Прочитайте онлайн Несущая свет. Том 2 | Глава 22

Читать книгу Несущая свет. Том 2
2918+2458
  • Автор:
  • Перевёл: В. А. Суханова
  • Язык: ru

Глава 22

В то время как Домициан совершал жертвоприношение, далеко на севере к Деревне Вепря стягивались хаттские силы. На большом пространстве между местом, где совершался погребальный обряд с сожжением трупа на ритуальном костре, и усадьбой Ателинды расположились шатры из звериных шкур, которые разбили здесь прибывшие воины. Их было около восьмидесяти тысяч. Те, что расположились на возвышенностях, могли видеть далеко на юге клубы густого дыма, подымающегося столбами к небу и свидетельствующего о продвижении легионов в глубь хаттских земель и их беспощадности к местным жителям, — римляне сжигали все селения на своем пути и безжалостно убивали женщин, детей, стариков, резали скот Хатты знали о мощи римской армии, и поэтому в лагере царило подавленное настроение. Пока Домициан довольно равнодушно, как бы выполняя некую скучную формальность, приносил в жертву козу, хатты вели за собой в священные рощи своих лучших домашних животных — те, кто был богатым, вели волов и породистых лошадей, а люди победнее своих лучших овец и жирных откормленных куриц — дрожащими руками, сдерживая слезы, они приносили их в жертву богу Водану. И в то время как римляне, словно ушлые торговцы, заключали торговую сделку, выгодную для себя, со своими богами, хатты возносили Водану мольбы и горький плач, словно отчаявшийся обиженный несправедливостью слишком жестокого наказания ребенок — своему отцу. И в то время как выдающиеся римские стратеги, вооруженные книжной мудростью и расчетами, предсказывали свою победу с точностью до одного дня, хаттские священные жрицы, толкующие надвигающиеся события по шуму листвы и порывам ветра, слышали в шелесте священных вязов дыхание приблизившейся смерти.

Когда на землю опустились сумерки, повсюду запылали костры, на которых приготовлялась вечерняя трапеза. В этот момент воины, расположившиеся на склоне холма, вдруг разразились взволнованными криками, которым начали вторить местные собаки. Наконец и все остальные услышали приближающийся топот копыт.

С запада показался отряд всадников. Когда они уже мчались во весь опор, лавируя по петляющему проходу между шатрами, толпа узнала Витгерна, скачущего во главе отряда с высоко поднятым факелом в руке. И наконец воины заметили в середине отряда женщину в развевающемся сером плаще, с распущенными волосами, трепещущими на ветру, многие тут же вскочили на ноги и закричали ликующее приветствие, испытывая в душе огромное облегчение и радость:

— Дочь Ясеня! Веди нас в бой!

— Бальдемар жив! Мы будем отомщены!

Многие оставили уже всякую надежду на спасение, полагая, что отряд, посланный за Аурианой, попал во вражескую засаду. Когда тридцать всадников подскакали к каменному алтарю, вокруг которого собрались Священные Жрицы, и земля вокруг которого была влажной и красной от крови бесчисленных жертвенных животных, конь Аурианы поскользнулся в кровавой слякоти, и она неловко упала ему на шею, чувствуя досаду на себя и на зрителей. Но тут же она выпрямилась и, остановив серого в яблоках жеребца, спрыгнула на землю. По глазам встречавших ее воинов Ауриана поняла, что они видят в ней не хрупкое человеческое существо, а юную богиню Судьбы, воплотившуюся в образе девы. Она невольно обратилась мыслями к Децию, ей так не хватало сейчас его острого холодного, проникающего прямо в суть вещей взгляда.

«О Деций! Единственный мужчина, чьи ласки и прикосновения я узнала. Ты навсегда потерян для меня. Я бы отдала все драгоценности и золото своей семьи за то, чтобы снова хоть бы на один момент увидеть твою насмешливую улыбку. Как хорошо, что родилась Авенахар, плод нашего союза. Если бы не было ее, я, пожалуй, лишилась бы последних жизненных сил и просто умерла от тоски по тебе», — думала Ауриана.

Сейчас Ауриана мечтала только об одном — искупаться с дороги и лечь спать в каком-нибудь спокойном месте, но тут к ней подбежала Труснельда, крепко обняла и благословила, окунув палец в кровь жертвенного вола и начертив на лбу Аурианы рунический знак богини Фрии. С возрастом Труснельда становилась все более бесплотной, ее лицо истончилось так, что на нем оставались теперь только огромные прозрачные глаза, она была похожа на добрую сову.

— А теперь ты должна побыть со своим народом, — настаивала жрица.

Ауриана с трудом подавила свое раздражение и досаду.

«Как могут они так беспрекословно верить в мою святость, когда я сама явственно вижу свой позор и вину, шествующие за мной по пятам, словно тень? Я ведь с ног до головы запачкана кровью, поэтому боги отобрали у меня амулет со священной землей».

Ауриана очень устала и поэтому решила устроиться поудобнее: она сняла обувь и, как была босая, прошла сквозь толпу, чтобы найти место, где можно было бы присесть. Пока она шла, воины с суровым видом преграждали ей время от времени копьями путь для того, чтобы она простирала над ними руки и благословляла, передавая им часть своего боевого везения. Один раз Ауриана поймала на себе взгляд Зигреды, которая находилась среди Священных Жриц и участвовала в жертвоприношениях, жрица смотрела на Ауриану глазами, полными ненависти, потому что считала, что та будет непременно добиваться их с Гейзаром смерти, поскольку они в свое время беспощадно преследовали ее.

Продвигаясь дальше сквозь толпу, Ауриана больше уже не чувствовала своего усталого тела, ей казалось, что она превратилась в луч света, что от нее осталась только пустая оболочка, наполненная энергией и духом боготворящей ее толпы. Только острое покалывание в груди напоминало ей время от времени, что она все же существо из плоти и крови. Авенахар не прикасалась к ее груди уже десять дней, и Ауриана ощущала, как ее грудь съеживается и засыхает, словно жертва, попавшая в паучьи сети.

«Авенахар! Моя красавица… что это я? Неужели я схожу с ума, печалясь о высохшем в моей груди молоке больше, чем об ордах неприятеля, идущих на нас с юга? Нет, Авенахар, я возьму себя в руки и преодолею все трудности на своем пути. Я не хочу, чтобы ты жила в том страхе, в котором всю жизнь жила я сама. Скоро, очень скоро я вновь увижу тебя. Ты находишься в безопасности. Мы загоним римлян в ловушку — в одну большую охотничью яму, и когда этих вурдалаков пожрет огонь, я приду к тебе, возьму на руки и принесу домой. Это будет очень скоро, может быть, даже этим летом. Но почему, Деций, я вижу, как ты недоверчиво качаешь головой? Ты всегда был моим врагом! Ты всегда разбивал мой покой, лишал мою душу мира. О мой насмешливый возлюбленный, увидишь ли ты когда-нибудь свое дитя? Авенахар! Твое имя, словно петля, накинутая на мою шею, сдавливающая мне горло. Я не могу думать о тебе без слез…»

Когда Ауриана переходила от костра к костру, дотрагиваясь до боевого топора, клинка меча, копья, ей казалось, что она видит призраков: вот этот ребенок с сияющими круглыми очами, которого жена одного из воинов крепко держит в своих руках, — Арнвульф в день своей смерти, а вон та старая карга со злобным взглядом, близко сидящая у костра, в глазах которой танцуют язычки пламени, — Херта, шипящая свои неистовые проклятья. А вон те смутные лица на заднем плане — это сам Бальдемар, его многоликий призрак, плачущий от горя и жалости к ней и приказывающий ей убить себя. Жажда мести набрала в народе неудержимую мощь, превратившись в бурную реку, которую ничем нельзя было удержать. Ауриана поняла, что даже всемогущая Рамис не могла бы справиться с накопленной в душах хаттов жаждой мести.

Удаляясь все дальше и дальше от алтаря, откуда неслись теперь далекие монотонные звуки голосов жриц, бормочущих заклинания над кровью жертвенных животных, Ауриана припомнила врезавшиеся в ее память слова предостережения, произнесенные Рамис много лет назад: «Я вижу тебя в ожерелье из костей, в плаще из человеческой кожи. Иди же навстречу своей участи, Жрица Смерти…»

* * *

В полночь во дворе усадьбы Бальдемара состоялся военный совет. Вокруг костра, разожженного Зигредой, собралось пять наиболее почитаемых военных вождей хаттов и начали обсуждать способы и пути ведения боевых действий, с помощью которых они намеревались прежде всего одержать верх над изменником Одбертом. Зигвульф вышагивал размеренной важной походкой взад и вперед, сжав огромные кулаки, чуть ссутулив свои покатые плечи и раздраженно отпихивая путающихся под ногами собак. Ауриана сидела неподвижно, напряженная и настороженная, глядя немигающими глазами в огонь, она слушала вполуха, лихорадочно обдумывая и рассчитывая ходы предстоящей военной операции. Ателинда наблюдала за всем происходящим как бы со стороны, уйдя в молчание и прикрыв тяжелыми веками задумчивые глаза, светившиеся мыслью и терпением. Сколько бед, невзгод, роковых поворотов судьбы видела она в своей жизни. И если ей суждено увидеть последний трагический поворот, она встретит его не столько с ужасом, сколько с холодным безразличным удивлением.

Коньярик сидел, закинув за голову сцепленные руки, откинув свое длинное неловкое тело на щит, прислоненный к столбу. Казалось, его заботила только одна мысль — снова предстоит война, снова необходимо будет драться и проливать кровь. Планы же и военные расчеты как таковые его мало интересовали: он любил мирную жизнь и ее радости, во всяком случае всегда подчеркивал это. Рядом с ним лежал на спине Торгильд, пожевывая кончик своих длинных рыжих усов и устремив взор на почти уже округлившуюся луну, как бы ожидая от нее ответа на свои многочисленные вопросы. Оба они отчаялись в своих попытках отговорить Зигвульфа от намерения разделить войско пополам. Поэтому спор продолжал один Витгерн. Он то беспокойно расхаживал вслед за Зигвульфом, то замирал на месте как бы в отчаяньи, сложив руки и потупив взор. Он с пеной у рта спорил сразу на два фронта, отвергая оба плана, предложенных остальными участниками совета: ему казался проигрышным и план, предусматривающий выход в военный поход всех хаттских сил в Тавнские горы в тамошние крепости для того, чтобы, опередив Одберта, расположиться там и держать оборону от римлян, и план, заключающийся в разделении войска с тем, чтобы одна его половина выступила на юг навстречу римлянам, а другая ожидала Одберта, идущего с севера, для решающего сражения с ним.

Зигвульф в конце концов остановился и с досадой плюнул в костер из дубовых поленьев.

— Мы не можем повернуться спиной к этому проклятому богами мерзавцу, открыв ему свои тылы. Наши обозы и припасы станут легкой добычей. Почему вы все не хотите видеть это? По-твоему, Витгерн, он будет здесь через четыре или пять дней. Все правильно, вот я и советую встретить врага лицом к лицу в том месте, которое мы сами выберем для решающего боя.

Витгерн нетерпеливо взглянул на Ауриану, сердясь на нее за то, что та не помогает ему спорить с Зигвульфом. Но она все еще сидела совершенно неподвижно, уйдя в глубокое молчание, похожее на транс. Витгерн знал, что сейчас ее мысль лихорадочно ищет выход, словно живая стремительная лань в полной темноте. Витгерну внезапно припомнилось, что Бальдемар точно так же вел себя на военных советах. Он тоже уходил в свои мысли и погружался в молчание, пока другие спорили ожесточенно и нетерпеливо друг с другом, а затем, когда эти споры заходили в тупик, вождь наконец изрекал свое взвешанное решение. Причем всегда на фоне этого решения планы его соратников, из-за которых те только что ломали копья, выглядели по-детски смешными и несерьезными.

— А что, если наши силы, оставшиеся здесь, потерпят поражение? — проговорил Витгерн, как бы читая мысли Аурианы. — Одберт перешагнет тогда через трупы одной половины нашего войска, чтобы напасть с тыла на другую половину.

Говоря это, Витгерн бессознательно ласкал молодого пса, которого Зигвульф только что грубо отпихнул ногой, и благодарное животное лизнуло Витгерна в руку. Зигвульф резко повернулся к нему.

— Да как смеешь ты говорить такие слова!

— Да-да, Зигвульф. Поражение, — грустно повторил Витгерн, посверкивая своим единственным глазом. — Привыкай к звуку этого слова, бьюсь об заклад, ты еще не раз услышишь его. Неужели ты думаешь, что Одберт придет сюда без мощной поддержки? Он бы никогда в жизни не стал рисковать своей шкурой, если бы не считал, что ведет с собой достаточно воинов для того, чтобы уничтожить нас.

Взгляд Зигвульфа, который до этого имел выражение оскорбленного самолюбия, резко переменился и светился теперь угрюмым огнем. Витгерн видел у него такой взгляд только однажды — когда Зигвульф узнал о смерти Бальдемара. На несколько мгновений воцарилась полная тишина, в которой слышалось лишь потрескивание сухих поленьев в костре, и Витгерн почему-то как никогда остро почувствовал, что это горят остатки того, что некогда было могучим живым дубом, пожираемым теперь жадным огнем, оставляющим только легкую золу.

— Тогда мы должны позаботиться о том, чтобы погибнуть с честью, — наконец произнес Зигвульф голосом, в котором одновременно слышались уныние и ярость. — Давайте тогда открыто признаем то, что мы попали в когти хищного ворона. Но я не хочу позволять Одберту завладеть Деревней Вепря как военным трофеем без всякого боя. Ведь эта деревня — место рождения доблестного Бальдемара! И я не позволю поступать со мной, как с домашней скотиной, которую римляне гонят на бойню! — воинственный огонек вновь засиял в его мрачном взгляде. — Враг должен быть остановлен здесь. И я вызываюсь сам выполнить эту задачу со своей дружиной, если больше ни у кого из вас не хватает смелости поддержать меня в этом.

Витгерн вновь взглянул на Ауриану, удивляясь тому, что даже эти слова не вызвали в ней желания вступить в спор. Но, похоже, Ауриана находилась где-то далеко отсюда, полностью уйдя в свои думы.

— Речь здесь идет вовсе не о смелости, — возразил Витгерн, все еще более злясь на Ауриану за то, что она бросила его в этом споре, оставив один на один с Зигвульфом. — Все это тщеславная болтовня!

— А я чую, как от тебя просто воняет трусостью, — в сердцах бросил Зигвульф и повернулся к Витгерну спиной.

— Зигвульф, — резко вмешалась в их спор Зигреда. Она встала с дубового кресла, держа в руке маску вепря, которую надевала, когда зажигала костер. — Не произноси нечестивых слов!

С этими словами Зигреда бросила в костер веточку вербены, совершая обряд очищения после сквернословия Зигвульфа.

— Я не потерплю, чтобы слуги Водана учили меня, что и как мне говорить!

— Зигвульф, — это был голос Аурианы. Она взглянула снизу вверх на Зигвульфа, глаза ее полыхали огнем, лицо горело от жара исходившего от костра; казалось, что она только что пробудилась от сна. Все мгновенно обратились к ней, глядя на нее в полном молчании.

Зигвульф нахмурился, устремив на Ауриану нетерпеливый взор. Глаза Зигреды блеснули в свете костра, словно глаза ночного хищника, — она испытала приступ черной зависти от того, с каким вниманием и почтением все присутствующие моментально приготовились слушать Ауриану. Витгерн же ощутил наконец облегчение, радуясь, что Ауриана заговорила.

— Помните, ходили слухи, что на том пиру много лет назад, на котором Одберт хвалился убить Бальдемара, он до бесчувствия упился галльским вином? — произнесла Ауриана.

Зигвульф выразительно хмыкнул, как бы говоря: да, ну и что из этого?

Ауриана встала и подошла к Зигвульфу, который был на голову выше ее и казался рядом с ней буйволом, стоящим рядом с трепещущей ланью. Однако Витгерн подумал, глядя на них: «Ни у кого не вызывает никакого сомнения то, кого из этих двух человек племя признает военным вождем и с чьим мнением будет считаться».

— Зигвульф, ты останешься здесь, — негромко произнесла Ауриана, — но мы не должны понести потерь, поэтому ты убьешь Одберта и всех его дружинников — всех до одного человека.

Зигвульф свел на переносице черные косматые брови и проворчал что-то нечленораздельное, что должно было означать удивление и внимание.

— Мы снесем свой лагерь и приведем его в такой вид, как будто все мы впопыхах бежали на север, — продолжала Ауриана. — Одберт ненавидит Деревню Вепря лютой ненавистью, потому что, по его мнению, это селение — гнездо всех его врагов. Он непременно захочет выместить свое зло, отомстить хотя бы пустым стенам. Но сначала, конечно, он обшарит все в поисках добычи.

Ауриана вновь повернулась к костру, поплотнее закутываясь в плащ от студеного ночного ветра.

— Мы оставим здесь достаточное количество зерна и съестных припасов, чтобы они могли привлечь его внимание. Он наверняка подумает, что мы пришли в такой ужас, узнав о его приближении, что не успели даже погрузить свои запасы на повозки. Я прикажу Ромильде достать галльского вина, на это ей потребуется не более двух дней. Хотя нам придется дорого заплатить за него, но ничего не поделаешь, это необходимо будет сделать. Мы оставим в кладовых столько мехов с вином, сколько необходимо для того, чтобы напоить допьяна две тысячи человек. Витгерн, ты умеешь делать такого рода подсчеты и потому скажешь мне какое же количество вина мы должны приобрести. Я не сомневаюсь, что дружинники Одберта сразу же накинутся на выпивку, они не умеют ждать, у них нет никакой дисциплины. Кроме того, они непривычны к такому крепкому хмельному напитку, поэтому вскоре потеряют всю свою боеспособность. Возможно, нам следует также добавить в вино сонного зелья…

— Но это же нечестно, — вмешался Зигвульф, однако в глазах у него горел живой интерес. — Одберт должен умереть от меча, а не от яда.

— Вот ты об этом и позаботишься, Зигвульф. Ты будешь поджидать удобного случая в укрытии за горным кряжем Куницы. Твой противник скоро впадет в такое невменяемое состояние, что тебе вовсе не понадобится половина нашего войска, ты вполне управишься со своей дружиной. Я двинусь в поход со всем войском на рассвете. В тот день, в который, по нашим предположениям, Одберт должен явиться сюда, наступит полнолуние, а это значит, тебе вполне хватит света для того, чтобы убить две тысячи лежащих на земле, мертвецки пьяных вражеских воинов.

Зигвульф широко ухмыльнулся и в его черной колючей бороде блеснули белые ровные зубы. Ауриана знала, что ему понравится та особая роль, которую ему предстояло сыграть и прославиться тем самым среди соплеменников.

— Клянусь богинями Судьбы! — воскликнул он радостно и хлопнул Ауриану по спине с такой силой, что она чуть не упала в костер. — Этот подлый нидинг на этот раз не избежит смерти!

Ауриана выдавила из себя слабую улыбку, но глаза ее оставались грустными.

Она приказала вынести кубки с лучшим медом для того, чтобы выпить за этот план. Несколько позже Витгерн сказал Ауриане, понизив голос так, чтобы его кроме нее никто не слышал:

— Не нравится мне все это. Ведь усадьбу Бальдемара могут снова сжечь.

Ауриана взглянула на дом, который притаился в темноте, похожий на огромное добродушное животное, и почувствовала смутно в глубине души, что видит его в последний раз.

— Меня это не очень огорчает, Витгерн. С тех пор, как римляне спалили нашу старую усадьбу и была построена вот эта, я всегда ожидала, что рано или поздно и она погибнет в огне, — произнесла Ауриана и оборвала себя. — Нет, конечно, все это не совсем так, как я говорю. Частица моей души будет оплакивать этот дом — но только малая частица. Рамис как-то сказала, что в происходящих переменах слышно биение живого сердца Фрии. И мне так хочется жить правдой этих слов и дышать ею, но эта правда пугает меня. Я успокаиваю себя тем, что, когда свершится священная месть над Одбертом и мы увидим его поверженный труп, тогда мы забудем сожженную врагами усадьбу Бальдемара.

Витгерн кивнул. Он заметил, что в глазах Аурианы блеснула набежавшая слеза, и дружески обнял ее за плечи, а она склонила свою голову к нему на грудь. К досаде Витгерна близость Аурианы, запах полевых цветов, исходивший от ее волос, вновь пробудили в нем хорошо знакомое мучительное желание. Чуть не плача, Витгерн усилием воли подавил свои несбыточные мечты.

* * *

На рассвете следующего дня хаттское войско выступило на юг. Во главе его скакала Ауриана, держа в руках боевой штандарт — кошачий череп на высоком древке. Рядом с ней скакали Витгерн, Коньярик, Торгильд и дюжина боевых прославленных соратников Бальдемара. За ними двигались Священные Жрицы в серых плащах с оружием в руках, предводительствуемые Главными Жрецами и Жрицами многочисленных священных рощ. Только Зигреда и Груниг скакали верхом, остальные шагали пешком, среди них была и Фастила. Одежда жриц и жрецов была подпоясана для того, чтобы им легче было передвигаться, единственное оружие их составляли деревянные копья с закаленными на огне остриями. За этим священным воинством шагало остальное войско, разбившись на отдельные неравные части. Воины шли, разделившись на дружины и свиты отдельных больших и малых вождей, а независимые воины разделились по родам. Многих сопровождали жены, отправившиеся в военный поход для того, чтобы врачевать раны, а также подбадривать своими неистовыми криками родичей на поле битвы. Позади всех двигался обоз Ромильды с запасами питания. В одной из повозок сидела Суния, которая теперь была женой воина и ждала ребенка. Когда повозку начинало трясти и подбрасывать на камнях, она проклинала все на свете и особенно свою судьбу дочери Ромильды, ответственной за военный обоз. На другой повозке находилась сейчас скрытая под медвежьими шкурами катапульта, захваченная много лет назад у римлян. Те же соплеменники, которые были слишком стары или больны для участия в военных действиях — среди них брат Бальдемара, Тойдобальд, его сестра Сисинанд и Ателинда с домочадцами — шли вместе с войском в течение трех дней, а затем распрощавшись с родичами, повернули на восток к горной крепости Тавна, названной Пятью Родниками, которая находилась вдали от предполагаемой линии фронта.

Нескоро узнают они о том, чем закончилась военная операция против Одберта, выполнять которую было поручено Зигвульфу. Две фазы лунного цикла должно миновать. Когда войско достигло Тавнского хребта, воины заняли три горные крепости, расположенные на вершинах на одной линии. Третью часть всей своей армии Ауриана оставила в мрачной, населенной духами срубленных деревьев и замшелых валунов крепости, построенной в незапамятные времена каким-то неведомым, давно забытым племенем. Она стояла прямо на пути Восьмого легиона Августина, который — по донесениям разведчиков — упорно прорубался в этом направлении сквозь густой лес. Военный совет хаттов пришел к заключению, что пока следовало оставить в стороне военные лагеря Двадцатого и Четырнадцатого легионов, которые продвигались по открытой местности. В случае, если засада окажется удачной и в нее попадется Восьмой легион, хатты намеревались двинуться дальше, переходя из одной горной крепости в другую, двигаясь вдоль хребта Тавнских гор и подкарауливая приближающегося несколькими потоками противника. В ходе своего продвижения хатты планировали устраивать засады, высылая лазутчиков на разведку для того, чтобы уточнять местонахождение римских частей.

Теперь Ауриана поняла, почему римские легионы действовали так агрессивно, с таким необычным напором: незнакомая чужая земля пугала солдат и им было необходимо как можно быстрее сделать просеки для дорог, возвести крепости, а затем, опираясь на них, начать активные боевые действия. Римские форты вырастали из-под земли, словно ядовитые мухоморы после дождя. Бесконечные просторы непроходимого девственного леса открывались жадным глазам иноземцев. Дикую свободу этих первобытных земель они пытались подавить и растоптать, связав ее туго веревками дорог, огласив чащи необитаемого леса грубыми криками на чужом языке. Надвигавшиеся мощной волной потоки римских легионов были похожи на ненасытную машину смерти, на пасть, полную острых клыков, которая перемалывала и поглощала хаттские селения. Прогуливаясь ночью по валу крепости, Ауриана слышала в своем воображении плач погубленных римлянами детей, призраки которых как будто витали над хаттским военным лагерем, требуя отмщения.

Ожидая подхода римского легиона, хатты вели суровый образ жизни в своем военном лагере, питаясь очень скудно, располагаясь на ночлег под открытым небом или под натянутыми навесами, которые не спасали от холода. По утрам они метали копья в мишени, которыми служили столбы. Вечерами рассказывали друг другу разные истории и легенды, чтобы отогнать свой страх перед неизвестностью и грозным противником. Ауриана распорядилась, чтобы старую катапульту привели в боевую готовность, и приписанные к ней стрелки тренировались каждый день в стрельбе. Сама Ауриана ежедневно проводила тренировочные поединки, выбрав своим партнером Витгерна, они сражались увесистыми деревянными дубинками. Когда воины собирались у котлов, чтобы поесть, Ауриана подходила к кострам и разговаривала с ними, ободряя и успокаивая своих соплеменников.

В один из таких дней в расположение крепости явился кузнец по имени Уннан, принесший мрачную весть. Ауриана встретила его в каменном помещении, встроенном в северный вал крепости, там она обычно принимала гонцов и явившихся с донесениями разведчиков. Уннан стоял перед ней, переминаясь с ноги на ногу и чувствуя себя очень неловко, наконец он скрестил руки на груди, пытаясь спрятать свои неровно обломанные, черные от грязи ногти. Заметив его возбужденное состояние, Ауриана приказала принести кузнецу кубок крепкого меда.

Уннан поведал ей, что в последнюю четверть луны, в то призрачное время, когда ночь особенно темна, в его одиноко стоящую усадьбу прискакал какой-то всадник.

— Он окликнул меня по имени таким жутким голосом, что от его звука у меня мурашки по спине побежали и волосы встали дыбом. А я ведь не робкого десятка, поверь мне.

— Ты выглядишь храбрым молодцом, — заверила его Ауриана.

— Он сказал, что хочет подковать свою лошадь! И это в такой неурочный час, да к тому же в такое время, когда началась война! Я спрятался внутри дома, не зажигая огня, решив, что он в конце концов подумает: в доме никого нет… Пойми меня, моя госпожа, я ведь живу один на отшибе, а на дворе стояла жуткая пора, когда даже самый храбрый человек обходит стороной места погребений и могильных курганов. Но этот всадник, должно быть, видел сквозь стены. Он ждал очень долго, и я в конце концов не выдержал и открыл дверь. И сейчас же порыв ветра чуть не сбил меня с ног. Я увидел стоящего перед собой человека невероятно высокого роста, он был одет в черный плащ, полы которого мели землю. Лица его я не мог разглядеть, потому что он стоял спиной ко мне, успокаивая лошадь. Внезапно я заметил, что его конь не был обычным смертным животным. Он был громадный, с копытами, имевшими размер средней бадьи, и глазами, горевшими, словно огни факелов в руках охотников-загонщиков, бредущих через лес. Он был не просто вороной, а чернее мрака пещеры в безлунную ночь. На незнакомце была… широкополая шляпа.

При этих словах Ауриана замерла, ощущая такой ужас, как будто в затылок ей дышал злой призрак.

— Да сохранят нас боги! — воскликнула она тихо. У нее не было сомнения, что этим ночным гостем являлся сам Водан, принявший облик смертного человека.

— Незнакомец поднял руку и ветер утих. Затем он повернулся, чтобы взглянуть на меня. Я набросил плащ себе на голову, испугавшись его страшного лица, которое успел увидеть лишь мельком. Но и этого хватило мне для того, чтобы смертельно испугаться. У него была мертвенно-бледная кожа, как у прокаженного… Один глаз горел яростным огнем, а другой зиял черной пустотой.

— И… и что он сказал? — прошептала Ауриана, чуть дыша.

— Он выдохнул одно лишь слово глухим голосом, похожим на порыв ветра, голосом, которым говорят мертвые в царстве теней: «Жертву». Вот что он сказал. Что все это может означать?

— Он требовал жертву, — медленно проговорила Ауриана. Рассказы о том, что сам Водан является в начале войны какому-нибудь кузнецу передавались из уст в уста, Ауриана слышала их с детства. Однако в этих рассказах бог ничего не требовал, а наоборот, обещал быструю славную победу. То, что произошло на этот раз, было необычным и тревожным.

— Уннан, поклянись своим копьем, что ты никому не скажешь об этом, — произнесла Ауриана, стараясь превозмочь дрожь в своем голосе.

Когда Уннан ушел, Ауриана вскочила на своего жеребца и поскакала за ворота крепости; в угрюмом молчании, мчась во весь опор, она миновала озадаченных часовых и понеслась дальше на север по тропе, ведущей в сырую от дождя рощу священных вязов. Здесь она упала на колени и начала горячо молиться Фрии, прося ее помочь растолковать значение слова, произнесенного Воданом.

«Что могло нарушить равновесие между видимым и невидимым миром? Что вывело из себя бога Водана, какой жертвы требует он? Неужели мы принесли ему в последнее время мало жертв?»

Но смысл этого слова так и остался для Аурианы тайной, ей не удавалось разгадать ее ни в часы бодрствования, ни во сне, хотя слово «жертва» постоянно звучало у нее в голове, она слышала это слово и в шорохе сосен, и в жалобных криках козодоев, летящих в хмуром, затянутом тучами небе.