешочек, Марк Юлиан задумчиво взглянул на пламя бронзовой лампы и сразу же ощутил необычный прилив сил и спокойствие, обретя ясность ума. Он заметил, что между двумя первыми смертями прошел целый год. Похоже, Домициан не спешил. Значит, у Марка Юлиана будет достаточно времени для того, чтобы составить план действий.

«Сейчас я нахожусь на границе мрака и света, пытаясь остановить безумца, действующего по не известным мне правилам игры — он одной рукой подписывает разумные законопроекты, а другой исподтишка совершает подлые убийства. Это ты, Домициан, взвалил мне на плечи столь тяжкое бремя. Ты — мой друг и кровавый тиран. Ты, который не сдержал ни одного данного мне обещания. Я думал, что смогу смягчить твои удары. И поначалу казалось, что у меня это выходит, но твои удары становятся все жестче, все подлее, так что вскоре я уже не мог увертываться от них. Отныне же я совершенно ясно вижу свой долг. Мне не остается ничего другого, как только пойти на твое убийство. Ты сам лишил меня выбора. Рано или поздно я расправлюсь с тобой. Я исполню долг, клянусь прахом отца!»