Прочитайте онлайн Несущая свет. Том 1 | Глава 9

Читать книгу Несущая свет. Том 1
3918+2588
  • Автор:
  • Перевёл: В. А. Суханова
  • Язык: ru

Глава 9

Лето, словно роскошный цветок, постепенно увяло, и началась пора листопада. Когда в северных лесах уже во всю свирепствовал порывистый осенний ветер, срывая последнюю листву с полуголых деревьев и готовя землю к приходу жестоких холодов, под небом юга, где господствовал более мягкий климат, в столице Империи дули совсем другие ветра, сгущая тучи над головой Марка Аррия Юлиана-младшего, бывшего раба Эндимиона. Эти последние, омытые кровью дни правления Нерона сулили ему потерю всего, что он так неожиданно обрел десять лет назад. Ему грозил суд, обвинение в измене, гибель всей его семьи и собственная позорная смерть.

Первые дни юного Марка, проведенные в особняке на Эсквилинском холме, были исполнены для него такого восторга, который, пожалуй, мог испытать только слепой человек, внезапно обретший зрение. Эндимион получил теперь доступ к тому, о чем всегда мечтал, — в его распоряжении были отныне целые библиотеки, наполненные трудами философов разных школ, любые книгохранилища и читальные залы города, не говоря уже о знаменитой, обширной библиотеке его отца. Он глотал с наслаждением изголодавшегося человека книгу за книгой, знакомясь со многими новыми науками — начатками геометрии и гармонии, теориями халдейских астрономов, историей великих народов, начиная с древнейших мифических времен. Он уходил с головой в такие специальные науки, как законы архитектурной симметрии, искусство авгуров, учение о закономерностях расположения храмовых построек, форумов, а также об устройстве акустических эффектов в театре. Он знал теперь наизусть целые куски из произведений греческих и латинских поэтов, и вместе с тем мог часами цитировать какой-нибудь труд по военному искусству, трактующий о различных тонкостях ведения боевых действий — от военных хитростей до регулировки катапульты. Когда он подрос и превратился в юношу, он смог отправиться в Афинскую Академию, чтобы прослушать лекции величайших поэтов своего времени, последователей Платона и Эпикура. После этого он поехал в Александрию, чтобы изучить там анатомию человека и получить углубленные познания в области тайных наук, связанных с культами луны и звезд. Возвратившись домой, Марк засел за изучение римского гражданского права, поскольку в обществе считалось, что для продвижения по служебной лестнице государственному чиновнику требовались знания профессионального адвоката. С этой же целью Марк посещал самую знаменитую в городе школу риторики, где его речи получили столь высокую оценку, что даже учителя из других, соперничающих, школ приходили послушать его. Когда Марку исполнился двадцать один год, его трактат, направленный против материалистического учения философа Демокрита, был зачитан во Дворце Императоров в присутствии самого Нерона и получил распространение среди учащихся школ, изучающих естественные науки. Все его учителя и наставники в один голос заявляли, что он обладает потрясающей памятью, необычайной работоспособностью и блестящим умом, так что к двадцати пяти годам Марк был уже столь же знаменит своей ученостью, как Сенека в свои молодые годы.

Почти все это время Марк Аррий Юлиан-старший провел вдали от дома, занимая пост Военного Правителя в крепости Могонтиак в Верхней Геомании, и Диокл, управитель усадьбы, который заботливо присматривал за мальчиком, регулярно писал отцу об его успехах. Когда Марк превратился в юношу, письма Диокла стали пестреть перечислением различных опасных выходок юного Юлиана: он устраивал у себя чтения трудов философов, запрещенных Императором или отправленных им в ссылку, его посещал также «подлый люд из самых низких слоев общества, который он называл своими друзьями». Марк, как подозревал Диокл, состоял кроме того в связи с наложницей одного из самых влиятельных военачальников Империи, вольноотпущенницей, женщиной зрелых лет, которая была значительно старше юноши и славилась своим умом и ученостью намного больше, чем своей красотой. «Да как он может без омерзения смотреть на столь вульгарную особу, — жаловался Диокл, — будучи помолвленным с Юниллой, целомудреннейшей и прекраснейшей девушкой Рима?» «Марк, — писал в другом письме честный домоправитель, — по существу прогнал из дома своего наиболее знаменитого учителя, греческого историка Архия, который был оскорблен словами юноши о том, что бог этого славного ученого мужа — Александр Македонский — был будто бы никем иным, как в высшей степени удачливым убийцей и вором. Кроме того мальчик привел в ярость другого учителя, филолога Антигоноса, доказывая ему, что грубые варварские языки народов Галлии и диких племен Германии по своей форме родственны латинскому языку!»

Страх Юлиана-старшего за сына особенно возрос после того, как Марк оставил изучение философов, пользующихся в римском обществе всеобщим уважением — таких, например, как представителей трезвого и благоразумного стоицизма, популярного при дворе Императора, — и сосредоточил свое внимание на эзотерических дисциплинах, слишком сложных и мистических для сформированных греческими учителями вкусов римской аристократии, и потому опасных для общественного порядка. Однажды Диокл случайно увидел, как Марк поднялся среди глубокой ночи и отправился куда-то с лампой в руках; слуга последовал за ним. Если юноша шел на любовное свидание, то Диокл хотел, по крайней мере, удостовериться в том, что его избранница — благородная девушка или приличная замужняя матрона, а не какая-нибудь уличная проститутка или цирковая акробатка. Во всяком случае, отец мальчика наверняка захочет знать такие подробности из жизни сына. Но Марк, оказывается, крался в библиотеку, как будто это была его единственная любовница, мысль о которой не давала ему покоя ни днем, ни ночью. На рассвете Диокл обнаружил юношу спящим за столом, на котором лежали стопки книг. Это были списки с трудов Пифагора, трактующие о переселении душ; сочинения Изодора, пафос которых был направлен против каждого, — будь то царь или император, — кто присваивает себе право властвовать над другими людьми; а также книги Аполлония Тианского, обличающие жертвоприношения животных в храмах, — одним словом, это были возмутительные книги, чтение которых не приветствовалось сильными мира сего. Диокл был поражен своим открытием ничуть не меньше, чем если бы узнал, что Марк якшается с самыми грязными проститутками города.

А затем, к ужасу отца, выходки Марка стали приобретать все более скандальный характер. В одном из первых гражданских судебных процессов, в которых юный Марк выступал в качестве адвоката, (он защищал одного вольноотпущенника, обвиненного в краже нескольких мешков зерна из правительственных амбаров во время суровой зимы, когда ощущалась нехватка хлеба) Юлиан-младший в своей заключительной речи упомянул о недавнем прибытии в Рим из Александрии судна с зерном, заявив, что оно вовсе не было нагружено пшеницей, до крайности необходимой городу, а привезло морской песок для арен, где выступали личные борцы Нерона. «Слова молодого безумца чуть не вызвали хлебный бунт в Риме, — писал Диокл Юлиану-старшему, — люди говорят о твоем сыне: «То, что другие выцарапывают на стенах тайком под покровом ночи, Марк Аррий Юлиан говорит громко, во всеуслышанье рядом с Дворцом Императора».

Но самым возмутительным по мнению Диокла было то, что молодой человек начал открыто посещать лекции философа-киника Изодора, нищего уличного бродяги, не имеющего ничего за душой, кроме тех вонючих лохмотьев, в которые он был одет. Эти лекции проходили прямо на улице, так что присутствие Марка не могло не остаться незамеченным. Диокл старался убедить Юлиана-старшего в том, что его сын собирается отказаться от всякой собственности и уйти из дому голым и босым за этим Изодором, чтобы спать, как и он, под мостами и питаться фруктами, случайно упавшими с тележек торговцев. «Ты должен немедленно вернуться домой! — писал встревоженный Диокл Юлиану. — Если ты не хочешь довольствоваться мыслью о том, что вытащил однажды этого мальчишку из одной выгребной ямы только для того, чтобы он через некоторое время попал в другую».

Военный Правитель пытался отказаться от своего поста в Германии, мотивируя это тем, что должен присматривать за своим взрослеющим сыном в Риме. Но военные советники Нерона, как всегда, не пустили его в отставку, поскольку войско союзных германских племен, предводительствуемое вождем Бальдемаром, все еще угрожало границам Империи. Кроме того сам Нерон ненавидел Юлиана-старшего и не хотел его присутствия в столице, подозревая, что старый Юлиан точно так же, как когда-то Сенека, упрекает его в душе за разгульный образ жизни.

Когда для молодого Марка подошло время военной службы, необходимой для дальнейшей карьеры, — сыновья Сенаторов имели обыкновение служить в течение двух лет трибунами в армии, чтобы на себе испытать армейские порядки, — он вызвался отправиться в один из легионов, дислоцированных в Египте. Юлиан-старший сразу же понял, в чем тут дело: его сын не желал участвовать в военных действиях, а Египет был местом стабильного мира. Диокл однажды цитировал ему в письме слова, которые юный Марк написал в одном из своих школьных сочинений: «Нет никакой разницы между захватом соседней страны и захватом дома соседа».

Поэтому отец решил по-своему распорядиться судьбой своего непокорного сына, он устроил так, что того отправили в Северную Африку, в провинцию Нумидия, где проходила очень неспокойная граница Империи с землями кочевников, постоянно совершавших набеги на римские поселения. Несмотря на все свое отвращение к войне, Марк проявил себя в армии с лучшей стороны, это Юлиан-старший должен был признать. Он заслужил высокую похвалу, как от своего командира, так и от рядовых солдат; сослуживцы считали, что именно он спас однажды целый гарнизон одной из крепостей, расположенных в пустыне, своими быстрыми умелыми действиями во время неожиданного ночного нападения отряда кочевников, причем дело тогда дошло до рукопашного боя, в котором Марк отлично проявил себя. Однако военная служба никак не повлияла на еретические умонастроения молодого человека, и Юлиан-старший продолжал беспокоиться по поводу страстной тяги своего сына ко всему возвышенному и лишенному практической пользы. И вот однажды он узнал из письма своей сестры Аррии, что Марк избран в Сенат — на одну из самых незначительных должностей, но все равно ему была оказана беспрецедентная честь, потому что молодому человеку не исполнилось еще тридцати лет. Однако выборы не обошлись без скандала: малочисленная, но шумная группа противников объявила во всеуслышанье, что Марк вовсе не является сыном Сенатора, что в действительности он Эндимион, уличный мальчишка без роду и племени, которого старый Юлиан принял в свой дом, умыл, одел и дал образование.

«Я счастлив, что ты наконец-то решил начать достойную жизнь, — писал Правитель своему сыну. — Философия должна помогать человеку жить, а не заменять собой саму жизнь».

Но его радость была преждевременной.

Как-то в начале месяца мая — в тот год, когда войско Видо, укрепленное Юлианом-старшим римскими вспомогательными отрядами, потерпело поражение от воинов Бальдемара — молодой Марк Юлиан стоял на ступенях храма Минервы вместе с уже совсем дряхлым Лукой, который, несмотря на свои многочисленные недуги, был все еще жив. Они слушали одну из зажигательных речей Изодора, направленных против непорядков в столице.

Изодор говорил перед толпой в несколько сотен человек, среди которых были любопытные учащиеся римских школ, праздные прохожие, а также торговцы и ремесленники, принесшие в этот час свои дары в храм. Внизу у подножия храма катили по улице тележки цветочников, радующие глаз своим ярким пестрым товаром, а мягкое послеполуденное солнце играло бликами на бронзовых статуях, расположенных высоко на крышах храмов и правительственных зданий; бронза пламенела и слепила глаза, сливаясь в один льющийся золотой поток. Страстный голос Изодора перекрывал монотонное бормотание жриц, произносящих нараспев таинственные гимны внутри храма, а также крики торговцев рыбой на улице внизу.

Тело Луки было скрючено тяжелыми хворями, руки дрожали; сопя от напряжения, он опирался на сучковатую палку. Вообще-то старик не питал особой любви к философам, но поскольку с возрастом почти ослеп и страдал старческими провалами памяти, он теперь, как за последнюю соломинку, держался за Марка, следуя за ним всюду по пятам, как будто в нем отныне заключалась вся его жизнь. Что же касается Марка-младшего, то он уже был достаточно взрослым, чтобы без труда разбираться во всех условностях и порядках, царивших в среде римской аристократии, к которой сам теперь принадлежал. Он был довольно красив, но не броской красотой Аполлона со скульптурных изображений римских ваятелей. Нет, красота Марка не бросалась в глаза, и источником ее были не только правильные черты его мужественного лица, но и душа молодого человека. Его крепкое мускулистое тело было одето в льняную тунику и серый плащ, накинутый с небрежным изяществом. Его внешность не пострадала от нескольких лет суровой, полной лишений жизни, проведенной в пустыни. На нем не было никаких украшений, кроме простого золотого кольца — знака избрания в Сенат. Ничто в его облике не свидетельствовало о том, что он жил когда-то совсем другой жизнью, вдали от библиотек и торжественных колоннад. Но в его горящем взоре, готовом вспыхнуть ярким бешеным огнем при виде любой несправедливости, угадывался все тот же неукротимый Эндимион.

Марк прикрыл рукой глаза от солнца и вдруг увидел, как в темном дверном проеме храма Минервы, расположенном на пятьдесят ступенек выше того места, где стоял Изодор, сквозь дымку от благовонных курений блеснул стальной клинок. Мышцы молодого человека напряглись как перед боем.

«Никто не ходит в храм вооруженным. Никто, кроме тех, кому это приказано человеком, считающим себя выше богов», — подумал Марк.

— Лука, — произнес он, понизив голос, — у дверей храма стоят преторианцы[12].

Тихая паника охватила старика, он вцепился одной рукой в руку Марка, а другой начал нервно поправлять прядь серебристых волос, упавшую ему на глаза и похожую на лошадиную челку.

Изодор тем временем продолжал метать громы и молнии, словно драматический актер в финальной сцене трагедии.

— Таковы тяжкие недуги нашего города! — вещал он. — Посмотрите, как живут люди вокруг вас! Тот, кто не чахнет в тупом праздном безделье, от которого, кажется, и улитка сгорела бы со стыда, — тот изводит себя сумасшедшим, напряженным, неестественным трудом — он диктует распоряжения даже за едой, он не спит от тревоги, что сделал за день меньше, чем его сосед! Оглянитесь вокруг, люди, и вы увидите такое тщеславие и амбиции, которые не снились и богам! Вы увидите алчность, позорящую человечество! Наш дом рушится, убивая своих обитателей! И если его возведут вновь по тому же самому плану, он вновь рухнет и вновь убьет всех жильцов!

— Лука, — горячо зашептал Марк, — они показались на пороге. Они пришли, чтобы арестовать Изодора. Его надо предупредить. Оставайся здесь… если мне удастся увлечь философа за собой в толпу, они, может быть, потеряют его из виду.

— Что?! Нет! Не делай этого, ты с ума сошел!

— Возможно, так оно и есть, — отозвался молодой человек и начал быстро и сосредоточенно прокладывать себе дорогу сквозь толпу зевак.

— Не оставляй меня здесь одного! — взмолился Лука, охваченный детским испугом, и уцепился за руку Марка, почти повиснув на ней.

Марк протащил его немного за собой, но потом повернулся и мягко тронул старика за плечо.

— Лука, оставайся здесь! Если арестуют меня, со мной ничего не случится, а тебе не поздоровится!

Луку, как вольноотпущенника, в случае ареста могли подвергнуть жестоким наказаниям, от которых закон освобождал сословие Сенаторов. Но когда Марк попытался продолжить свой путь, Лука, поколебавшись одно мгновение, решительно двинулся следом своей ковыляющей походкой, помогая себе палкой, на которую он опирался и которой одновременно разгонял народ, прокладывая себе дорогу.

— …собак в цирке дрессируют, обучая ходить на задних лапах! — не умолкал Изодор. — А людей во Дворце учат ползать на брюхе! Богатые ходят по улицам в сопровождении многочисленной свиты в сто и более человек, которые перегораживают улицу так, чтобы бедным не пройти-не проехать, — зачем? Только для того, чтобы люди из свиты аплодировали каждому произнесенному ими слову!

Изодор был похож на маленькую обезьянку с яркими близкопосаженными глазками, а его язвительный голос походил на свист кнута, которым секут бестолковых рабов. Когда Марк уже подобрался довольно близко к оратору, десять преторианцев начали твердым решительным шагом спускаться по ступеням каменной лестницы, их красные плащи развевались на ветру, доспехи зловеще поблескивали. Собравшиеся люди были слишком увлечены речью Изодора и ничего не замечали вокруг.

— … мы стараемся заполнить каждый час своей жизни заботами и хлопотами, а в конце дня подводим его итоги, спрашивая себя, сделали ли мы сегодня больше, чем вчера? Как будто именно это приносит душе мир и покой! — продолжал Изодор, слегка покачиваясь на месте, как будто впав в транс от собственных слов. — Мы никогда не вкушаем зерен, взращенных и собранных нами самими. Как много посторонних людей, как много стен стоит между нами и первозданной природой! Может быть, здесь кроется причина того, что на свет появляются гнойники и язвы, подобные Нерону, и несчастья со всех сторон окружают нас?

«Вообще-то, — подумалось Марку, — кинику просто жизненно необходим такой Император, как Нерон, — хотя бы для того, чтобы можно было презирать его. Однако Изодор действительно высказывает свои сокровенные мысли, а человек должен иметь право говорить то, что думает, не опасаясь быть казненным за это».

— Марк, не надо! — кричал Лука старческим дребезжащим голосом. Гвардейцы были уже совсем близко.

Когда Марк подошел вплотную к Изодору и остановился ступенькой ниже, он негромко обратился к оратору.

— Оглянись назад, добрый человек! За тобой идут. Спасай свою жизнь!

Изодор бросил на Марка короткий беглый взгляд, и взор его тут же застлала пелена; Марк понял, что увлекшийся философ не видит его.

— И кто сказал, что одни почему-то должны быть внизу, а другие наверху? — продолжал Изодор, и голос его дрогнул, как будто он заговорил о чем-то священном для него. — Однако, вы можете возразить мне, что так, мол, было всегда. Кто-то ведь должен управлять! Но в седой древности, в золотой век Сатурна такого не было! Тогда все ели за одним столом. Почему же мы отпали от древних законов? От тех законов, по которым еще живут люди в отдаленных уголках земли, таких, как бескрайние пространства, где властвует Северный Ветер… Эти племена живут тем, что дает им поле, и говорят на простом безыскусном языке, в котором нет слов «раб» и «царь». Они чтят законы луны и звезд…

Это были последние слова Изодора, обращенные к публике. Марк схватил его за руку и увлек за собой вниз по ступеням. В это же мгновение толпа заметила, наконец, преторианцев и начала в панике разбегаться. Гвардейцы на ходу обнажили свои мечи. Марк пытался затащить Луку и философа в самую гущу толпы, но преторианцы не спускали с них глаз и быстро настигали свою жертву. Наконец, один из них схватил Изодора и заломил тому руки за спину, а другой занес меч, чтобы ударить Луку плашмя по голове. Марк круто повернулся и, схватив палку старика, отбил удар преторианца. Палка сломалась пополам, но Лука успел упасть на ступени лестницы, избежав удара. Однако тут налетел второй гвардеец и принялся пинать лежащего старика ногой в живот, Марк бил изо всех сил преторианца обломком палки по спине, но все усилия его оставались тщетными, потому что на преторианце был надет защитный металлический панцирь. Тогда молодой человек размахнулся, чтобы ударить противника палкой по лицу, тот был изумлен таким энергичным сопротивлением ему, вооруженному солдату, со стороны какого-то безоружного прохожего. Но Марк не успел нанести свой удар, так как третий гвардеец, подошедший к нему сзади, хлестнул молодого человека железной длинной цепью по лицу, и тот, оглушенный, упал на каменные ступеньки. Сквозь пелену, застилавшую его взор, он увидел, как гвардейцы ударами заставили Луку подняться на колени и связали его веревками.

Усилием воли Марк заставил себя встать на ноги и оттеснил своим телом гвардейца от старика.

— Ты что, спятил? — закричал Марк, задыхаясь от острой боли в голове. — Этот человек здесь ни при чем, он пришел сюда только из-за меня. Развяжи его!

Гвардейцы, по-видимому, были сыты Марком по горло, потому что один из них спокойно занес над ним меч, недвусмысленно намереваясь снести голову молодому человеку. Но тут его остановили.

— Постой! Посмотри хорошенько, кто перед тобой! — крикнул один из них.

Гвардеец, занесший было меч, начал медленно опускать его. Перед ним стоял сын старого Юлиана! Преторианец ужаснулся тому, что чуть не убил подвернувшегося ему под горячую руку сына всесильного Сенатора, и тихо пробормотал непристойное ругательство. И почему этот молодой дуралей всегда расхаживает в столь скромной одежде?

Разъяренный Марк едва ли понял, что его узнали, глаза ему застилала кровавая пелена, он испытал такой ужас, какой испытывает человек, видя, как хищные волки уносят в лес его детей.

Гвардейцы ограничились тем, что посильнее толкнули его в спину, и он упал на ступени, истекая кровью и в отчаяньи глядя, как уводят Изодора и Луку — их гнали, как свиней, впереди себя, подталкивая в спину острыми дротиками.

— Трусы! — закричал Марк так вызывающе, что преторианцам на мгновение стало не по себе. — Отпустите стариков! Арестуйте лучше меня!

— Дойдет и до тебя очередь! — оглянувшись, дерзко бросил ему в лицо один из гвардейцев.

«Это я убил тебя, Лука! — горько думал Марк. — Ты не вынесешь их вонючей тюрьмы. О жестокий мир! О предательница Фортуна! Зачем ты позволила старику увязаться за мной?»

Вернувшись домой, Марк засел за составление посланий во все соответствующие государственные органы: преторам, различным императорским секретарям, десятку влиятельных членов Сената, которые были друзьями его отца, и даже самому Императору, — умоляя их всех освободить Луку. Он хорошо понимал, что ничего не может сделать для Изодора, который давно уже испытывал терпение Нерона. Несомненно Нерон захочет наказать его публично, чтобы другим неповадно было обличать Императора. Ответ ему прислал только старый Антонин Сатурнин, близкий друг отца, да один из трех самых влиятельных членов Сената. Ответ этот гласил: «Смирись — они уже мертвы! Хотя казнь над ними свершится, по-видимому, во время Олимпийских Игр, которые устраивает Нерон».

Придя в отчаянье, Марк попытался прибегнуть к помощи одного своего ровесника, которого знал по совместной учебе в школе риторики. Это был человек незнатного происхождения и неимоверного тщеславия, по имени Домициан. Вообще-то Марк обычно избегал вести с Домицианом серьезные дела, потому что Домициан, по мнению Марка, был слишком легкомысленным для таких дел. Но на этот раз Юлиан-младший решил все же обратиться к нему, поскольку Домициан входил в узкий круг ближайших друзей Нерона.

— Это такая шутка, основанная на игре слов, — объяснил Домициан, — «киник» означает «собака». Вот Нерон и решил, что собак надо поместить к собакам. Но жертв катастрофически не хватает, Нерон требует ровно сотню киников, а их за целый месяц удалось поймать не больше двадцати. Теперь ты понимаешь, что это может означать? Никто не будет заниматься такими досадными частностями, как вина или полная непричастность к делу. Твой Лука ударил гвардейца, этого достаточно, чтобы отдать его на растерзание псам.

— Но помоги мне тогда получить возможность лично ходатайствовать перед Императором!

— У тебя ничего не выйдет, я не смогу помочь тебе. Он ни с кем не видится, потому что бережет свой Божественный Голос. Когда мы ведем между собой беседу, он находится по соседству в темной комнате со свинцовыми пластинами, лежащими у него на груди, и его кормят с ложечки отваром из лука-порея до тех пор, пока его желудок не начинает извергать эту гадость обратно. Ты разве забыл, что сегодня состоится премьера новой трагедии, в которой он будет играть?

— Он ставит трагедии не только на сцене, но устраивает их прямо в жизни, причем такие, которые превосходят все его спектакли, — мрачно отозвался Марк, — и, похоже, что это трогает его не больше, чем людское горе какого-нибудь осла.

Олимпийские Игры должны были состояться на Марсовом поле, на котором за одну неделю возвели временные трибуны и деревянную арену для предстоящих боев людей и хищников. Казнь Изодора и его последователей входила в утреннюю программу представления, которая должна была возбудить кровожадные инстинкты толпы и заставить ее с нетерпением ожидать дальнейших жестоких зрелищ. После полуночи Марк с факелом в руках отправился на Марсово поле. За приличную мзду стража пропустила его к грубо сколоченным клеткам, в которых содержались жертвы, предназначенные для утренней потехи.

— Лука! — тихо позвал Марк, подойдя к черной неосвещенной клети, набитой пленниками так, что яблоку негде было упасть — люди стояли, плотно прижатые друг к другу. Молодого человека затошнило от резкого запаха человеческих испражнений, ударившего ему в нос. Он говорил как будто в могилу, наполненную еще живыми людьми, которые тихо стонали, вздыхали, издавали приглушенные возгласы, плакали и шептали молитвы. — Лука, отзовись, если ты здесь!

Через какое-то время сквозь прутья клетки просунулась чья-то рука и вцепилась в его собственную руку.

— Молодой человек, — раздался знакомый, скрипучий голос.

— Изодор, это ты!

— Молодой человек, твой старый приятель умер.

— Нет, — прошептал Марк, — не говори мне этого!

Сначала Марк ничего не почувствовал, как будто слова Изодора были лишены всякого смысла. Но постепенно его начал пробирать жуткий холод, словно смерть дотронулась до его тела своей ледяной рукой. Горе от сознания невосполнимой утраты, наконец, накатило на него мощной волной, но оно было слишком огромным для слез, поэтому Марк не заплакал, — от такой нестерпимой боли можно было только скрежетать зубами и кататься по земле. Марк прислонился к прутьям и долго-долго стоял так, застыв в полном оцепенении.

«Мой верный друг на протяжении всех лет жизни, настоящий отец Эндимиона, как ты мог покинуть меня? Сердце разрывается от горя. Как я смогу жить дальше без споров с тобой, без твоих ворчливых назиданий, без твоих едких замечаний, без твоей любви, которая пережила столько испытаний? Это все равно что потерять из вида линию горизонта… Это все равно что потерять дом, в котором ты родился… Я убил его. Я ведь мог сделать так, чтобы он остался дома и не ходил за мной».

— Как это случилось? — сумел, наконец, Марк выдавить из себя. — Какой подлый шакал убил его?

— Его никто конкретно не убивал, и в то же время все они, эти подлые императорские псы, убили его! — воскликнул Изодор. — Он был слишком слаб для такого грубого обращения. Никто и не заметил, как он тихо скончался здесь, среди нас. Ты должен радоваться, приободрись! Такая смерть намного лучше той, что уготована нам завтра утром.

Марк почувствовал, как его душа погружается в непроглядный мрак.

— Клянусь всем, что есть святого на свете, тот, кто сделал это, поплатится за все свои злодеяния.

— Если ты имеешь в виду Нерона, то он непременно будет наказан за все наши страдания. Но ты не должен убиваться по своему старому приятелю, он прожил долгую жизнь, и время его истекло. Зачем ты принимаешь его смерть так близко к сердцу? Такое ведь случается каждый день. А сейчас посмотри на меня, — Изодор протянул костлявую руку сквозь прутья решетки и повернул голову Марка к тусклому свету факела, который держал в руке стоявший рядом тюремщик. — О, я знаю тебя! Скажи, не тебе ли было предречено, что однажды судьба всей страны окажется в твоих руках?

Несмотря на свое глубокое горе, Марк был поражен словами Изодора, никто кроме его отца не мог знать об этом пророчестве, потому что все, кто были с ним тогда в далекой Германии, уже умерли.

— Откуда ты знаешь об этом?

— Знаю и все. Береги себя и живи подольше. В тебе оживает наше прошлое, — Изодор придвинулся поближе к прутьям решетки, он произносил теперь свои слова нараспев, и они звучали как баллада. — Ты принадлежишь не нашему времени, а явился к нам из золотого века Сатурна, потому ты будешь всегда проклятием для правителей и власть имущих. Твоя судьба уведет тебя в край, где господствует Северный ветер. Твой бог — Дионис, несущий свободу, — и тут неожиданно философ попросил Марка об одолжении таким тоном, каким просят кусочек яблока. — Не согласишься ли ты позаботиться о моих учениках?

— Учениках? — удивленно переспросил Марк. Он едва мог поверить, что Изодор оказывал ему такую высокую честь, доверяя его заботе своих последователей. — Я был бы счастлив, но…

— Около тридцати из них вынуждены сейчас прятаться и скрываться. Им нужен покровитель, человек, который мог бы предоставить им убежище, умел бы подбодрить их и уберечь от гибели.

— Но… я никогда не был одним из твоих последователей. Я сам сейчас не знаю, во что и кому верю.

— Это неважно. Нрав и душа человека имеют большее значение, чем то, во что он верит. Мои ученики тоже не знают, во что они верят, — с этими словами Изодор снял со своего пальца кольцо. — Хотя ты еще не подозреваешь об этом, но ты уже превратился из человека, который ищет убежище, в человека, который дает убежище другим. Возьми это кольцо, чтобы мои ученики поняли, чью волю ты исполняешь.

— Настанет день, и я, возможно, прокляну или, напротив, возблагодарю богов за данное тобой поручение, — произнес Марк. Затем он вытащил из-под одежды кинжал с рукоятью, изящно вырезанной из слоновой кости, и вложил его в руку Изодора. Сначала философ не хотел брать оружие, но Марк настаивал.

— Возьми его, — говорил он. Такая смерть лучше, чем клыки свирепых псов.

— Ты не понимаешь, что такое смерть, — возразил философ и, наконец, со спокойствием, похожим на равнодушие, взял кинжал. — И все же я благословляю тебя за твою доброту.

На рассвете следующего дня Нерон распорядился изъять все рукописные копии с трудов Изодора из книжных лавок, библиотек и даже частных домов, обыскав их. Затем сочинения философа были публично сожжены на Старом Форуме. После этого началось представление, открывающее игры. Знатные молодые люди из сословий всадников и сенаторов были усажены рядом с ложей Императора, так что Нерон мог сам наблюдать за реакцией молодежи на тот кровавый урок, который он хотел преподать ей. Они должны были воочию увидеть судьбу тех несчастных, кто пытается сбить других с истинного пути.

Когда жертвы вышли из загона на арену, Марк с ужасом увидел, что Изодор не воспользовался кинжалом — хотя, похоже, это сделала половика пленников, чем привела в отчаянье стражу, которая на рассвете обнаружила их трупы. Тело Изодора было обнажено, только бедра прикрывала неширокая повязка, руки философа были крепко связаны за спиной. Марк заставил себя смотреть на все происходящее, потому что отворачиваться от арены считалось в обществе верхом неприличия и было чревато самыми серьезными последствиями. Один из торговцев животными с хлыстом в руках поднял решетку клетки, и оттуда выскочили десять изголодавшихся собак.

Кровавая сцена навсегда запечатлелась в памяти Марка: тощий бледный Изодор, на лице которого читались ужас и отвращение к обезумевшим псам, и сами псы — клубки грязной свалявшейся шерсти, с выступившей кровавой пеной на мордах, молниеносным движением в одном прыжке кинувшиеся на хрупкого, почти бесплотного старика.

На следующий день Марк разыскал тело Луки в огромной незарытой еще общей могиле для неопознанных и невостребованных трупов, которая располагалась за городом, и устроил пышные похороны. Он настоял на том, чтобы Луку обрядили в дорогой погребальный наряд, провезли на золоченой повозке по улицам Рима в сопровождении многолюдной процессии плакальщиков. Затем он приказал поместить урну с пеплом Луки в фамильный склеп Юлианов, находившийся в полумили от города по Виа Аппиа. Все это глубоко опечалило отца Марка, его тетю Аррию и всю родню, поскольку, на общий взгляд, такие похороны бывшего раба выглядели по крайней мере абсурдными.

Когда Марк наблюдал за тем, как горит на погребальном костре тело его лучшего друга, непокорная страстная душа Эндимиона возродилась в нем с прежней силой. «Это не я убил Луку, — с ожесточением думал молодой человек, — его убила слепая жестокая тирания. Тирания, которая носит множество масок: сегодня это Нерон, а завтра это может быть совсем другая маска».

Именно смерть Луки вдохновила его на бунтарский поступок, который принес ему дурную славу, а его отцу — гибель.

У Марка сохранилась одна из книг Изодора, которую удалось спасти от сожжения. Он заказал переписчикам размножить ее в сотнях списков, а затем поручил клиентам своего отца, людям бедным и забитым, тайно снабдить этими копиями владельцев книжных лавок, которые, несмотря на гонения, хотели иметь их для продажи — поскольку именно гонения возбудили горячий интерес у публики ко всему, что когда-то писал и говорил Изодор. И, таким образом, Марк как бы возродил философа из небытия. Вскоре после этого в его руки попал список с произведений запрещенного поэта Лукана. Эту книгу он также размножил и распространил. «Твой бог — Дионис, несущий свободу», — звучали в его сердце слова Изодора, и ободренный ими, он действовал все смелее. За короткое время ему удалось вернуть к жизни с полдюжины запрещенных и официально проклятых поэтов и философов. Постоянный приток недозволенной литературы в книжные лавки сбивал с толку императорских советников и правителей города, приводил их в бешенство, и они всеми силами стремились напасть на след возмутителей спокойствия.

Когда Диокл написал Юлиану-старшему о том, что видел и слышал достаточно, чтобы сделать неутешительный вывод: юный Марк является пресловутым возмутителем спокойствия, который распространяет запрещенную литературу, отец был не в состоянии больше терпеть своевольные поступки сына. Он пренебрег своим долгом, и, вопреки, полученным им приказам, отправился домой. Промедление могло привести к роковым последствиям, так думал Юлиан-старший.

В это время при дворе Императора обстановка все более накалялась: один заговор следовал за другим. Нерон слишком долго бесчинствовал, убивал и мучил, находясь у власти, и теперь он сам в свои редкие минуты просветления отчетливо сознавал, что окружен волками, инстинкт предупреждал Императора, что кольцо хищников вокруг него сужается. Однако ответ у него был только один — увеличить число убитых и замученных, чтобы запугать остальных. Когда Нерону неожиданно пришла в голову бредовая идея о том, что все командиры северных легионов, расположенных в Галлии и Германии, составили заговор, цель которого — повернуть легионы против него, Императора, и, свергнув его, посадить на трон одного из своих соратников, Нерон приказал им всем — в том числе и отцу Марка — срочно вернуться в Рим, намереваясь устроить массовый судебный процесс, а затем обречь всех на гибель. Однако военачальники отказались выполнять этот приказ, совершив тем самым беспрецедентный акт коллективного неповиновения.

Но старый Юлиан, который уже находился на полпути домой, не хотел поворачивать назад — он твердо решить приструнить своего непутевого сына, обуздать его своеволие и потому убедил себя, что его собственная невиновность послужит ему надежным щитом от клеветы. Молодой Марк был не на шутку встревожен таким поворотом событий, он прекрасно понимал, что отец послужит той единственной мишенью, на которую обрушится весь гнев Императора.

Юлиан-старший сильно разболелся в дороге, которая заняла у него целых четыре месяца. Стояла середина зимы, только что в Риме прошел праздник Сатурналий. В особняк на Эсквилинском холме Юлиана внесли на носилках, он был очень плох. Причину его болезни врачи усматривали в отравлении организма вредными ядовитыми парами северных болот.

Марк едва узнал отца в этом человеке с угрюмым, потухшим взглядом и дряблой, обвисшей кожей. Казалось, злость и досада выжгли глаза старика, они были словно присыпаны пеплом. Этим утром ему сообщили, что он обвинен в измене. Судебный процесс по обвинению «в преступной неблагодарности, непочтительности к нашему великому Императору и заговоре с целью захвата трона» должен был начаться на третий день после февральских календ, то есть почти через месяц. Когда Юлиана вынесли на прогулку в сад, Марк почтительно шел рядом с носилками отца, ожидая, когда тот заговорит с ним.

Отец же чувствовал себя сейчас глубоко уязвленным: он был неприятно поражен видом и атмосферой всего дома. Этот дом больше не принадлежал ему, все в нем было теперь устроено в соответствии со вкусами и привычками его сына. Особняк отныне больше походил на школу, чем на жилище: повсюду бродили учителя и философы разных направлений, а также молодые люди — их ученики. Они вышагивали вдоль колоннад с низко опущенными в глубокой задумчивости головами и чуть ли не сталкивались друг с другом по рассеянности. Их затуманенные, обращенные внутрь собственной души глаза, казалось, ничего не замечали вокруг и оживали только тогда, когда в голову молодым философам приходил удачный аргумент для ученого спора. Они сидели также в саду у фонтанов, беседуя между собой или склонив голову над эзотерическими трактатами. Среди них были представители разных сословий, как мужчины, так и женщины. И Юлиан с возрастающим беспокойством заметил в их числе несколько своих собственных рабов из домашней прислуги. Рядом с большим фонтаном, неработающим, заросшим тиной и грязью, — небрежный сын Юлиана, конечно, не позаботился о том, чтобы заставить слуг вычистить и отремонтировать его, — отец заметил женщину, известную в городе Фиофилу, которая по общему признанию была величайшим из ныне здравствующих авторитетов эпикурейской школы. Она задумчиво потягивала вино, беседуя с пожилым любезным историком, который — как все полагали — должен был находиться сейчас в далекой ссылке. Когда носилки Юлиана проносили мимо библиотеки, он заметил, что она разрослась до неимоверных размеров, заняв еще четыре смежные комнаты. Огромные кипы свитков торчали из стенных ниш и лежали прямо на ложах. Похоже, сын в отсутствие отца не приобрел никакого имущества, кроме книг. Это было жилище человека, который считает материальный мир досадной помехой и невыносимым бременем.

— Это не мой дом! — бросил, наконец, Сенатор сыну, когда носильщики опустили его носилки на жесткую кровать в сумрачной спальной комнате, обставленной скудно, в спартанском духе. — Это какая-то городская площадь в дни народных гуляний! Вот, значит, что ты устроил в мое отсутствие! Надеюсь, они не на полном твоем обеспечении?

Действуя проворнее, чем слуги, Марк заботливо укрыл отца, которого знобило, теплым шерстяным одеялом.

— Некоторым из них действительно необходима была моя помощь, и они получили ее, но вовсе не как милостыню с моей стороны, — отозвался Марк, — однако, если я буду уверен, что это принесет тебе хотя бы минутное облегчение, я немедленно отошлю всех этих людей прочь из дома.

Юлиан был поражен тем волнением, которое звучало в голосе сына: этот голос выражал печаль, смирение и терпение, но одновременно он был торжественным и звучным, исполненным самообладания и уверенной силы, соединенной с изрядной долей невинности — невинности, рожденной не отсутствием опыта, а избытком жизненных сил, которые толкают человека зачастую прямо в объятия смерти. В первый раз с минуты своего возвращения отец пристально взглянул на сына.

Марк был выше ростом, чем отец, и несмотря на задумчивый, самоуглубленный взгляд его умных глаз, Юлиан без труда мог представить сына сражающимся с дикими кочевыми племенами в нумидийской пустыне. Большой шрам от удара мечом на горле молодого человека свидетельствовал о том, как близок он был к смерти. «Диокл, — заметил про себя Юлиан, — ни слова не писал мне об этом». Отец ясно ощущал в облике и поведении сына врожденный дар повелевать людьми, брать на себя ответственность в любых обстоятельствах, причем сам Марк, по-видимому, не осознавал своих способностей. «Жаль, что он ненадолго переживет меня, из него вышел бы прекрасный правитель — хотя бы для той же Германии».

— Прости, — опять заговорил Марк, испытующе глядя на отца, поскольку не понимал, о чем тот сейчас думает. — Мне так хочется сохранить с тобой ровные, дружеские отношения — ведь у нас очень мало времени.

— Я видел, как Диокл передал тебе какую-то записку, — проговорил старик своим обычным непреклонным голосом. «Как всегда, он держит меня на расстоянии», — грустно подумал Марк.

— Дурные вести, отец. Это была «любовная записка» от Вейенто, — Вейенто был самым опасным из Сенаторов, советников Нерона, безжалостным интриганом, подкупавшим наушников и шпионов богатыми дарами. — Похоже, что суд над тобой будет тайным, а судьями выступят пять наиболее приближенных советников Императора.

Для самого Марка это известие было сокрушительным ударом, ему казалось, что он не сможет пережить смерть отца, задушенного тайно в какой-нибудь скрытой от посторонних глаз комнате, где он не сможет возбудить гнев людей к своим убийцам или народную жалость к себе, невинной жертве.

— Вейенто пишет, — продолжал Марк, — «Я не такой бесчувственный, как всем кажется, поэтому твоя казнь будет публичной, раз уж сам суд должен состояться за закрытыми дверями».

Юлиан ничего не сказал, его напряженный взгляд был прикован к одной точке, как взгляд сокола.

— Я хочу помешать свершиться этой несправедливости, отец. Вейенто наверняка имеет за душой что-то такое, что он боится вынести на публику, перед Сенатом. Я хочу выведать его тайные делишки и разоблачить мерзавца перед Нероном.

— Бесполезно! Этот скользкий пронырливый угрь имеет беспрепятственный доступ к Императору и может напеть ему на ухо все, что угодно. Что бы ты ни сказал, он обернет это против тебя.

Отчаянное, угрюмое смирение отца начало не на шутку тревожить Марка.

— Вейенто прислал эту записку только для того, чтобы позлорадствовать над нами? — спросил Юлиан-старший, глядя на сына.

— Нет, не только… Они внесли еще кое-какие дополнения в обвинение.

— Какие же?

— Теперь они утверждают, что ты намеренно вооружал войско Видо, задумав обратить его мощь — когда подойдет время — вместе с другими варварскими ордами против Рима, — ответил Марк, держа в руках свиток с полученным посланием.

— Что за неслыханная чушь! — воскликнул отец с возмущением, выходя наконец из состояния летаргии, и вырвал послание из рук Марка. Он долго глядел на него, по-видимому, не в силах прочесть, руки старика дрожали. Затем быстро пробежав свиток глазами, он отвернулся в сторону, на лице его отразилась такая мука, какую испытывает, пожалуй, только тот, на чьих глазах замучили любимого человека. Когда он снова заговорил, голос его звучал глухо и прерывисто от внутреннего волнения, вызванного гневом и негодованием.

— До сих пор я считал, что имею дело, если и не с достойным противником, то, по крайней мере, с противником, пребывающим в здравом уме. Но теперь я знаю, каков мой противник! Так пусть же они загорают при луне и называют капусту селедкой. Я не стану отвечать на их наветы. На некоторые оскорбления не стоит отвечать еще и потому, что сам ответ на них оскорбляет невинного человека.

— Но на подобные вещи надо отвечать! Потому что твои враги истолкуют твое молчание как вину!

— Ты знаешь, мне с некоторых пор совершенно все равно, как именно они истолкуют мое молчание!

Старый Юлиан долго смотрел сквозь дверной проем на низко нависшие свинцовые тучи, и Марк заметил, как выражение горечи исчезает с его лица, уступая место полной безоговорочной покорности. Казалось, Сенатор отринул одну за другой все обязанности перед обществом, — свой долг, свои упования, свою веру, и теперь перед Марком сидело беззащитное дитя, свободное, но и обреченное на гибель.

И как бы подтверждая свое полное перерождение, отец вдруг заговорил мягким доверительным тоном, поразив Марка необычайной интонацией своего голоса.

— Знаешь, Марк, мне совершенно не нравится то, что ты сделал с этим домом… но, я должен признать, ты обладаешь мужеством и великодушием. Ты докапываешься до истины там, где другие даже не пытаются ее искать. То, что ты постарался предпринять для спасения Изодора, делает тебе честь. Поэтому если тебе суждено умереть из-за своего великодушия и милосердия, значит, наши времена не стоят того, чтобы жить в них и жалеть об утрате такой жизни.

Марк был поражен словами отца. Он всегда считал, что отец относится к нему, как к созданию довольно легкомысленному, от которого ничего кроме неприятностей ждать не следует, и чьи бунтарские настроения несерьезны. И теперь, слыша речи своего отца, он испытал облегчение, смешанное с грустью, ему было жаль тех лет, которые Юлиан-старший провел вдали от него. Однако слова отца встревожили его тем, что были похожи на полное умиротворения прощание перед смертью. Отец неловко растроганно похлопал ладонью по руке Марка.

— А теперь я прошу тебя, сын, оставь меня на несколько часов.

Тревога Марка усилилась. Ему хотелось знать, что задумал отец, почему отсылает его прочь, но взгляд старика запретил ему задавать дальнейшие вопросы, Марк неохотно уступил и, вернувшись в библиотеку, засел с угрюмым видом за свое невеселое занятие: он просматривал все рапорты и военные донесения отца, выискивая в них то, что может послужить для защиты и оправдания Юлиана-старшего.

Когда спустились сумерки и пора было зажигать лампу, в комнату бесшумно вошел Диокл, прервав работу Марка. Лицо старого слуги застыло и казалось неподвижным, словно маска, его глаза покраснели от недавно пролитых слез. Сердце Марка упало, он медленно встал с кресла, дрожа всем телом.

— Что случилось? — прошептал он срывающимся голосом.

— Твой отец вскрыл себе вены.

Марк почувствовал, как земля расступилась у него под ногами, и он полетел в бездонную пропасть.

«Нет, я не хочу этого! Этого не может быть! Он не может так неожиданно оставить меня — это было бы слишком жестоко!»

Марк сорвался с места, чуть не сбив Диокла с ног. Он промчался, словно вихрь, через сад, прямо в комнату отца, хотя отлично знал: все тщетно, смерть победила. Весть о самоубийстве отца, словно опустошила его, он больше не помнил прошлого, не ощущал будущего, он чувствовал только свое сердце, которое, как мощный насос, перекачивало кровь в воду — и с каждым его толчком у Марка оставалось все меньше жизненных сил.

У двери спальной отца он остановился. В лицо ему ударил насыщенный влагой воздух, в помещении царила мертвая тишина. Стены комнаты влажно поблескивали от испарений. Сильно пахнущие благовония, горевшие в курильницах, не перебивали тяжелого запаха крови. Старые греческие мудрецы в своих сочинениях сообщали о том, что духи вечно жаждут человеческой крови. Зачем же нужен был этот древний ритуал? Неужели для того, чтобы привлечь духов сюда, на праздник жизни, выманив их из забытья? Посреди комнаты стояла железная ванна, наполненная теплой водой. В ванне лежал отец Марка, откинув голову на ее край. Марку хорошо было видно его лицо, такое неподвижное в сумеречном вечернем свете, будто оно было не из плоти, а из глины, как лицо того, кто завершил свой земной круг — явившись из земли, превратился в землю. Марк был рад сгустившимся в комнате сумеркам, потому что боялся увидеть цвет воды в ванне.

— Отец! — позвал он тихо, чувствуя себя, как непосвященный, ворвавшийся внутрь святилища и в полумраке храма увидевший жрецов Либитины[13], обряжающих мертвое тело. Глаза старика с трудом приоткрылись, и сквозь узкие щелки на Марка уставился стекленеющий взгляд. Больше всего Марка ужаснул звук его прерывистого хриплого дыхания, похожий на последние неуверенные шаги умирающего воина.

— Отец… как… как ты можешь вот так бросить меня? — голос Марка дрожал от напряжения, как будто он старался силой своего голоса поднять отца, воскресить его к жизни. Он ближе подошел к краю ванны.

— Прости меня, — чуть слышно прошелестел слабый голос умирающего. — Я намеренно послал за тобой только сейчас, чтобы ты уже не смог спасти меня.

— Но ведь еще не поздно принять меры к спасению! У тебя сильный организм. Я сейчас пошлю за хирургом, чтобы он перевязал твои раны и остановил кровь.

— Не делай этого! Я приказываю тебе.

Марк не желал подчиняться неразумным приказам отца и уже было двинулся к двери, но внезапно остановился. Он понял, что не сможет заставить жить человека, который не хочет этого. Все было бесполезно. Но не может же он стоять и наблюдать, как его отец умирает у него на глазах. Он чувствовал, как с каждым движением, с каждой мыслью он все глубже и глубже вязнет в трясине безнадежности, из которой не может найти выхода. Он уже с трудом вдыхал сырой, пропитанный запахом смерти воздух. Марк лихорадочно припоминал, что говорили великие философы-стоики о смерти, об умирании, о добровольном уходе из жизни, но слова не утешали его, а казались сейчас праздным ненужным шумом, насмешкой над величайшей тайной жизни. Горе охватило его, горькое земное неистовое горе. Все эти писания философов были безжизненны и сухи по сравнению с его мукой и скорбью. Он вернулся к отцу и опустился на колени рядом с ванной.

На улице тем временем начался сильный дождь, по водостокам с шумом, словно горные ручьи, бежали потоки воды. Звуки ливня пробудили Марка к действительности, он огляделся вокруг. Грозовой порывистый ветер проник в комнату, и язычок одиноко горевшей лампы бился в дикой пляске, грозя вот-вот потухнуть. Тени в комнате сгущались, становясь все непроглядней. «Мрак все равно победит, — думал Марк. — Лампа ведь не может гореть вечно. Мраку нужно только одно — быть терпеливым и ждать. Он древний, он вечный, он — намного древнее света».

— Зачем ты хочешь сохранить мою жизнь, Марк? — раздался тихий голос отца. — Для того, чтобы я терпел поношения на неправедном издевательском судилище? Чтобы преступная клика назвала меня, невиновного, преступником… и, вымазав грязью, отдала в руки какой-нибудь грязной вонючей свинье — палачу? А затем мне предстояло бы еще пережить позорный восторг черни — этой человеческой накипи, которая всегда собирается поглазеть на публичные казни, чтобы потешить свое нездоровое любопытство видом того, как человеческая голова отделяется от тела…

Марк прижал руку отца к своему лбу.

— Этого нельзя было допустить. Ты прав.

Эти беспомощные жалкие слова повисли в тишине.

— Они хотят нашей смерти, Марк. Нашей! Виновны мы в чем-то или нет, это их не интересует. Аррии и ее детям тоже недолго осталось наслаждаться покоем. Измена — болезнь заразная, так всегда считал Нерон, рано или поздно, но он решит, что они подцепили эту болезнь от меня, а лечит Император всех одинаково. Богини Судьбы, по-видимому, устали от нас, сынок. Мы наскучили им. Мудрый человек знает, когда ему покидать пир, и он старается уйти чуть раньше намеченного срока… Чем дольше ты блуждаешь в ночи, тем больше теряешь свое достоинство.

Отец на секунду замолчал, и Марк весь напрягся, угадав, какие слова он произнесет в следующее мгновение.

— Умри со мной, Марк. Тебя обвинят и казнят сразу же, как только я умру. Нерон не оставит моего сына жить. Только редкостный, необычный властитель не боится мести сына человека, которого он сам сгубил, а в Нероне нет ничего необычного кроме его ненасытной кровожадности. Уйдем вместе…

Влажная рука отца, лежащая на краю ванной, медленно подобралась к руке Марка и слабо сжала ее. Шепот старика становился все более возбужденным.

— Потомки скажут о нас, что оба мы, отец и сын, отвергли чашу бесчестья! Мир в наше время превратился в огромную зловонную выгребную яму! Так откажись же от него!

Марк на минуту вообразил себе картину своей смерти — увидел бесплотные души предков, воздающие хвалу его мужеству, протягивающие ему навстречу призрачные руки, чтобы принять его в свои благословенные ряды. Но Марк усилием воли отогнал эту благостную картину от себя.

— Прости, отец, но я не могу умереть только из-за собственной оскорбленной чести. Может быть, я так мало привык ценить ее из-за того, что, будучи Эндимионом, много терпел незаслуженных оскорблений и поношений, — сказав это, Марк почувствовал, что отец страшно разочарован. — Я готов умереть за восстановление справедливости, за торжество правды. Но я никогда не смог бы покончить с собой вот здесь, в темной комнате, лежа в ванне. Я готов погибнуть — но погибнуть в открытом судебном процессе, перед Сенатом. Я хочу, чтобы эти шакалы поставили меня перед судом. Я сам жажду этого суда. Я не позволю им склонять и позорить твое честное имя, выступлю с отповедью, я защищу тебя хотя бы посмертно!

— Разум бессилен против безграничной глупости юности!

— И потом, отец, не забывай, что еще остается Аррия. Ее могут приговорить к ссылке и отправить из города в цепях. Меня удерживают также те ужасные постыдные последствия, которые будет иметь ее ссылка. Не забывай, что дочери Аррии шесть лет, а сыну — восемь, это именно тот возраст, который привлекает разнузданного похотливого Императора. Я не отваживался писать об этом в письмах к тебе, но когда я в последний раз был на утренней аудиенции во Дворце, Нерон просил меня показать ему детей, Ты знаешь, зачем это надо ему.

— И ты веришь подобным басням!

— И ты должен верить им! Очнись, ты же видишь, в каком веке мы живем!

В Риме было хорошо известно, что часто, несмотря на протесты и возражения родителей, детей из знатных фамилий, в основном девочек, забирали на долгие годы во Дворец, якобы для того, чтобы обучать их там этикету и различным искусствам. Учителей для них подбирал сам Нерон, и люди эти выглядели очень подозрительно. О том, чему на самом деле «учили» несчастных детей, люди перешептывались с ужасом и омерзением. Часто после нескольких лет, проведенных во Дворце, детей возвращали домой, причем они нередко производили впечатление забитых, полубезумных созданий, или пребывали в какой-то бесчувственной прострации. Говорили, что если им приказать, они могут убить кого угодно, даже своих родителей. По городу ходили также слухи о том, что детей годами держали в каменных темных подземельях, чтобы Император мог приходить к ним, надев маску и шкуру какого-нибудь животного — медведя или пантеры — и развлекаться с ними так, как ему хотелось. Особое наслаждение Нерон испытывал от инцеста, он заставлял в своем присутствии совокупляться братьев и сестер и от души потешался над этим зрелищем.

— Пусть все идет так, как идет, — еле слышно прошептал умирающий. Оставь все так, как есть, ты ничего не сможешь поделать в этим! Эти дети — трофей в жестокой войне, которая зовется жизнью. Мы все погибли, хаос надвигается на нас… и потому мы должны смириться и покорно надеть свое ярмо…

— Погибли! Но я еще не начинал битвы!

— Сын мой, я приказываю тебе, пользуясь правом отца — умри со мной!

— Я отказываюсь повиноваться тебе, отец. Прикажи Диоклу принести свое завещание и лиши меня наследства. Но я выбираю жизнь.

— Будь же ты проклят, пусть Аид поглотит тебя и изжарит на своем огне!

И вслед за этим Марк услышал ужасные всхлипывающие звуки: его отец плакал, как ребенок! Марк не осмеливался заговорить, боясь выдать голосом жалость, которую испытывал к старику, и тем самым унизить его. Он только еще ближе придвинулся к ванне и положил свою ладонь на руку отца, как бы говоря: рыдай, сколько хочешь, это нисколько не умаляет тебя в моих глазах!

— Тогда я буду ждать тебя на том берегу Стикса, — прошептал, наконец, Юлиан-старший, беря себя в руки.

Марк сразу же почувствовал облегчение: он выиграл этот бой! А потом снова тяжелые думы обступили его со всех сторон: «Я теперь совсем один. Раньше в судах я отстаивал жизнь и достоинство других. Но сумею ли я отстоять жизнь своей семьи и свою собственную жизнь? Такая задача, наверное, схожа с задачей акробата — чтобы пройти по проволоке, ему нельзя смотреть вниз. Но у меня нет времени учиться делать это. «Ты уже превратился из человека, который ищет убежище, в человека, который дает убежище другим». Изодор произнес тогда эти слова с таким спокойствием, как будто взять на себя подобную роль так же легко, как надеть новый плащ».

— Марк, тот черный амулет… все еще с тобой?

За все это время он ни разу не вспомнил о черном чужеземном мешочке с землей.

— Нет, я снял его, когда повзрослел.

— Сделай одолжение мне, мертвому человеку, надень его снова. Это обеспечит тебе помощь божественных сил, а тебе сейчас как никогда нужна их помощь. Я не хочу тебя разочаровывать, но…

— Но ты считаешь, что мои шансы на спасение равны шансам новичка, вышедшего на арену с палкой против стаи разъяренных хищников. Я знаю, что у меня нет почти никаких шансов. Думаю, что мне надо будет выковать свое собственное оружие и с ним вступать в бой. Впрочем, я удовлетворюсь даже тем, если смогу удержать хищников от разбоя, если увижу, что они смертельно страдают, глядя на пищу, но не имея возможности прикоснуться к ней.

— Больно… — еле слышно прошептал отец. — Позови хирурга, чтобы он вскрыл вены под коленями. Я ведь и так терплю эту боль слишком долго.

Марк закрыл глаза, стараясь ни о чем не думать, чтобы прогнать от себя нестерпимый ужас и жалость к старику.

— Умоляю тебя! — сказал он тихо. — Прими быстродействующий яд.

— У меня слишком сильный организм для любого яда. Я ведь всю жизнь принимал яд малыми дозами для того, чтобы уберечься от отравителей…

Тут голова старика бессильно откинулась назад, и Марк понял, что хирург уже не понадобится. Он жадно вглядывался в каждую черточку отцовского лица, еле различимого теперь в сгустившихся сумерках, стараясь навсегда удержать его в памяти.

Но отцу вновь удалось заговорить с ним, голос старика звучал теперь по-детски умоляюще. Марк опустил глаза, с трудом перенося эту пытку.

— Мои книги… Я писал на песке, их сожгут… Труд всей моей жизни… труд… Лет через десять те, кто помнил мое имя, забудут его. Мой огромный труд о Германии так и остался незаконченным… У меня такое ощущение, будто я умираю, оставляя беспомощного младенца, которому так нужна моя забота…

— Твой труд останется жить, — твердо сказал Марк, размышляя над тем, как странно поменялись их роли: теперь он сам был как бы родителем, утешающим и заботящимся, а его отец — ребенком, которому надо было помочь спокойно уснуть.

— Если только среди богов… — с горечью сказал умирающий.

— Нет. Здесь на земле, среди людей. Отец, я сам закончу написание четырех последних книг и никому не скажу об этом. Твой грандиозный труд об обычаях и верованиях племен Севера станет самым авторитетным в этой области. Он сделает честь любой библиотеке от Рима до Александрии! Мир будет думать, что это ты закончил его. Прими это как мой подарок.

Отец с трудом повернул к нему голову.

— Это было бы хорошо… так хорошо… — начал он горячо, но внезапно замолчал, совершенно обессилев.

Вообще-то Марк сомневался, что его обещание принесет отцу какое-то облегчение, ведь Сенатор считал, что его сын тоже обречен. Но, по-видимому, ум Юлиана-старшего уже помутился, и он забыл о том, о чем говорил совсем недавно.

— Не умирай! Слышишь, не умирай никогда… — шептал старик. — Да, я… обо всем этом… подумаю… Марк, клянусь богами, ты дорог мне… Забудь о том…

Неожиданно он замолчал, как будто натолкнулся на какой-то невидимый барьер. Прерывистый хриплый вздох вырвался у него из груди.

«О Юнона, прояви милосердие! Он ведь не договорил, он хотел еще что-то сказать мне!» — взмолился Марк.

Язычок пламени в лампе вдруг судорожно замигал, забился, — как будто тень умершего проскользнула мимо светильника, и внезапно потух. Марк остался в полной темноте. Он застыл не шевелясь, хотя знал, что за дверью ждут Диокл и хирург, но Марк не был еще готов выйти на люди и услышать вой домочадцев.

— Что, что я должен забыть? — сказал он громко, обращаясь к мертвому телу. — В чем ты раскаивался, отец? В том, что смеялся над моей тягой к ученью и считал ее чрезмерной? Не беспокойся об этом, это было в твоем характере, как в характере лошадей резвый бег. Ты хотел попросить у меня прощения… Но те, кто виноваты в твоей гибели, они не просят прощения. Да я и не прощу им никогда твоей безвременной кончины! Вот твоя награда за верную, беспорочную службу! Если я останусь жить, я не буду служить им, этим палачам. Я не буду следовать долгу, как следовал ему ты всю жизнь, потому что у меня нет чувства долга перед твоими убийцами. Если служишь, то надо служить во имя… Во имя чего? Во имя любви!

Произнося эту речь над мертвым телом, Марк вдруг ясно осознал, что его отец превратился в нечто неодушевленное, и его по сути уже нет рядом. Его нет нигде! Существование душ в загробном мире — все это обман, придуманный жрецами для того, чтобы заставить людей приносить жертвы и дары в храмы.

Но тут он явственно ощутил чье-то присутствие в темноте, как будто кто-то благожелательный и внимательный упорно напрягал свой слух, чтобы уловить каждое его слово, каждый вздох, каждую невысказанную мысль.

— Я верну тебе то, что ты дал мне в свое время: весь мир! Я позабочусь о том, чтобы он почитал твое имя, ценил твой труд, помнил тебя! Ты ведь хочешь остаться в памяти благодарных потомков. Я добуду для тебя эту память! И не из-за сыновнего долга — этого воловьего ярма — а из любви к тебе! — Марку показалось, что он чувствует дыхание отца. — Да, из любви!

«Почему отец умер так внезапно и при жизни не слышал этих слов сына?» — размышлял Марк. Но затем он осознал, что не сказал бы этих слов умирающему отцу — для того, чтобы произнести их, ему нужно было удалиться на безопасное расстояние от смерти.

* * *

Тело Сенатора еще не успело остыть, а в дом уже явился посланный за ним отряд преторианской гвардии. Два гвардейца направились в комнату, чтобы удостовериться в смерти Марка Юлиана-старшего. Когда о самоубийстве было доложено Нерону, он тут же вынес обвинение Марку Юлиану-младшему в измене, заявив, что тот будто бы плел заговор против Императора, а затем добавил также обвинение в «сыновней непочтительности», поскольку молодой Юлиан не ушел в мир иной вместе с отцом.

На рассвете следующего дня Марк послал письмо семье Юниллы с предложением расторгнуть их помолвку. Юнилла была наречена ему невестой еще десять лет назад, будучи младенцем. Но Марк знал, что если даже останется жив, он будет слишком неподходящей партией для такой знатной девушки, потому что его собственная семья никогда уже не избавится от тени, брошенной на нее.

Через час после этого Марк, к своему изумлению, получил в ответ странную записку, написанную детским почерком Императора и доставленную ему новоиспеченной женой Нерона — евнухом Спором.

«Свадьба с Юниллой состоится и будет отпразднована немедленно, — гласило послание. — Судебный же процесс над тобой будет ненадолго отложен»

«Что за бред сумасшедшего! — возмутился Марк. — О, Немезида, что за извращенное воображение у этого чудовища! Свадьба, суд, казнь… Впрочем, ничего удивительного, ведь этот человек поджег однажды полгорода, чтобы просто полюбоваться пожаром».

Когда набальзамированное тело Юлиана-старшего проносили на погребальных носилках по улицам города, кучки римских граждан под насмешливые крики: «Предатель сдох!» бросали сочинения Сенатора в грязь и, издеваясь, топтали их. Марк, который следовал за плакальщиками, неся посмертные маски предков, смотрел с холодным молчаливым гневом, как брошенные чернью комья грязи падали на погребальный покров, укрывавший тело отца. Отец так жаждал любви и доброй памяти этих людей! «Клянусь богами, я должен защитить его честное имя!» — с горечью думал Марк.

Имперское правительство обошлось с Юлианом-старшим так, будто он уже был приговорен и казнен, а не покончил жизнь самоубийством: все родовые поместья, разбросанные по пяти римским провинциям, были конфискованы; Марку остался только огромный особняк с библиотекой. С Аррией, теткой Марка, поступили еще хуже: у нее отобрали даже дом, поскольку он приглянулся одному из фаворитов Нерона. Она со своими перепуганными детьми вынуждена была искать приют в особняке на Эсквилинском холме.

Однажды на рассвете, накануне назначенной Нероном свадьбы Юлиана-младшего, Марк проводил обычный утренний прием посетителей. Среди клиентов семьи — этих бедных, хотя и свободных, граждан, привязанных к каждому богатому дому и чуть свет собирающихся у дверей своего патрона для того, чтобы просто поприветствовать его, засвидетельствовать свое почтение и, может быть, если случится, оказать ряд мелких услуг, получив за это денежное вознаграждение — Марк сразу же заметил незнакомца закутанного в замасленный плащ с капюшоном. Он явно держался в стороне и ждал, пока уйдет последний клиент, получивший маленький кошелек с серебряными монетами.

— Итак, говори скорей, как тебя зовут и чего ты хочешь, — обратился к нему Марк, теряя терпение. Закутанный в плащ незнакомец быстро пересек приемную залу энергичным размашистым шагом, свидетельствующим о его юности и самоуверенности, затем он сделал полную драматизма паузу у ярко освещенного атрия, глядя на Марка, застывшего в лучах утреннего солнца.

— Сегодня мы как-то особенно вспыльчивы и раздражительны, не так ли? — спросил незнакомец и сбросил с головы театральным жестом капюшон плаща.

— Домициан! В довершение всех моих бед еще и твое появление здесь!

Он не видел молодого человека с тех пор, как тот приходил к нему в дом в последний день Сатурналий. Несколько позже Домициан стал чем-то вроде коронованного принца, и его обхаживали все сильные мира сего, потому что в случае гражданской войны или переворота у него был прекрасный шанс стать сыном Императора. У его отца, Веспасиана, которого Нерон послал в провинцию Иудею усмирять бунт, было под рукой больше легионов, чем у других военачальников и, таким образом, он обладал наилучшими шансами захватить трон силой оружия. Домициан использовал свалившуюся с неба удачу с максимальной выгодой для себя: он одалживал огромные суммы денег, соблазнял женщин налево и направо, устраивал роскошные пиры, заводил друзей среди преторианцев. То, что ему возможно скоро придется заниматься государственными делами, казалось, ни в малейшей степени не тревожило его — похоже, он жил по принципу: «Придет этот день, тогда и разберемся!» Однако несмотря на все свое легкомыслие, в душе Домициан стыдился своего провинциального воспитания и понимал, что важный влиятельный муж должен производить впечатление образованного в науках и сведущего в искусствах человека, поэтому он принял себе за правило в делах ученья во всем следовать за Марком Юлианом. Безошибочный инстинкт Домициана говорил ему, что в подобных вещах надо во всем подражать Юлиану-младшему — поэтому он учился у тех же учителей, посещал те же школы и лекции и даже повторял некоторые суждения Марка в застольных беседах.

— Прости за то, что я явился к тебе в таком одеянии, но иначе я не смог бы свидеться с тобой. Лучшие друзья и товарищи по учебе, мы…

— Лучшие друзья! Что это на тебя нашло? Последний раз, когда ты был здесь, я выставил тебя за дверь.

— Я охотно забуду подобный промах с твоей стороны, который явился следствием недостатков в воспитании. Послушай, у нас есть общая цель, поэтому мы волей-неволей должны стать друзьями.

Марк не мог сдержать слабой улыбки по поводу последнего дерзкого и наивного замечания Домициана.

— Цезарь и Марк Антоний тоже имели одну цель, однако это не сделало их друзьями.

— Люди вовсе не должны во всем соглашаться друг с другом, — заметил Домициан с шаловливой улыбкой, играющей у него на губах. — То, что ты называешь жестокостью, я называю обычным развлечением и веселым препровождением времени. Вот и все различие.

Их последняя стычка возникла из-за того, что Домициан в перерыве между сменами блюд предложил гостям Марка продемонстрировать свое искусство в стрельбе из лука. Он приказал одному из своих слуг-рабов выйти в сад и стать у дерева, вытянув руку и растопырив пальцы так, чтобы можно было пустить между ними стрелу. Но даже то, что перепуганный раб остался после этого испытания без единой царапины, не смягчило гнев Марка, не на шутку рассердившегося на своего приятеля.

— Ну допустим, — примирительно сказал Марк, — говори же теперь, чего ты хочешь от меня?

Ободренный этим — пусть и незначительным — знаком дружелюбия со стороны Марка, Домициан подошел к нему вплотную с хитрой улыбочкой на устах и таким видом, будто собирался произнести какую-то непристойную шутку. Красное от неумеренного потребления вина лицо Домициана было все еще красивым, несмотря на уже заплывающие жиром правильные черты; Марку он напоминал сильно поправившегося Аполлона. В свои юные годы Домициан имел обличие человека, прожженного жизнью. Он всегда держал нос по ветру, всегда был настороже, всегда быстро оценивал ситуацию, стараясь извлечь из нее выгоду. Когда он сидел в полумраке застолья, его темные живые быстрые глаза казались очень привлекательными, и у Домициана не было недостатка в поклонниках обоих полов.

«Ему, пожалуй, удастся еще пару лет поддерживать свое тяжеловесное тело в хорошем состоянии, — решил Марк, окинув оценивающим взглядом фигуру Домициана. — А затем он начнет сдавать». В нем была какая-то чрезмерная грузность, особенно ощущавшаяся в покатых плечах и толстой шее. Казалось, дух, слишком отягощенный мощными формами его тела, не может долго пребывать в нем. Это был коварный, лукавый и злопамятный человек. Человек, который после поражения может уползти на брюхе в темный угол, чтобы там зализать свои раны и в то же время не упустить момента для атаки своего противника, нежащегося в лучах славы и потерявшего бдительность.

— Знаешь, я пришел повиниться. Это действительно была жестокость с моей стороны, и я обещаю больше так не поступать, — Домициан говорил с трудом, как бы преодолевая самого себя. Но зачем он это делал? Марк был удивлен. Была ли это истинная попытка обуздать свой жестокий нрав или какая-то хитрая игра с пока неясной целью?

Марк предпочел на этот раз поверить в его искренность. Это был один из тех редких моментов, которые надолго останутся в памяти — на минуту Марку даже показалось, что он увидел детское бесхитростное выражение на лице Домициана, выражение открытости и юношеской мягкости.

— Давай забудем обо всем произошедшем и не будем больше говорить об этом, — сказал Марк и обнял приятеля, ругая себя, что до сих пор никак не мог отделаться от изрядной доли недоверия к нему.

— Прежде всего я хочу скрепить нашу возрожденную дружбу небольшим подарком, — заявил Домициан, улыбаясь. — Этот подарок состоит в передаче тебе интересных сведений. Я узнал, почему Нерон не спешит разделаться с тобой. Ведь согласись, довольно странно, что ты все еще жив. Ты, конечно, наслышан о тех литературных состязаниях, которыми Нерон докучает своим гостям после каждого пира? И вот одна ода, которую ты написал в прошлом году, каким-то образом всплыла в одном из таких состязаний. Но самым печальным обстоятельством явилось то, что твое сочинение победило в этих состязаниях — хотя, конечно, здесь нет ничего удивительного, твоя ода написана превосходно. Все произошло из-за смятения в рядах судей турнира, они просто не могли понять, кто написал то или иное произведение, и присудили победу твоей оде…

— О, Немезида! Почему мне об этом не сказали раньше?

— Меня, к сожалению, не было на том пиру, не было там и никого из твоих доброжелателей. Но если бы даже и сыскался такой доброжелатель, ему скорее обрили бы уши, чем допустили уведомить тебя. Вскоре, правда, судьи постарались исправить свою ошибку, но Нерон остался все же при своих подозрениях, а сейчас эти подозрения переросли в манию преследования, и Император считает тебя лучшим литератором! У Нерона такая особенность: чего он боится, над тем он безмерно насмехается! То он заявляет, что хочет надеть на тебя ослиные уши… В другой раз он вызывает кого-нибудь из нас для разговора наедине и просит сообщить, говорил ли ты хоть одно доброе слово о его поэзии, хоть какой-нибудь намек на похвалу… Хвалил ли ты, в конечном счете, если не поэзию, то хотя бы его музыку или любое другое его творение и деяние. Он не успокоится, пока не услышит из твоих уст — пусть даже и через передачу посредника — слово похвалы в свой адрес. Причем, по его мнению, это должно быть совершенно искреннее с твоей стороны слово — слово, сказанное без принуждения и идущее от души. И это прекрасно, друг мой! Я знаю, что ты не привык пользоваться человеческими слабостями, но все в твоих руках! Ты стал сегодня неотступной мыслью Императора, вот и подумай, как распорядиться этой возможностью, как извлечь из нее свою выгоду!

— Мне ничего не надо от этого полумясника-полуактера, кроме открытого судебного разбирательства.

— Но он никогда не пойдет на это! Он слишком боится твоего красноречия. Неужели ты думаешь, что он слишком глуп, чтобы разрешить тебе говорить перед публикой? И уж во всяком случае — будь этот процесс открытым или закрытым — он не может закончиться для тебя победой.

— Я не стану тратить усилий на полную победу, которая невозможна. Но я хочу во всеуслышанье произнести панегирик своему отцу и добиться того, чтобы Нерон оставил в покое мою семью.

— Для этого вовсе необязателен судебный процесс! О Марк, мой добрый друг, я пришел с хорошими, ободряющими новостями!

Марк отвернулся от своего собеседника.

— Знаю я твои новости, и они меня вовсе не ободряют. От них только каменеет сердце.

У Марка была своя заботливо взращенная сеть шпионов и соглядатаев, и он знал о готовящемся заговоре. Заговорщики подговорили одного из разбойников, приговоренных к лютой смерти — он должен был стать жертвой диких зверей. Обещая ему более милосердную смерть, участники заговора поручили тому человеку следующее: на одном из пиров в Золотом Доме Нерона разбойник затаится вверху под потолком, на одной из пристенных панелей, находящихся прямо над ложем Императора. Неожиданно он упадет на Нерона, задавит его своим весом и тут же будет убит сам — предположительно преторианской гвардией.

— Все это плохо придумано и продумано, — продолжал Марк. — Ведь ваш человек запросто может быть взят под стражу — а не убит, как вы надеетесь! — его будут пытать и, в конце концов, он выдаст всех вас!

Домициан уставился на него в немом ужасе. Иногда ему казалось, что Марк Юлиан видит сквозь стены.

— Не бойся, — поспешил успокоить его Марк. — То, что я знаю, не выйдет за стены моего дома.

— Если это чудовище умрет до твоего судебного процесса, ты останешься жив. Не понимаю, почему ты не хочешь присоединиться к нам.

— Ты говоришь в конечном счете о развязывании гражданской войны!

— Об этом говорю не я. Об этом никто не говорит. Но существуют люди, которые уже действуют, а результаты пожнут такие, как ты.

— Как я? Нет, это ты надеешься стать сыном нового Императора! Но я не понимаю, почему ты так уверен, что твой отец в результате кровавого мятежа станет во главе государства?

— Гляди на вещи проще, жизнь — это то же состязание.

— Жизнь — это состязание до тех пор, пока оно не превращается в страдание для тебя и твоих близких.

— Ну хорошо, все правильно… Теперь давай допустим, что… что свобода завоевана… и ты все еще жив и ходишь по этой земле… Скажи мне, друг, ты проголосуешь в Сенате за признание моего отца Императором?

— Не понимаю! Ведь и без меня достаточно людей, которые выскажутся за твоего отца. Зачем же тебе еще и мой голос?

— Ты действительно не понимаешь этого? — с печальным сожалением покачал головой Домициан. — Неужели ты и вправду так неисправимо… наивен? Не знаю оттого ли, что ты подавил их своей ученостью, или, может быть, этому виной твоя манера поведения, но должен тебе сказать — если ты этого до сих пор не знаешь — все Сенаторы прислушиваются к твоим речам и доверяют им больше, чем словам людей, которые в три раза старше тебя. Но я лично нуждаюсь в тебе еще и по другой причине. Ты ведь знаешь, кто были мои предки — они всю жизнь ели репу, и как бы я ни хотел быть другим, все равно я недалеко ушел от них. Впрочем, как и мой отец, нарядись он хоть в императорский пурпур. Мы крайне нуждаемся в благотворном влиянии людей, чью родословную можно проследить вплоть до мифических времен.

Марк поднялся и начал нервно расхаживать по атрию.

«Проклятье, — подумал Домициан. — Он еще раздумывает над моим предложением!»

Наконец, Марк остановился и взглянул прямо в глаза Домициану.

— Я ничего не имею против твоего отца. Он простой честный человек, вполне возможно, что лучшего римлянина на роль Императора и не сыскать. Но мне… мне ты не нравишься, ты меня очень беспокоишь, Домициан! — при этих словах сожаление и скорбь отразились на лице Марка. — Прости, но недавняя смерть отца сделала меня как никогда откровенным.

Домициан засмеялся неестественным смехом, который, впрочем, не мог скрыть гневного блеска его глаз.

— Я никогда в жизни не видел человека, который так же, как ты, лез бы напролом, не заботясь о последствиях. Скажи мне, что я должен сделать, чтобы заслужить твое одобрение?

— Что за странный вопрос? — грустно сказал Марк. — Тебе для этого понадобилось бы изменить самого себя.

— Я сделаю это. Что еще?

— Чего ты хочешь? Ты хочешь, чтобы я солгал, чтобы я придумал что-то для твоего успокоения? А зачем? Ложь может принести сиюминутное облегчение, но позже она убьет тебя и меня. Понимаешь, в тебе слишком много жестокости и подозрительности, подобные качества в обычном человеке не так уж и страшны для окружающих. Но если судьба вознесет тебя на вершины власти, чем ты станешь тогда? Рассуди сам — ведь ты хорошо знаешь себя: в зависимости от того, в каком настроении ты встал утром, ты предстанешь перед окружающими богом или чудовищем.

— Прекрасно, в таком случае я вовсе не нуждаюсь в твоих услугах, — произнес Домициан с притворным спокойствием, хотя у него все кипело внутри, и повернулся, чтобы пройти к выходу. — У меня достаточно друзей…

— Точно таких же, какие окружают Нерона? Льстецов? Которые сладкими речами зазывают его прямиком в пропасть?

Домициан остановился и повернулся лицом к Марку. На мгновение в его глазах отразилась полная растерянность. Он никогда не думал, что из неподкупного правдолюбия Марка можно извлечь выгоду. Но эта мысль, запав ему в душу, сразу же начала пускать корни.

— Возможно, я не принимаю в расчет твою юность, — заявил Марк. — Однако, пойми меня правильно, я вовсе не хотел обидеть тебя. Может быть, я просто пугаюсь тени. Во всяком случае, я все больше убеждаюсь, что без тебя в этих обстоятельствах не обойтись. Итак я все же намерен дать тебе свое обещание в поддержке!

Домициан не ожидал, что испытает такое облегчение от подобных слов Марка. Он сам не мог себе объяснить, почему согласие Марка Юлиана стать его сторонником казалось ему более дорогим и ценным, чем поддержка любого другого влиятельного человека.

— Правда? — только и сумел сказать Домициан, старательно пряча свое ликование. — Тогда назови свои условия.

— Поклянись, что когда ты придешь к власти, ты ни под каким видом не будешь преследовать литераторов, философов, к какой бы школе они ни принадлежали, не будешь сжигать книги и рукописи, не будешь сжигать самих авторов за их написание, — старательно перечислял свои условия Марк, боясь хоть что-нибудь упустить. Домициан чувствовал на себе проницательный светлый взгляд собеседника. — Дай мне слово, что владельцы книжных лавок не будут преследоваться властями, а те, кто на уличных перекрестках обращается с речами к прохожим, не станут забавой для голодных псов.

— Ну это проще простого! Я ведь и сам поэт, так неужели я стану преследовать себе подобных? — и губы его растянулись в подобие улыбки, похожей на улыбку актера пантомимы.

— То, что ты называешь это простым делом, заставляет подозревать тебя в легкомыслии и неискренности, ты произносишь слова, словно сорока — с легкостью, не задумываясь, не отдавая себе отчета в их серьезности. Так пусть же проклятье Гадеса ляжет на твою голову, если я окажу тебе поддержку, а ты изменишь своему слову!

— Я же уже поклялся тебе! Повторяю еще раз: я никогда не буду преследовать кого бы то ни было за его сочинения, даже злоречивых киников, которые сами умоляют казнить их!

— В таком случае и я обещаю тебе: когда придет время — если оно, конечно, вообще придет, и я все еще буду жив, — я окажу поддержку твоему отцу!

Когда Доминициан уже уходил, Марк задержал его еще на минуту.

— Я хочу тебя кое о чем спросить. Почему Император вручает мне, человеку, которого он намеревается погубить, такой редкий драгоценный дар, каким является Юнилла?

Домициан пожал плечами.

— Я бы вообще не стал искать каких-то нормальных человеческих мотивов в поступках Нерона. Прошлым вечером за ужином он велел всех своих любовников и любовниц нарядить в костюмы рыб. Кстати, поскольку мы с тобой снова стали друзьями, я могу прийти на твою свадьбу?

— Нет, — пошутил Марк, — ты еще надумаешь похитить мою невесту.

— Обещаю тебе не делать этого сразу, я выжду, по крайней мере, месяц для приличия.

— Ну что ж приходи, если хочешь. Это будет грустным представлением марионеток; если бы у меня был выбор, я бы сам не явился на эту свадьбу. Вся атмосфера в Риме воняет, словно звериная клетка в цирке — это вонь застенка, вонь несвободы.

— У нее неземная красота, — проговорил вдруг Домициан с таким несвойственным ему мечтательным восторгом и почтительностью, что Марк сначала подумал, что он шутит.

Но Домициан действительно давно уже положил глаз на Юниллу, которую ее мать держала в строгом уединении. Однажды молодой человек перелез через ограду ее сада и, прежде чем работавшие там служанки сумели прогнать его лопатами и мотыгами, успел бросить взгляд на девушку, которая читала, сидя у фонтана.

— Ты представить себе не можешь: она была, словно Психея, она была, словно Селена! Ты — самый счастливый человек из всех когда-либо живших на свете!

— Да ты никак влюблен в нее! Проклятье! Даже у тебя есть причина желать моей смерти!

* * *

Когда до наспех устраиваемого бракосочетания оставалось всего два дня, Марк засел на всю ночь за изучение военных сообщений и рапортов своего отца, читая эти документы в хронологической последовательности. В этот день он вдруг вспомнил последнюю волю отца, который просил его вновь надеть магический амулет. Отправившись в домашний табулярий, Марк отыскал в одном из сейфов среди семейных реликвий кожаный мешочек с землей и вновь надел его на шею. Он хотел исполнить последнюю волю отца и не видел причин, почему бы ему вновь не надеть этот амулет. Амулет уютно покоился у него на груди, как будто Марк и не снимал его — у молодого человека было такое чувство, словно недостающий камешек из мозаичного панно вновь был водружен на свое место. Волна воспоминаний и полузабытых ощущений накатила на Марка — он вновь почувствовал, как его босые кровоточащие ноги бегут по булыжной мостовой, ощутил вкус черствого ржаного хлеба и уксусной воды, перед его глазами возникла злобная ухмылка Гранна, и он услышал свист хлыста, удары которого обжигают кожу.

Три раза за ночь он подливал масла в лампу и все читал и читал, отгоняя от себя угнетавшее его чувство безнадежности и тщетности своих усилий. Если его отцу не удалось выжить в этом мире, почему он думает, что это может удасться ему самому? Он пробегал глазами ничего не говорившие ему имена. Все договоры с Бальдемаром были похожи один на другой.

Однако все, что читал Марк, с полной очевидностью свидетельствовало о невиновности его отца. Из документов становилось ясным, что подкуп Видо был необходим Юлиану-старшему для экономии денежных средств и людских ресурсов. В свою очередь Рим не поставлял отцу все необходимое для организации надежной защиты границы, вынуждая его выходить из трудного положения своими силами.

Уже далеко за полночь, сопоставляя различные документы, Марк установил, что именно в те годы, когда отец испытывал наибольший недостаток в средствах, Военной Казной ведал Сенатор Вейенто. Неожиданно все встало на свои места, и у Марка открылись глаза.

По всей видимости, Вейенто хорошо нагрел руки на Военной Казне. Это объясняло его нежелание слушать дело в открытом суде.

Но как все это доказать? Каким-то образом Марку надо заполучить финансовые и военные отчеты из Дворца и сравнить их с документами отца, посмотрев, будут ли сходиться цифры этих источников. Марк вспомнил, что двоюродный брат одного из их самых бедных клиентов, вольноотпущенник, служил бухгалтером в военном ведомстве и имел доступ ко всем необходимым бумагам. Но нет, нельзя было просить его об этой услуге. Если парня поймают, его непременно казнят.

Где же выход? Если он не найдет его, люди будут продолжать думать, что его отец никуда не годный военачальник, или того хуже предатель. Может быть, если обдумать хорошенько все детали кражи документов, а парня щедро наградить за риск, то…

Слабая надежда шевельнулась у него в груди. Он должен во что бы то ни стало добиваться открытого судебного процесса. Но как устроить так, чтобы Нерон обратил внимание на его доводы?

Марк продолжал напряженно работать над документами, собирая все новые и новые доказательства того, что отец использовал Видо только как средство сдерживания неукротимого Бальдемара. Через руки Марка прошли личные дневники рядовых легионеров, рапорты квесторов, частные письма отца. В эту глухую пору ночи, в час, когда человека со всех сторон обступают призраки, Марк явственно ощутил сам дух далекой картины далекой загадочной Германии, перед его мысленным взором вставали сейчас картины диких лесных просторов, словно волнуемый ветром океан — безбрежный и таящий в себе неведомую опасность; в деревьях этих лесов жили духи мертвых, таинственные туманы поглощали там без следа целые армии, в священных рощах совершались человеческие жертвоприношения, а бурлящие ядовитыми газами болота переваривали в своей утробе целые тьмы брошенных в топь людей. Кто знает доподлинно, что творится в таких темных жутких местах? Мистерии варваров, их обряды и ритуалы, словно цветы в сумерках, делают эти края еще более загадочными и привлекательными. В одном из своих рапортов отец передавал слова местной колдуньи по имени Рамис, произнесенные после очередной встречи Правителя с Бальдемаром для заключения договора. К полному изумлению Марка эти слова о переселении душ почти дословно совпадали по смыслу с высказываниями Пифагора, а ведь Рамис была обыкновенной неграмотной женщиной из дикого племени, которое готовило пищу прямо на кострах и спало на земле под открытым небом. Как это можно было объяснить?

Может быть, подумалось Марку, на этих северных просторах люди как раз и жили в той идиллии, о которой говорили многие мудрецы, когда речь заходила о золотом веке, о бесхитростной счастливой жизни на лоне природы. Похоже, эти варвары действительно жили безмятежной жизнью, исполненной первобытной невинности и наивности, они были жестоки только в меру необходимости и не развращены соблазнами цивилизации — властолюбием и алчностью. Наверное, именно этих людей имел в виду Изодор, когда говорил: «На просторах, где властвует Северный Ветер, все еще живут люди по законам Сатурна».

В письмах и рапортах вновь и вновь Марк наталкивался на упоминания о какой-то таинственной девушке-воительнице. Сначала он никак не мог уразуметь: была ли это реальная женщина из плоти и крови или символ некой местной богини, вдохновлявшей воинов на подвиги, а может быть, это была нимфа ручья или священного источника, которую описывал Юлиан-старший в одной из своих работ. Эта воительница обладала даром перевоплощения, она могла укрыть целое войско, сделав его невидимым для врага, а сама в это время обернуться ланью. «В ее волосах обитают духи, она закутана в плащ ночи», — эти слова пленного хаттского воина были приведены в одном из рапортов.

Но из одного договора становилось совершенно ясно, что это вполне земная смертная женщина, и что это именно та дочь Бальдемара, которую Юлиан-старший пытался выдать замуж за сына Видо. Ее имя начало все чаще мелькать в документах, сообщавших о событиях, скорее похожих на сказочные предания и легенды; имя манило, дразнило и опутывало строка за строкой воображение Марка, словно цепкая гибкая виноградная лоза: Ауриана. Имя вызвало из небытия живой образ этой далекой женщины — что наверняка было следствием позднего часа, утомления и бессонницы. Но она, действительно, стояла перед ним, как живая, он даже мог различить тень на щеках от длинных густых ресниц, а также капли испарины, выступившие на высоком чистом лбу. В облике этой женщины, в котором ощущалось что-то архаичное, соединились красота и сила, она была похожа на героинь древних преданий римского народа — на воительницу Камиллу или царицу Танаквиль. Она обладала могучим неукротимым духом реки, пробивающей пути сквозь скалу, такие характеры встречались только у первобытных народов.

Затем Марк обнаружил рапорт одного из легионеров, который стал свидетелем любопытного происшествия, случившегося в глубине хаттских земель. Вообще-то у этого парня была склонность к цветистой речи, но Марк за всеми преувеличениями и преукрашиваниями живо ощутил зерно истины в рассказе солдата, и с этого момента долгие годы его преследовал образ таинственной девы северных лесов.

Рапорт принадлежал центуриону римской конницы, который вместе со своим подразделением сопровождал войско сына Видо, Одберта, и явился очевидцем пленения девы-воительницы.

«Они были окружены нашими превосходящими силами и обречены на верную гибель, — писал центурион. — Но она подняла над собой знамя мира, и тишина снизошла на землю. Так она принесла себя в жертву во имя спасения своих соплеменников, отдавшись в руки врага. Кто еще, скажите, со времен древних царей проявлял подобную преданность своему народу? Она прошла совсем близко от меня. Такого чистого девственного взора я ни у кого никогда не видел, и в то же время у нее был облик человека, находящегося в близком родстве с силами Тьмы. И она действительно владела секретами Магии, потому не прошло и нескольких дней, как она таинственным образом бежала, обернувшись ланью. Я вновь столкнулся с ней во время решающей осады крепости, когда она приняла образ ворона и открыла своим воинам ворота, обеспечив тем победу себе».

Сам не зная, зачем он это делает, Марк начал жадно просматривать все документы в поисках упоминаний имени этой девы. Он нашел еще один обширный рассказ о ней, записанный со слов перебежчика, который совершенно ясно заявил, что именно она возглавляла хаттское войско в последнем решающем сражении.

Это было вполне естественным, поскольку Бальдемар не мог принимать участие в битве из-за своей раны. Почему все, связанное с этой девушкой, было покрыто мраком таинственности? Юлиан-старший, насколько помнил Марк, вообще не упоминал о ней. Может быть, из чувства уязвленного самолюбия — ведь его планы рухнули по вине какой-то незрелой девицы. Вся эта история волновала Марка, словно героическая баллада или красивая погребальная песнь. Его тянуло к ней, ему хотелось все узнать о ней, он хотел увидеть ее наяву. Она жила в его душе и тревожила его мысли, словно неотступный сон, посланный богами. Ее образ, поселившись в нем, как бы раздвинул рамки его кругозора, заразив молодого человека тоской по иным мирам и чужедальним землям.

Марк ощущал, как в нем копится и наливается темная неведомая сила, пока еще немая и еле различимая, словно далекий костер, но живая, нарастающая, грозящая со временем воспламенить всю его душу. Эти новые ощущения как бы заслонили собой боль, связанную со смертью Луки и гибелью отца, притупив ее; он уже не так остро страдал от мысли, что вынужден в одиночку выступить против тирании и бороться за справедливость и восстановление доброго имени отца. Теперь он постоянно ощущал рядом с собой неукротимый дух девы-воительницы, и несмотря на огромные расстояния, разъединяющие их, несмотря на различие обычаев и нравов, Марк ощущал, что у них обоих один и тот же враг. Все эти полуосознанные мысли бледнели при свете дня и казались ночным бредом, но по ночам — во сне и наяву — они неотвязно преследовали Марка, беря верх над доводами разума.

Перед рассветом сон сморил Марка, и он уснул, положив голову на кипу свитков с донесениями и рапортами.

Ему снилось, что он идет по петляющей тропинке через густой вязовый лес, и вдруг дорогу ему преграждает величественная старуха, сидящая верхом на белой лошади; ее лицо мягко светится в полумраке, будто лунный диск. Лес усыпан человеческими костями. Старуха манит Марка за собой, молча внушая ему странную мысль: «Умри сейчас и дай мне показать всю твою жизнь от начала до конца!»

Марк очнулся от сна, дрожа всем телом в ознобе и все еще чувствуя явственный запах сырой сосны и дыма костра, разложенного из дубовых поленьев. Кто была эта внушающая леденящий душу ужас карга? Это все проделки амулета! Это он насылает странные сны. Нет, не может быть, подобные подозрения достойны только очень суеверного невежественного человека…

Противоречивые мысли теснились в голове Марка, а тем временем ему начало казаться, что пламя лампы как бы притягивает его взгляд, — и все это тоже происходит из-за странного воздействия на него кожаного мешочка с землей. Мгновение — и Марк растворился в пламени свечи, отринув всякое сопротивление и сомнение, как змея сбрасывает и оставляет свою кожу. И сразу же его охватило очень реальное и в то же время возвышенное чувство уверенности в справедливости и правильности всех явлений и событий окружающего мира, причем Марк в эту минуту доподлинно знал, что не может ни погибнуть, ни умереть, потому что и жизнь и смерть существуют в нем нераздельно, и так будет всегда. Святость обитает не только внутри храма, не смея переступить его порог, — нет, она пронизывает собой все живое и неживое, она лучится даже в грязи, даже в прахе земном. Что же это за величественное, полное грозной мощи заклинание, способное сделать тайное присутствие священных светоносных сил явным? Оно неуловимо в своей ослепительной мощи, человек просто не способен подобрать слова для выражения переполняющих его чувств. У Марка было такое ощущение, будто он парит высоко над учениями всех философов, над их школами и спорами, отсюда, с такой высоты, он хорошо видел, как они далеки от истины, как мешает им их привязанность к догмам, он видел, как они старательно подбирают слова, сортируют их, тасуют, подгоняют, пытаясь выразить то, что невыразимо.

«И все же это амулет! — подумал Марк, с трудом отрывая взгляд от пламени свечи и устремляя его на кожаный мешочек. — Проклятая вещица, похоже, обладает колдовской силой».

И Марк с трудом справился с сильным желанием швырнуть амулет в огонь.