Прочитайте онлайн Несущая свет. Том 1 | Глава 7

Читать книгу Несущая свет. Том 1
3918+2472
  • Автор:
  • Перевёл: В. А. Суханова
  • Язык: ru

Глава 7

Полнолуние в период летнего солнцестояния было исполнено какой-то магической силы. Яркая луна озаряла безжизненным светом пологие холмы и перелески, отбрасывающие четкие тени. Было светло, как днем, но день этот казался жутким в своей призрачности.

В ночь летнего солнцестояния проходило самое главное в году собрание племени. Все, кто мог — пешие и конные — стекались в священное место, находившееся на холмистой возвышенности вдали от поселений. Совсем рядом с этим местом располагался военный лагерь Видо, который охраняли в эту ночь усиленные наряды часовых, хотя казалось невероятным, чтобы кто-нибудь из соплеменников решился пролить родственную кровь, совершив тем самым кощунство в священный праздник летнего солнцестояния.

Холм, который был избран для собрания племени, отличался тем, что на его вершине возвышался одинокий дуб, столь могучий и величественный, что, кажется, если бы окрестные дубы устремились в битву, то этот дуб был бы непременно их предводителем. Когда в здешние края явились римляне, он был еще молодым деревцем, а сейчас этот дуб походил на древнее божество, его толстые узловатые сучья образовывали огромный шатер, под которым могли укрыться сотни людей. Огромные мощные корни выпирали из земли, толстый необъятный ствол разветвлялся на множество сучьев, которые, в свою очередь, переходили в ветки и веточки, похожие на искривленные судорогой боли пальцы, царапающие небо. Хатты верили, что этот дуб является осью, соединяющей небо и землю, мостом между миром подземных духов и воздушным миром сильфов. Когда холодный неверный свет круглолицей луны падал на этот дуб, у людей не возникало ни малейшего сомнения, что приговор, вынесенный под ним, справедлив и освящен богами.

Вокруг дерева был устроен круг, обозначенный горящими факелами. Внутри этого круга стояли двенадцать Высших Жриц и Жрецов Водана в масках и венках из дубовых листьев. Люди же племени располагались повсюду на близлежащих холмах и склонах вплоть до буковой и дубовой рощи, где, казалось, царила глубокая ночь. Но никто не осмеливался в одиночку войти в лес или рощу — потому что в ночь летнего солнцестояния, как утверждала молва, открываются пещеры и отверстия в земле, ведущие прямиком в Хелль, оттуда выходят толпы нечестивых тварей с раздвоенными копытами и горящими глазами, чтобы всю ночь проказничать и резвиться, набрасываться на людей и совокупляться с ними, или просто следить за человеческими существами из тайных укрытий.

Это было первое собрание на памяти многих присутствующих, которое Бальдемар не почтил своим присутствием, потому что врачевательницы настояли на том, чтобы он не покидал шатер своего военного лагеря, поскольку существовала опасность ухудшения состояния его здоровья. Его соратники заняли почетное место у самого круга, очерченного вокруг Священного Дуба, в первых рядах собравшихся. Место Бальдемара было сохранено и оставалось незанятым, на нем лежал меч доблестного вождя, символизируя его заочное присутствие на высоком форуме. Во главе его соратников сидели Зигвульф и Торгильд.

Накануне собрания вернулся отряд воинов, сопровождавших Ауриану, с печальным известием о засаде и пленении девушки. Таким образом, последние надежды людей на то, что Бальдемар выступит против Видо и одержит верх над ним, были безвозвратно утрачены. Удар был столь сильным, что Бальдемар вряд ли сумеет его пережить. Известие о поединке в Ясеневой Роще тоже распространилось среди хаттов с быстротой молнии, все присутствующие на собрании знали об этом, но весть порождала только удивление и недоуменные вопросы. «Как могло событие, знаменующее рождение непобедимого воина, произойти с девушкой, на роду у которой, оказывается, было написано стать рабыней?» Этот вопрос передавался из уст в уста, не находя ответа.

Во время церемонии открытия собрания Зигреда совершила жертвоприношение — принеся в дар богам белую кобылу и вороного жеребца. Мясо жертвенных животных было передано Священным Жрицам для ритуальной трапезы, а головы лошадей повесили на нижних сучьях дуба.

Затем раздался удар гонга, призывая всех к тишине. Звук был негромким, но протяжным, долго незатухающим, сливающимся постепенно с медово-мускусными запахами летней ночи. Он устанавливал такую живую трепетную тишину, что многие из присутствующих слышали, как с лошадиных голов капают тяжелые капли крови на влажную землю.

Гейзар и Зигреда приготовились к ритуалу проклятья: жрец поместил соломенное чучело, изображающее Видо, в центр священного огненного круга, а Зигреда произнесла слова заклятия, изгоняющего предателя из племени. После этого началось разбирательство различных спорных вопросов: тяжб из-за земли или скота, когда стадо уходило пастись на чужое пастбище, и право на скот уже оспаривалось владельцем этой земли; здесь же рассматривались дела, связанные с нечаянным убийством, за которое назначалась плата серебряными кольцами, дабы предотвратить начало кровной мести.

Когда последнее дело было рассмотрено и разрешено, жрицы и Жрецы приступили к ритуалу посвящения юношей в воины. Для этой цели были заранее пойманы, а теперь торжественно закланы две дюжины диких вепрей. Каждый оспаривающий звание воина выходил вперед и предъявлял доказательство того, что он убил врага одним из достойных видов воинского оружия. Чаще всего доказательством служил рассказ очевидца, а также какой-нибудь трофей, снятый с убитого врага. Если собрание признавало его воином, он съедал кусочек сердца дикого вепря и давал клятву. В эту ночь войско племени увеличилось на сто тридцать девять человек — большинство из них были сыновьями старых воинов, кроме того в это звание посвятили также пять женщин, дочерей священных рощ. Вообще-то это было довольно жалкое число новобранцев по сравнению с другими годами, когда в войско ежегодно вливались сотни человек. Но нынче многие испытывали страх перед постоянным пополнением армии Видо чужеземными наемниками.

Далеко в ночи раздавался звонкий голос Зигреды:

— А теперь мы призываем Водана, чтобы он возложил свою длань на голову того, что должен повести нас на бой с предателем. Кто же поднимет штандарт?

Зигвульф наклонился к Торгильду.

— Следи хорошенько! — прошептал он в самое ухо друга.

Торгильд кивнул. Оба они были уверены, Гейзар и Зигреда являются послушным орудием в руках коварного Видо, и потому подозревали, что жрец попытается провозгласить имя человека, подкупленного предателем. Между собой сторонники Бальдемара уже договорились, что все как один выкрикнут имя Зигвульфа. Если бы их мнения разделились, и они назвали бы несколько человек, это могло дать Гейзару повод — якобы в знак примирения сторон — назвать имя своего человека.

Несколько мгновений царила грустная тишина, все взоры были устремлены на пустующее место Бальдемара. Затем, наконец, прозвучало одно имя, за ним другое… Торгильд ждал молча, пока из рядов собравшихся не были названы первые десять-двадцать имен, их встречала одобрительными возгласами маленькая группа приверженцев и градом костей и гнилых фруктов другая группка ярых противников. Наконец, Торгильд встал и провозгласил имя Зигвульфа. Сразу же послышался громовой шум ударов копий о щиты — этого кандидата приветствовала самая многочисленная группа ближайших соратников Бальдемара. Все шло так, как они и рассчитывали.

И тут вдруг мало кому известный человек из среды воинов встал и прокричал имя самого Торгильда. Вновь поднялась волна одобрительного шума, точно такая же, как и при звуке имени Зигвульфа.

— Кто этот дурак? Я посажу его на вертел! — пробормотал Зигвульф.

— Гейзар хорошо заплатил ему, в этом ты можешь быть уверен, — мрачно отозвался Торгильд.

То, что произошло дальше, нисколько не удивило их. Гейзар выступил вперед и смиренно заявил:

— Поскольку мы не можем прийти к согласию, Священный закон велит мне самому решить, кто из них возглавит войско, или же я должен предложить вам кого-то третьего. Зигвульф и Торгильд — воины в равной степени замечательные, и оттого невозможно остановить свой выбор на одном из них. Поэтому… — и Гейзар сделал паузу.

В это время в задних рядах толпы началось какое-то волнение, и зазвучали первые звуки протяжного славословящего пения. Гейзар насторожился, стараясь расслышать и разглядеть то, что там происходит, но на таком расстоянии это было невозможно. Тогда он бросил тревожный взгляд на Зигреду, которая чуть заметно пожала плечами.

— Поэтому, — продолжал Гейзар, — я предлагаю вам Унфрита.

— Вот змея! Он все-таки сумел обставить нас! — произнес Зигвульф, понизив голос. — Унфрит. Я просто не могу в это поверить! Он мог с таким же успехом произнести имя одного из сыновей Видо!

Человек по имени Унфрит проворно выступил вперед, на лице его играла насмешливая улыбочка. Его одеяние и снаряжение говорили о том, что он недавно разбогател: длинный плащ, подбитый мехом горностая, волочился по земле, ремень, на котором висели ножны, был из новой, хорошо выделанной кожи, с тяжелой золотой пряжкой. Его замшевая рубаха и высокие ботинки со шнуровкой были как будто в первый раз надеты и не знали еще, что такое дорожная пыль и грязь. Может быть, он вообще прибыл сюда в закрытом римском экипаже? Зигвульф окинул его с ног до головы презрительным взглядом.

Реакция окружающих была неопределенной. Большинство, по-видимому, постаралось скрыть свои истинные чувства. Люди обменивались настороженными торопливыми взглядами, стараясь понять, что думают обо всем этом другие.

— Хитрая лиса, — промолвил Торгильд, качая головой, в то время как его рука непроизвольно легла на рукоять меча. — Люди, как видно, ничего не поняли. Он ведь назвал родственные связи только со стороны матери. Если бы он осмелился перечислить родственников и по отцовской линии, его бы разорвали на части. И он это знает, потому и молчит!

Те, кто доверяли жрецу, громко били в ладоши, одобряя его выбор скорее только из почтения к нему самому. Но было в толпе немало и таких людей, которые хранили гробовое молчание.

Простые люди не считали Унфрита близким родственником Видо, потому что только хаттская знать придавала значение родственным связям по отцовской линии — на Римский манер. Внешние приличия вроде бы, таким образом, были соблюдены. Но каким-то глубинным шестым чувством люди все же ощущали: что-то здесь неладно. Гейзар, похоже, слишком уж ретиво стремился провозгласить новым вождем именно этого человека. А ведь Унфрит был во всех отношениях жалкой заменой отважного Бальдемара.

Зигвульф знал, что Видо, напротив, считал Унфрита близким родичем. В частной жизни Видо подражал обычаям своих Римских хозяев, несмотря на то, что он с некоторым пренебрежением относился к ним. Таким образом, благодаря усилиям Гейзара, влияние предателя упрочится. Если битва будет выиграна, Унфрит быстро приобретет славу доблестного вождя, и Бальдемар, даже когда поправится, уже не сможет претендовать на штандарт войска.

Зигвульф заметил, что Гейзар пришел в ярость и начал нервно вышагивать взад и вперед, опираясь на свой жезл. Он чувствовал себя оскорбленным, потому что реакция окружающих на его предложение была отнюдь не восторженной.

Наконец, Гейзар остановился, чтобы еще раз посмотреть туда, где начинался лес, волосы жреца овевали его лицо, как призрачные крылья. Пение и крики из задних рядов нарастали и становились все отчетливее. В них слышалась какая-то угроза. Жрец похолодел и застыл в предчувствии надвигающихся важных событий. Со своего места он мог хорошо видеть небольшой отряд, спускающийся по косогору. Толпа расступилась, давая ему проход, и он медленно приближался к Священному Дубу.

Теперь уже Гейзар мог отчетливо слышать то, что кричали люди:

— Дочь Ясеня! Веди нас в бой!

* * *

Часом раньше в эту ночь, когда еще был в самом разгаре ритуал посвящения в воины племени, из леса на опушку вышла измазанная грязью с головы до ног девочка, закутанная в плащ, полы которого были скреплены шипами, а сам плащ был усеян колючками лесных растений. Когда она подошла к одному из соплеменников — чернобородому кузнецу — и спросила, где Бальдемар, тот только молча подозрительно взглянул на нее. Когда же она назвала себя, мужчина недоверчиво засмеялся.

— Эта перепачканная в грязи курочка утверждает, что она дочь Бальдемара! А тебе разве никто не говорил, детка, что ее охраняют лучше, чем Римскую крепость? Как не стыдно врать! Убирайся прочь!

Ауриана так растерялась и пала духом, что снова вернулась в лес. Она шла сюда весь день и часть ночи. Лишь в полдень она сделала небольшой привал и поспала, забравшись в заросли боярышника и свернувшись там калачиком среди копошащихся жучков, муравьев и порхающих птиц. Она совершенно выбилась из сил и не могла дальше идти. Одно мгновение она даже не могла вспомнить, почему так стремилась сюда и зачем хотела дать клятву. Может быть, все же брак с Витгерном…

Но Витгерн находился в плену. Ее брата убили римляне. Ее отец и мать были прикованы к постели и не могли передвигаться без посторонней помощи. Ее семья умирала на глазах и могла снова ожить только в одном случае — если кто-нибудь из ее членов совершит великий акт кровной мести. Собрание разойдется, когда зайдет луна — Ауриана должна спешить. Сейчас или никогда!

Она снова вышла на опушку и подошла к одной женщине, задав ей все тот же вопрос. К радости Аурианы она узнала в женщине старую Хервиг, чьи поля были расположены рядом с землями ее семьи.

— Ауриана, да это действительно ты! Твой отец уже поправляется, но его нет здесь.

Постепенно на их голоса стали оборачиваться другие люди. Узнав Ауриану, они раскрывали рты от удивления и окружали ее плотным кольцом.

— Это настоящее чудо! — воскликнул кто-то.

— Она просто не могла убежать, и все-таки ей удалось сделать это!

— Сама богиня Судьбы освободила ее, чтобы она спасла нас!

«Спасла нас? — подумала Ауриана. Я сама нахожусь на волосок от гибели, как же я могу спасти хоть кого-то?»

— Дочь Ясеня, — раздался чей-то восторженный голос. Остальным пришлись по душе эти слова, и они быстро подхватили их.

Ауриана попыталась выбраться из толпы.

— Дайте мне пройти. У меня осталось мало времени, — я хочу дать клятву!

— Но только не в таком виде! — воскликнула Хервиг, подходя к Ауриане с гребнем в руках. Она попыталась расчесать спутанные волосы девушки, но после нескольких попыток признала это дело совершенно безнадежным. Грязь засохла, и волосы слиплись так, что их невозможно было расчесать. Богатый пастух, который принес с собой несколько плащей в надежде продать их, накинул один из них на плечи Аурианы поверх ее рваного и грязного плаща. Девушка поблагодарила доброго человека и двинулась дальше.

Пока она пробиралась сквозь толпу, со всех сторон до нее доносились приветственные крики: «Дочь Ясеня! Веди нас в бой!» Возгласы становились все мощнее, теперь они звучали в унисон, бодро, радостно и все настойчивей; невозможно было сопротивляться этому мощному скандированию, и все больше людей подхватывало эти слова на лету.

Как только люди узнавали Ауриану, они будто воспламенялись. Появись среди них сам Бальдемар, и то, кажется, он не мог бы привести их в такой восторг и возбуждение. К тому времени, когда Гейзар провозгласил имя Унфрита, за Аурианой уже следовало более двухсот человек — это был своего рода почетный караул людей, опьяненных медом и лунным светом. Они вели девушку прямо к дубу, да так рьяно, что безудержный пыл толпы начинал уже пугать саму Ауриану. Ее уже почти волокли вниз по косогору, как упирающегося ослика. Казалось, еще немного, и толпа войдет в неистовый раж, круша все на своем пути.

Но постепенно Ауриана поняла, чего хотят эти люди — они хотят усадить ее на пустующее место Бальдемара.

Когда же Ауриану заметили двадцать два выбравшихся из переделки соратника Бальдемара, — те, которые попали вместе с ней в засаду, — они разразились столь бурным восторгом, что это только подлило масла в огонь.

— Ганна! Ганна! — возопили они. Воины уже успели разнести весть о том, что Ауриана спасла им жизнь ценой собственной свободы, добровольно сдавшись в плен Одберту. А рассказ о встрече с Рамис приукрашивался и обрастал все новыми подробностями при каждом пересказе; он передавался из уст в уста, пока не превратился в легенду о поединке двух волшебниц, в котором, по общему мнению, победу одержала Ауриана, поскольку осталась цела и невредима.

Унфрит нутром почуял неприязнь народа к своей персоне и, мудро рассудив, что надо уступить, незаметно слился с толпой. Крики Гейзара, призывавшего к спокойствию, остались неуслышанными. Казалось, люди совсем забыли про него.

Из огненного круга, где стояли Священные Жрицы, вышла Хильда и, взяв Ауриану за руку своей цепкой жилистой рукой, решительно повела ее сквозь густую плотную толпу, которая начала быстро расступаться — люди боялись указательного пальца Жрицы, направленного на каждого, кто, замешкавшись, не так проворно уступал дорогу. Мало-помалу они вышли к священному кругу, очерченному факелами вокруг Дуба.

Зигвульф встретил появление Аурианы с облегчением и надеждой — он не хотел соперничать с Бальдемаром в славе и силе, пока раненый вождь находился не у дел. Но когда он воочию увидел Ауриану, его облегчение сменилось жалостью. Он никогда не видел ее такой измученной, скорбной и несчастной. За одно лето она превратилась из ребенка, хотя и умного не по летам, во взрослую, умудренную нелегким опытом и отягченную заботами молодую женщину. Зигвульф видел, что Ауриана изо всех сил пытается скрыть смертельную усталость. Хотя она старалась держаться прямо, ее взгляд был прикован к земле, а спутанные в беспорядке волосы придавали ей вид сироты, которую злые люди завели в лес и бросили там на произвол судьбы. Единственным ее украшением был венок из вербены, надетый кем-то на голову девушки.

Неожиданно дорогу ей преградил Гейзар, он был похож на хрупкого божка-гнома, решающего про себя: метнуть ли ему сейчас смертоносную молнию или подождать немного.

— Ты — источник зла, — сказал он негромко, приподняв ее лицо за подбородок. — Ты издеваешься над священным законом. Прочь отсюда! Иначе я сломаю свой жезл и тем самым приговорю тебя к смерти!

Ауриана встретила его взгляд с полным спокойствием, она была слишком утомлена, чтобы испытывать такие сильные чувства, как страх.

— У меня никогда и в мыслях не было завладеть штандартом войска, я пришла всего лишь для того, чтобы дать клятву. И я сделаю это.

— Ты — теперь единственный ребенок в своей семье. Ты должна стать продолжателем рода и произвести на свет наследников.

— Этого не будет, Гейзар. Бальдемар поручил мне сказать тебе, что он жертвует меня богам как дар умиротворения. Это наше общее жертвоприношение. Мы оставляем всякие надежды на наследников и продолжателей рода.

Ауриана заметила, как тревога зажглась в глубине глаз Гейзара, когда он понял, куда она клонит.

— Никогда в жизни! Я не позволю этого!

— Он не позволит этого! — закричал какой-то человек громовым голосом, чтобы толпа поняла, о чем идет речь между Аурианой и Жрецом.

В ответ раздался громкий сердитый гул, недовольные крики и, наконец, на Гейзара посыпался град рыбьих костей, требухи и шелухи от орехов. Ауриана и Хильда прикрыли руками голову от этого летящего со всех сторон в знак недовольства мусора. Знатные соплеменники и прославленные воины, стоявшие в первых рядах, открыли рты от изумления — никогда они не видели, чтобы Гейзара так жестоко публично оскорбляли.

Гейзар старался держаться с достоинством человека, выведенного из себя, но хладнокровно терпящего незаслуженные поношения. Однако постепенно страх брал верх в его душе. Он никак не ожидал, что благоговейное почтение, с которым к нему относились окружающие, внезапно развеется, словно дым, и он сам окажется совершенно беспомощным и беззащитным перед стихийной ненавистью толпы. И хотя сам жрец в глубине души считал свою власть над людьми вещью довольно хрупкой, зависящей от непостижимой божественной воли, он все же усыплял себя надеждами на то, что его авторитет останется непоколебимым.

Из задних рядов толпы кто-то метнул копье. Оно глубоко вонзилось в землю совсем рядом с ногою жреца.

Гейзар издал хриплый крик, его глаза выкатились из орбит от страха, черты лица исказились так, будто копье поразило его в сердце. Он рухнул на колени, начал рвать волосы на голове, воя и содрогаясь всем телом от рыданий, — теперь он был совершенно уверен, что прогневал Водана, бога копья. Зигреда, тоже перепуганная до полусмерти, кинулась к нему, помогла ему подняться на ноги и отвела старика к шатрам из оленьих шкур, стоявшим неподалеку на другой стороне холма. Чтобы успокоить толпу, она велела двум жрецам остаться и помочь ей принять клятву у Аурианы.

Когда все приготовления к ритуалу были закончены, на Ауриану набросили покрывало, как на невесту. Она встала напротив Зигреды, между ними был разведен небольшой костер, в котором горели, благоухая, ароматные магические растения. На Зигреде была надета маска кошки; согласно представлениям хаттов, в жрице сейчас жила душа богини Фрии. Рядом с Зигредой стоял жрец в маске вепря, с копьем в руках. Он был воплощением Водана. Вокруг костра медленно двигалась еще одна жрица с костяной дудочкой в руках, наигрывавшая ритуальную мелодию. Она была одета в окровавленную шкуру вепря, а ее лицо окрашено охрой.

При первых же звуках призрачной музыки воцарилась мертвая тишина. Наигрыш звучал то на низких скорбных нотах, то взмывал высоко вверх, паря над землей, то рассыпался мелким золотистым зерном или налетал, как порыв ветра, от которого мелкая рябь разбегалась по озерной глади. Каждый поворот мелодии был непредсказуем, как сама жизнь, то она была исполнена сладости, то горечи, то светлой грусти, то скорбной печали. В глазах Аурианы застыло выражение тоски — она сама не знала, почему у нее так тяжело на сердце. У нее было смутное ощущение, будто со всеми живыми существами в этом мире кто-то разыгрывает злую жестокую шутку, и она, Ауриана, бессильна что-либо поделать с этим.

Затем жрец взял кусочек сердца дикого вепря из огромной бронзовой чаши, стоявшей на треножнике, насадил его на вертел и поместил над священным огнем.

И Водан сказал Фрии:

— Древо Жизни, чьи корни проникают глубоко в недра земли, мы благословляем тебя, мы возносим тебе хвалу! Я — конь мертвых, я — вечная война, я — тот, кто умер от жажды, чтобы постичь тайны Великого Источника, я беру эту женщину себе в жены.

И Фрия ответила:

— Я — память. Я — хаос, возникший из хаоса, царившего до начала времен. Я принесла с собой Век Великих Льдов, и я же растопила их. Я принесла с собой изобилие всех трех Миров. Я творю и я разрушаю. Солнце и могущественная Луна — мои глаза. О, бог войны, я приказываю тебе — подними покрывало!

Концом копья Водан поднял покрывало с лица Аурианы. Этот ритуальный жест означал, что ее священный брак с богом свершился.

— А теперь я отмечу ее своим знаком, — промолвил жрец, воплощавший собой Водана. Он обнажил левое предплечье Аурианы и глубоко процарапал на ее теле костяным ножом рунический знак Бога Войны. От острой боли слезы сами потекли по щекам Аурианы. Затем Фрия обмакнула свой палец в кровь вепря и начертала тот же знак на лбу девушки.

После этого другой жрец поднес ей кусок обжаренного на огне сердца вепря. Он был полусырой и сочился кровью. Ауриана медленно съела мясо, собрав в кулак всю свою волю, чтобы подавить подступившую к горлу тошноту.

— Теперь у тебя сердце вепря, который никогда не уклоняется от боя, — провозгласил Водан.

И действительно, неожиданно Ауриана ощутила, как в ней закипают неудержимая энергия и сила, кровь начала гулко пульсировать у нее в ушах, сердце учащенно забилось, глаза зажглись яростным огнем.

«Мама, если дочь не смогла защитить тебя, то это сделает дикий вепрь», — мысленно обратилась она к матери со словами, неожиданно пришедшими ей в голову.

Затем Ауриана начала повторять нараспев слова клятвы за жрецом, воплощавшим Водана.

— Я отрекаюсь от дома, медоварни и возделанных полей. Я отрекаюсь от мира, пока жив мой враг. Я отрекаюсь от земного брака. Месть — моя пища, кровь — мое питье…

Ее прервал громкий шум тяжелых крыльев. Огромная сова вылетела на свет из мрака ночи, сделала круг над головой Аурианы, сердито хлопая крыльями, и улетела. Ауриана услышала тревожный ропот соплеменников. Птица была необычно смела, и девушку осенила внезапная догадка: «Это дух Херты… Ей ненавистен мой выбор, она хочет остановить ритуал, помешать мне. Она уверена, что произойдет великое зло, если я дам клятву и стану Девой Щита. Херта, ты так долго преследовала меня своей ненавистью в жизни. Но теперь ты мертва — оставайся же с мертвыми!»

— Славя твое имя, о Водан, я обагрю копье кровью моих врагов! О Победоносный, я — твоя.

— Слава тебе, День! Слава тебе, Ночь! Слава тебе, Бессмертная Слава! — произнесла Зигреда.

Затем жрец-Водан надел на правую руку Аурианы браслет из витого серебра, Когда девушка ощутила тяжесть браслета, свидетельствующего о том, что теперь она — воин, ее охватило странное чувство приятной опустошенности.

Как будто она сожгла все мосты за собой, и оказалась одна на диком берегу, мрачном и таящем опасность, но обещавшем исполнение надежд.

Хильда взяла железные ножницы и начала стричь волосы Аурианы. Женские волосы — обиталище духов, которые мешают прикасаться к железному оружию. Когда ее тяжелые косы упали на землю, Ауриана ужаснулась на мгновение, ей показалось, что это живые страждущие существа, которые испытывают боль от того, что их отторгли от нее. И она вспомнила вдруг слова Рамис: «Никогда не забывай, что вся сила — в волосах».

«Но я нарочно забуду это! — мстительно подумала Ауриана. — Убирайся из моей памяти вместе со своей призрачной жизнью!»

Когда Хильда быстро заплела обрезанные до плеч волосы девушки в одну толстую короткую косу, Ауриана почувствовала на своем обнаженном затылке дыхание демонов. Она ощущала себя легкой, почти воздушной, как будто раньше волосы гнули ее к земле, служили тяжелые якорем — теперь же она могла оторваться от земли, и мрак легко мог поглотить ее.

Хильда сожгла обрезанные волосы Аурианы на костре, чтобы никто не смог подобрать их и использовать для колдовства против самой девушки или ее семьи.

— Вынесите штандарт! — раздался вдруг громкий голос из толпы. И вся местность сразу же огласилась требовательными криками, перешедшими постепенно в скандирование:

— Дочь Ясеня, веди нас в бой!

Зигреда немного поколебалась — очень уж ей не хотелось подчиняться требованиям бесчинствующей толпы. Но она была достаточно мудра, чтобы понять: этой ночью она проиграла. Поэтому жрица кивнула одному из жрецов, и тот, взяв штандарт, подошел к ней.

Штандартом хаттского войска был череп кошки, водруженный на короткое ореховое древко. Когда Ауриана приняла его из рук Зигреды, толпа разразилась таким восторженным ревом, что он, наверное, был слышен в Римской Галлии. Раскаты многоголосого громового хора постепенно затихли, и Ауриана заметила на серебряной кошачьей маске Зигреды игру светотени; кровавые отсветы костра придавали неподвижной маске причудливое, порой отвратительное выражение. И вдруг в прорезях глазниц девушка увидела живые глаза жрицы, буравящие ее. Зигреда не отводила взгляда от Аурианы, пока не убедилась, что та заметила и осознала всю глубину ее холодной ненависти.

Ауриана поняла в тот момент, что Зигреда заставит ее рассчитаться за те унижения, которым подвергся Гейзар. Она отлично знала о мстительности и злопамятности жрицы.

«Она будет плести свои сети и лелеять мысли об отмщении до тех пор, пока не найдет способа обречь меня на самую позорную и мучительную смерть».

* * *

Когда костры отгорели, и люди разошлись, Ауриана поскакала с соратниками отца к Холму Антилопы, где бы разбит лагерь Бальдемара. Ее руку жгло, как огнем, от боли в том месте, где был выцарапан знак Бога Войны, но никогда в жизни она не испытывала такой радости от ощущения боли. Клятва, данная богу, защищала ее от Видо лучше, чем любой высокий частокол. Он мог убить ее, но не существовало такой силы на земле, которая могла бы заставить ее теперь выйти замуж за одного из сыновей Видо, потому что она уже вступила в брак. Правда, временами радость от сознания этого уступала в ее душе место чувству опустошенности, и Ауриана начинала завидовать другим женщинам, у которых были простые смертные мужья.

Воины двигались неспешно, и только на второй день пути десятитысячный отряд достиг лагеря Бальдемара, расположенного на вершине холма среди буковой рощи. Прежде чем отправиться в шатер отца, Ауриана долго смотрела на лагерь Видо, который находился внизу на зеленой равнине. Он был похож на потревоженный муравейник. Римское влияние мало сказалось на самом устройстве лагеря Видо — там царил обычный для варваров беспорядок. Расположение шатров и строений было совершенно хаотичным. Римские военные повозки сновали туда и обратно через ворота лагеря, устроенные на манер подъемных ворот римской крепости.

На одной из площадок проходили, по-видимому, учения конницы.

Этот лагерь был гнойником на теле ее родины — так считала Ауриана. Ее охватило вдруг чувство безнадежности. Ведь силы Видо казались неисчерпаемыми: численность его войска, снаряжение, помощь Рима, — все это вызывало у Аурианы приступ отчаяния.

Стража у входа в шатер Бальдемара пропустила ее беспрепятственно без доклада.

Переступив порог, Ауриана помедлила, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте. Дымоход был открыт, Бальдемар сидел в полном одиночестве у небольшого костра, сложенного из можжевеловых дров, и чертил на земле березовой веточкой план местности и расположение войск, продумывая детали предстоящей осады. Его перевязанная нога удобно лежала на ворохе шкур.

— Отец, я уже здесь.

Бальдемар даже не поднял головы. Ауриана усмехнулась, спрашивая про себя: «Слышал ли он вообще мои слова?» Но когда она подошла ближе и начала разглядывать его чертеж, вникая в суть, то так же, как и он, сразу забыла про все на свете, уйдя с головой в план предстоящей военной операции.

— Отец, а вот эти точки и штрихи — это воздвигнутое укрепление врага? — спросила Ауриана.

— Да. Раб, которого ты привезла с собой, называет такое расположение «лилия», это название придумали сами римляне. Вот видишь, как странно они вкопались в землю. Такая изломанная линия обороны похожа на пятерню. Теперь понятно, почему Видо не боится нашего штурма — он подготовил замаскированные выдвинутые укрепления, и при атаке мы попадем в ловушку. Римляне же не считают зазорным ловить противника в капкан, словно зайца.

— Должно быть, они выползали из крепости в темные безлунные ночи, чтобы незаметно рыть свои ловушки, — предположила Ауриана. — Если все это так, то, зная обычную форму «лилии», мы, наткнувшись на часть ее, сразу же определим общее расположение укрепления на местности. Таким образом, нам надо сделать разведку, а атаковать — ночью, когда мы сможем, словно змеи, проползти по-пластунски мимо всех их ловушек.

— Да. Я уже узнал, что они усиленно защищают двое ворот — Главные и Западные. По моему мнению, Юлиан потерял терпение и отказал Видо в деньгах и поддержке, так что тот не успел вырыть рвы во всех тех местах, в которых предполагал это сделать. Я знаю, что ему не дали материалов и людей, чтобы построить такую оборонительную линию перед Западными воротами, как он это сделал у трех других ворот — вот почему он усиленно охраняет их. Именно в том месте мы и должны штурмовать крепость, — это, без сомнения, единственно правильное решение. Но есть одно обстоятельство, которое я никак не могу понять… — и отец с дочерью пустились в дальнейшее обсуждение плана, так и не поприветствовав друг друга. Впрочем, ни для кого из них в этом не было ничего удивительного, потому что они привыкли к подобному стилю общения.

Солнце уже стояло в зените, струя лучи сквозь отверстие дымохода, когда Бальдемар оторвался, наконец, от своего чертежа и пристально взглянул на дочь. Несколько долгих мгновений он не отрывал от нее изучающего взгляда, а затем слегка кивнул, и на лице его отразилось полное удовлетворение.

— Моя маленькая кошечка, увлеченная охотой! — он взял ее за руки и притянул поближе к себе. — Ты прославила всю нашу семью, ты, действительно, прославила всех нас! О тебе ходят такие легенды и предания! Ты знаешь, я ужасно не люблю, когда меня превосходят хоть в чем-то! — он широко улыбнулся, но выражение его лица все равно опечалило Ауриану. Она различала следы скорби и горя в глазах отца так же ясно, как Деций слова в своей книге.

Готовящийся на костре отвар из целебных трав, который должен был помочь срастанию костей, вскипел и побежал через край сосуда, огонь по-змеиному зашипел и начал потрескивать. Ауриана бросилась к бронзовому котелку, чтобы снять его с огня, опередив отца, потому что она отлично знала, любое движение причиняет ему сильную боль, хотя он не хочет признаваться в этом. Затем она налила отвар в глиняную плошку, поставила ее на землю и уселась рядом с Бальдемаром, озабоченно поглядывая на его больную ногу.

— Все это пустяки, к тому же нога быстро заживает, — промолвил он, проследив за ее взглядом.

Но Ауриана не поверила ему: в его возрасте кости срастаются очень медленно.

— Меня радует, Ауриана, — снова улыбнулся Бальдемар — то, что дар, принесенный нами богам, одновременно является и подарком тебе.

Ауриана тут же широко улыбнулась, подмигнув отцу с видом заговорщика.

— Разве жрецы не твердят постоянно, что добровольная жертва, отвечающая к тому же собственным устремлениям, наиболее охотно принимается богами? — промолвила она, но улыбка тут же исчезла с ее лица, и девушка продолжала голосом, исполненным горечи. — Но те крупицы хорошего, которые послала нам судьба, ничто по сравнению с пережитым горем и нашими утратами.

Слезы побежали по щекам Аурианы, и она не стала сдерживать их, как делала это в присутствии матери.

Бальдемар положил свою надежную руку на плечо дочери, стараясь успокоить ее.

— Я понимаю тебя. Я вновь и вновь обращаюсь к богам с одним и тем же вопросом: почему они так мучают нас? Лучше бы они лишили меня руки или ноги, но не забирали моего маленького Арнвульфа. Я бы сказал им: возьмите лучше меня, а не моего ребенка; но боги не спрашивали меня, распоряжаясь нашей судьбой. Я бы сам взошел на костер, если бы знал, что это принесет хоть какое-то утешение Ателинде. Хищники нападают только на слабых, уязвимых, а также на неокрепших, молодых. День за днем я старался не думать о том, что наша семья истекает кровью, теряя последние силы. В конце концов, лучше продолжать бороться, чем горевать, застыв в бездействии, скорбь мешает заживлению раны. Если бы ты знала, как я благодарен богам за силу твоего характера. Ты — блестящее доказательство того, что в нас есть еще энергия жизни.

Ауриана пристально смотрела в огонь, стараясь не показывать свою подавленность. Ее взгляд следил за лесным жучком, бегущим в панике по можжевеловой ветке прочь от лизавшего ее язычка пламени. Ауриану поразила какая-то обреченность в голосе и словах отца, и она вдруг подумала: «Настанет день, и он умрет. Умрет, а мир будет дальше жить без него, как будто ничего и не случилось. Но как такое может быть? Ведь он — центр мира, та ось, вокруг которой все вертится! А Херта? Как она могла отравлять меня своими ядовитыми речами о том, что отец погибнет от моей руки?»

Бальдемар поймал взгляд дочери и пристально посмотрел ей в глаза.

— Ауриана, скажи мне, как тебе удалось бежать?

Внезапно она почувствовала приступ тошноты, вопрос отца прозвучало для нее неожиданно. Почему все удачи омрачаются каким-нибудь неприятным обстоятельством? Ауриана была уверена, что если бы Бальдемар узнал правду, то ей стало бы легче, часть пережитого ею ужаса он взял бы на свои плечи. Но она не могла вымолвить ни слова.

Зачем еще больше разжигать его гнев и ненависть к Видо и Одберту в то время, как сам он ранен и не может сразиться с ними? Это было бы жестоко с ее стороны.

— Я завоевала доверие Ульрика, и он развязал мне руки. Дело было ночью, когда в лагере все перепились, поэтому мне нетрудно было бежать.

Отец строго смотрел ей прямо в лицо, в глазах его светилось выражение удивления и жалости. Она чувствовала, что он видит ее насквозь.

— И… вот я на свободе, Все очень просто, — добавила она.

— Значит, ты не хочешь сказать мне правду, — проговорил он мягко тихим, печальным голосом.

Она на мгновение встретилась с ним глазами и быстро отвела взгляд в сторону, уставясь в огонь. Сердце ее сжалось от боли.

— Какая я глупая! Неужели я могла всерьез надеяться, что скрою от тебя правду! — прошептала она. — Однако я умоляю тебя, отец, не спрашивай меня ни о чем. Пусть эта тайна умрет вместе со мной. Хватит с тебя ужасов и несчастий. У нас и без того достаточно причин, чтоб покарать злодея, совершив священную месть.

— Тогда подними голову и расправь плечи. Не веди себя так, будто ты заслужила подобную участь, — произнес он, стараясь говорить строго, но мягко. Вслед за этими словами воцарилась напряженная тишина. — Мое бедное дитя, — с болью в голосе снова заговорил Бальдемар, — ты не одна страдаешь. Твоя участь — это наша общая участь. Получив увечье, все тело напрягает силы для того, чтобы исцелиться. Так и род. Если удар наносится по одному члену семьи, вся она ополчается на врага. И только когда свершится праведная месть, наша память перестанет кровоточить.

Но Ауриана все еще упорно прятала взгляд от отца.

— Ауриана, почему ты забываешь о том, что боги признали за тобой отсутствие какой-либо вины? Если бы они не любили тебя так горячо и искренне, они не вручили бы тебе штандарт нашего войска, а Водан не признал бы в тебе свою невесту, — Бальдемар накрыл ее руку своей тяжелой ладонью.

Испытывая чувство горячей благодарности, Ауриана ощущала, как в нее переливается отцовская сила и уверенность. И все же она не могла побороть стыд и все рассказать Бальдемару, все без утайки. Где-то в уголке ее памяти постоянно присутствовало, терзая душу, жуткое видение: римлянин, насилующий ее мать. Это было самым болезненным воспоминанием в жизни Аурианы. То насилие, которому она подверглась сама, было ужасно, но с мыслью о нем можно было как-то справиться, убедив себя в неизбежности подобного события, которое пусть и отвратительно само по себе — но в конечном счете принесло ей спасение от большего зла. Воспоминание же о насилии, совершенном над матерью, было нестерпимо и не поддавалось никакому оправданию — наоборот, оно нависало над миром, грозя ему беспощадным разоблачением.

Ауриана чувствовала на себе полный доброты и невыразимой любви взгляд отца.

— Скажи мне, Ауриана, Рамис звала тебя с собой? — спросил он, наконец.

От этого вопроса ей стало не по себе, но почему — она не могла понять.

— Да. Звала.

— Так я и подумал, когда до меня дошла эта странная история. Будь уверена, она опять явится и позовет тебя. Она всегда делает это несколько раз. Я умоляю тебя… не соглашайся идти с ней, пока… пока твоя мать жива. Она очень боится этого.

— Пока мама жива? Значит, ты думаешь, что однажды я все же уступлю?

— Да.

— Ты ошибаешься! Этого никогда не будет. Я презираю ее так же сильно, как и мама.

— Это сейчас ты так говоришь. Но человеческий дух непостоянен и изменчив, словно облака.

— Другие, может быть, и меняют свои решения, но только не я! Так что не беспокойся больше об этом. Моя цель — священная месть, а не белые одеяния, молитвы и мертвая тишина лесов.

Они опять помолчали.

— Раб-римлянин, который прибыл со мной, — отважилась, наконец, вымолвить Ауриана, пристально глядя в лицо отцу, — знает множество чудесных вещей — секреты изготовления римских дротиков и мечей и разных военных машин… — она помедлила, а затем выпалила на одном дыхании. — Я подумала, что он мог бы научить нас тому, что знает сам…

Бальдемар очень долго молчал, не говоря ни слова в ответ. И Ауриана поняла, что отцу очень не нравится ее идея. Это удивило и опечалило девушку.

— Он несомненно будет полезен нам. Как бывший римский легионер он поможет нам понять нашего врага, разгадать его уловки и намерения, — наконец, заговорил Бальдемар, старательно подбирая слова, потому что не хотел, чтобы угасло ее воодушевление. — Но я не собираюсь использовать его в каком-либо ином качестве, я также не хочу менять наших военных обычаев и правил. Тебе надо кое-что раз и навсегда уяснить себе, Ауриана, — есть некоторые вещи, которые нельзя изменять. Например, дерево всегда растет уцепившись корнями в землю. Если ты перевернешь его, ты лишишь дерево корней, и оно погибнет. Изменить свои военные обычаи означало бы для нас нанести оскорбление нашим предкам. Мы же сражаемся как раз ради того, чтобы сохранить наши порядки и обычаи. Так зачем же нам предавать самих себя? В таком случае, вся наша борьба теряет смысл.

— Но я не уверена, что мы всегда поступаем наилучшим образом и наши обычаи непогрешимы. Тем более, что они, пусть медленно, но все же подвержены изменениям. Мы ведь заимствовали, я как слышала, в свое время у римлян такой боевой порядок как «клин». Что же в этом плохого и нечестивого?

— Как все хищные зверьки, ты никогда так просто не сдаешься! «Клин» был заимствован нами не в одночасье, а в течение жизни нескольких поколений — постепенно. И потом все это произошло с благословения Священных Жриц. Но лучшее из того, чем отличается наш народ, мы получили из рук Водана. Так что ты сама понимаешь — я не против новшеств как таковых, а против той скоропалительности, с которой ты хочешь ввести эти новшества. Существует огромная разница между медленно произошедшими переменами и тем, что ты предлагаешь: произвести перевооружение всего нашего войска на чужеземный лад в течение одной луны! Никто не знает наш народ так хорошо, как я. Нововведения надо представлять ему, как нечто древнее, освященное авторитетом предков, только тогда ты добьешься успеха.

— Но не по этой ли причине римляне захватили половину наших земель?

— Нет. Им удалось сделать это не силой своего хваленого оружия, а путем предательства и обмана. Неужели ты и это хочешь позаимствовать у них? Лично я предпочитаю скорее пасть на поле брани, чем победить таким позорным путем. Наблюдай и думай. И, может быть, с годами ты поймешь меня и согласишься с моими словами.

Ауриана постаралась скрыть свое горькое разочарование.

Бальдемар твердо встретил ее печальный взгляд.

— Мы должны отослать назад этого раба. Его присутствие здесь смущает умы воинов и вызывает их недовольство.

Ауриана кивнула. Но про себя она твердо решила, что не подчинится приказу отца.

«Что за демон вселился в меня? — с удивлением думала она. — Отец совершенно прав, а я все равно не могу уступить ему. Может быть, это Деций наслал на меня какие-то чары? Как бы то ни было, надо спрятать его. Я спрячу его здесь и заставлю учить меня всему тому, что он знает и умеет».

* * *

Простившись с Бальдемаром, Ауриана отправилась на площадку, где хаттские воины упражнялись в боевом мастерстве.

До самых сумерек она метала копье вместе с другими новобранцами под присмотром Зигвульфа, который наблюдал за усилиями новичков с довольно скептическим видом. Мишенью служил мешок с зерном, покачивающийся на толстом суку дерева. Хаттское копье было легким и удобным для руки Аурианы. Все воины племени были вооружены такими копьями, потому что их можно было использовать как в лесу, так и на открытой местности, они одинаково годились, как для ближнего боя, так и для метания. Большинство хаттских воинов не имело мечей, и Бальдемар, по-видимому, не желал вооружать свою дочь этим опасным оружием. Ауриана знала, что отец боится за ее жизнь, меч может побудить ее сойтись с врагом в ближнем бою. Ауриана с облегчением заметила, что остальные новобранцы совершенно запросто обращаются с ней, никак не подчеркивая ее высокий ранг дочери вождя.

Когда на землю опустился вечер, Ауриана пошла к старому источнику, который располагался за пределами лагеря, неподалеку от широкой тропы. Она долго сидела там в полном одиночестве, печально глядя в зеленую глубь водоема, вдыхая запахи сырости и плесени, слушая стрекот кузнечиков и шелест стрекозиных крыльев. Вечерние испарения земли окутывали ее своей душной волной. Охвативший ее душу покой был скорее похож на сон, как будто она надышалась ядовитых паров и ее сознание погрузилось во мрак. Единственное, что она помнила и ощущала, было то самозабвение, в котором она недавно подошла к белой кобыле Рамис. Это состояние вновь нахлынуло на нее и тут же исчезло. Ауриана так явственно ощутила близкое присутствие Рамис, что вздрогнула и беспокойно оглянулась вокруг.

Тут она заметила, что по тропе с северной стороны приближается какая-то женщина. Девушке стало почему-то не по себе. Странным было уже то, что в этих краях никто — будь то мужчина или женщина — не путешествовал в одиночку, да еще пешком. И вся фигура женщины в сумеречном свете казалась призрачной, была похожа на сгусток вечернего тумана. Ауриана уже приготовилась вскочить на ноги и броситься бежать, она боялась призраков. Но тут девушка заметила, что впечатление бесплотности путнице придает вечерний ветерок, играющий широкими складками ее серого плаща, сделанного из легкой тонкой ткани. Женщина была, по всей вероятности, послушницей в одной из священных рощ.

Она прямо направилась к Ауриане, и у той сложилось такое впечатление, что жрица шла именно к ней. Возможно, незнакомка давно уже подкарауливала ее здесь, дожидаясь, когда Ауриана останется одна. Она была широкоплечей и сильной, за ее плечами висел мешок с провизией, который по всем признакам был очень тяжелым — не всякому мужчине было бы под силу нести его. Однако лицо жрицы выглядело по-женски кротким и нежным. В ее огромных глазах светились любопытство и интерес к жизни. В лучах заходящего солнца поблескивали ее серебряные украшения. Висящий на шее ремешок с серебряным месяцем в фазе роста свидетельствовал о том, что это послушница Рамис.

— Приветствую тебя от имени Великой Жрицы, — промолвила она, слегка склонив голову. Голос ее был мягким и звучным. — Я — Тора. Пусть сопутствуют тебе удача и везение!

— Чего тебе надо от меня?

— Я принесла тебе дар Рамис. Она очень боится за тебя. Она не может подарить тебе воинов или железное оружие, не может она и поведать тебе, как вести осаду неприятеля. Но она может раскрыть тебе секрет луны, чтобы ты получила преимущество перед врагом. Итак — подожди, пока свершится следующий лунный цикл. Когда же наступит полнолуние, подожди еще одну ночь. На следующую — перед ее исходом — в самое глухое время ночи луну проглотит волк.

Ауриана стояла неподвижно, изумленная этой речью; наконец, она справилась с собой и ответила:

— Это очень ценный дар. Передай ей, пожалуйста, мою большую благодарность.

Тора начертала в воздухе знак, отвращающий злые чары и отводящий пагубу, проговорила свое благословение, а затем повернулась и направилась в ту сторону, откуда явилась, оставив Ауриану наедине со своими мыслями.

Девушка лихорадочно размышляла над словами послушницы. Сейчас она ощущала как никогда ясно опасность, подкарауливающую ее повсюду. Почему Рамис сообщила ей вдруг о страшном чуде, которое должно вскоре произойти в небесных пределах? Ведь Великая Жрица никогда до тех пор не вмешивалась в исход сражений. Поэтому ее поступок был чрезвычайно необычен. Наверное, она испугалась гибели всего, что было дорого ей — священных рощ, святилищ, где обитают ее послушницы, священных источников, колосящихся нив, малых детей…

Но неужели Рамис не может сделать так, чтобы волк явился раньше? Ведь Ауриана не может ждать так долго — почти два лунных цикла!

* * *

На следующий день Ауриана послала Деция в лес собирать хворост для костра. Затем она, улучив момент, незаметно покинула лагерь и встретилась с ним на опушке леса недалеко от старого источника. Они принялись вместе искать подходящее убежище и, наконец, нашли: место находилось вблизи лагеря и в то же время было труднодоступно. Здесь, под навесом скалы, образовывающим небольшую пещеру, они устроили временное пристанище для Деция. Добраться до него можно было только по крутым уступам, поросшим чахлыми кривыми сосенками. Для самой Аурианы такие тяжелые ежедневные восхождения на скалу будут хорошей закалкой.

Деций вырезал два деревянных сосновых меча, сделав их раза в два тяжелее, чем мечи римских легионеров, с тем расчетом, что когда Ауриана возьмет в руки настоящий меч, он покажется ей невесомым. Ауриане удалось незаметно вынести из лагеря два круглых щита, сплетенных из лыка. Вообще-то покидать лагерь так, чтобы это не бросалось в глаза, не составляло большого труда. Отряды охотников каждый день выходили на промысел, и никто не удивлялся, что Ауриана предпочитает охотиться в одиночку. Опасность состояла только в том, что кто-нибудь увидит их с Децием вместе. Ведь она солгала Бальдемару. Мысль о том, какое отчаянье отразится на лице отца, если он узнает об этом, была почти нестерпима для девушки. А если Гейзар проведает о том, что она проводит много времени наедине с мужчиной, да к тому же чужеземцем и рабом, то Ауриана с трудом могла представить, какие ужасные последствия это будет иметь.

Гейзар однажды осудил на смерть одну деревенскую девицу, которая спала с чужеземцем. Он приказал сбрить ей волосы, затем прогнать голой по деревне, осыпая ударами двух хлыстов, и, наконец, утопить несчастную в болоте Волчьей Головы, завалив сверху топь, поглотившую ее, валежником.

Ауриана была очень нетерпеливой ученицей. Ей не нравилось заниматься тренировкой отдельных движений.

«Ну почему, — жаловалась она про себя, — я должна заниматься такими скучными и утомительными вещами, как отработка правильного захвата рукояти меча, тренировка кисти руки, расчетом расстояния между противниками во время поединка?»

«О, эти варвары! — жаловался, в свою очередь, Деций. — Девчонка точно так же, как все они, неспособна к упорной работе, к расчету и обдумыванию ситуации, она хочет только одного: очертя голову броситься в битву — и дело с концом!»

Каждый день, прежде чем начать обучение, Деций заставлял девушку бежать раз от раза все увеличивающуюся дистанцию, надевая ей за плечи мешок с камнями и подложив под него соломенную прокладку, чтобы не повредить спину. В первые дни Деций читал ей длинные лекции, демонстрируя время от времени различные приемы, а затем заставлял повторять их, в точности подражая ему. Он часто подчеркивал то, что хаттский меч имеет множество недостатков: его нельзя использовать — в отличие от римского меча — как колющее оружие, что делает его почти бесполезным при полном сближении с противником. Он преподал Ауриане и начатки анатомии. «Вот тут легкие!» — несколько раз он показал ей предостерегающим жестом. «Всегда держи руку пониже, защищая ею грудную клетку. Удар в эту область часто бывает опасным». «Но наиболее опасны удары в живот, — не уставал повторять он. — Это — верная смерть! По сравнению с брюшной полостью, грудная клетка все же защищена ребрами». Он предупреждал ее также о том, как опасны излюбленные удары мечом ее соплеменников для них же самих. «В этих рубящих ударах с затяжным долгим размахом, — настаивал Деций, — в полной мере проявляется тупоумие варваров. Ведь они раскрывают на несколько мгновений весь корпус для атаки противника». А затем он начинал демонстрировать ей основные приемы, используемые легионерами в бою, посвящая ее в секреты того, как выполнять эти приемы более экономично и безопасно. Сначала она упражнялась, используя в качестве противника большой деревянный столб.

В первые дни Ауриану удивляло то обстоятельство, что Деций еще не убежал, ведь граница была расположена в соблазнительной близости отсюда. Похоже, он серьезно относился к данному им слову. Ауриане хотелось верить, что причиной тому была его личная преданность ей. Но однажды выяснилось, что дело обстояло совсем иначе.

В это утро они впервые сошлись вместе в тренировочном поединке, Ауриана должна была отработать приемы наступления и отступления в ближнем бою, которые Деций только что показал ей. Как всегда, она сражалась до тех пор, пока совершенно не выбилась из сил, и только тогда согласилась сделать перерыв в занятиях. Ее запястье и вся правая рука страшно болели. Когда она, наконец, в изнеможении опустилась на землю, Деций сел рядом, достал фляжку разбавленного вина и неожиданно спросил:

— Знаешь, мне давно не дает покоя один вопрос. Что произойдет с одним жалким рабом, если твое войско не победит Видо?

Ауриана помолчала несколько мгновений, переводя дыхание, щеки ее раскраснелись в пылу борьбы.

— Я не хочу говорить о нашем возможном поражении в битве — такой разговор отпугнет удачу.

— Ну хорошо, тогда я сам скажу то, что думаю. Дикари из войска Видо схватят меня и в одном из свойственных твоему народу приступов кровожадности пригвоздят к дереву в дар своему богу. Или, может быть, я окажусь более удачливым, и меня захватят мои соотечественники. В таком случае они замучают меня пытками до смерти за пособничество врагу.

— Или, может быть, одна знакомая тебе девица обернет на твою голову кубок с медом за то, что ты употребляешь слова, которые она не понимает!

Тогда Деций объяснил ей смысл слова «пособничество», и Ауриана подавила вздох разочарования. Он, оказывается, остался с ней не из-за нее самой, а потому что боялся, что его соплеменники обвинят его в предательстве.

Дни проходили за днями, сливаясь в один долгий день, заполненный трудами. Постепенно Ауриана начала, наконец, вникать в секреты ведения боя, научилась превращать свое отступление в начало атаки, заманивать противника в ловушку, заставляя раскрываться навстречу ее смертоносному клинку. Все было бы ничего, если бы не привычка Деция умалять ее успехи и способности, осыпая насмешками. На этой почве у них начали разгораться ссоры, когда оба сильно уставали друг от друга, и им надо было сорвать на ком-то свое раздражение.

— А теперь сосредоточь все свое внимание на моих действиях, я покажу тебе диагональный удар, — начал Деций свой урок в один из обычных дней. — Я молю всех богов, чтобы дух моего отца не наблюдал сейчас за нами. Потому что уже в пятнадцатый — или в шестнадцатый? — раз ты никак не можешь занять правильную позицию, — он схватил ее за плечи и придал ее телу нужное положение. — Вот так. А теперь делай то, что буду делать я. Чего только не приходится терпеть, чтобы выбраться на свободу!

Сначала она повторяла его движения неуверенно и неловко, но через некоторое время, поупражнявшись, у нее все стало получаться так, как надо.

— Немного лучше, но еще далеко до нормы. А теперь снова стань в стойку, — распорядился он.

Ауриана повиновалась.

«Еще далеко до нормы, — думала она. — Ну что же, может быть». Девушка не могла спорить с ним, потому что ей не с кем было сравнить свои успехи. Рядом никого не было.

— Ничего, пойдет. Но только вовсе необязательно придавать лицу такое зверское выражение! Противника надо пугать своим мастерством, а не выражением лица!

— Оставь меня в покое!

Но несмотря на свое раздражение, Ауриана знала, что в этом его замечании, как и в обучении в целом, было очень много разумного.

— А теперь изготовься к бою! — начал он урок на другой день. — Я — твой противник. Я тесню тебя, наступаю. И вот я уже считаю себя хозяином положения и готовлюсь нанести сокрушительный удар. Ты должна следить внимательно, и как только я подниму ногу, делая шаг вперед, — ты бросишься мне навстречу и нанесешь свой удар.

И он без предупреждения тут же молниеносно прыгнул к ней и нанес сильнейший удар, почти выбив деревянный меч из руки девушки. Но Ауриана опомнилась и начала лихорадочно отбиваться, неуклюже размахивая мечом. И все же, несмотря на неловкие движения, Деций должен был признать, что ее защита довольна надежна.

— Давай жми! Наседай! Атакуй! — приказал он.

Постепенно она начала теснить его, старательно выполняя те выпады, которым он ее уже научил. Деций все больше уступал ей, пятясь и защищаясь. И тут он вдруг неожиданно сделал выпад вперед, лихо преодолел ее попытки защитить себя и острием своего деревянного меча нанес ей удар в живот.

— Все! Ты — мертва или смертельна ранена!

Но Ауриана не обратила внимания на его слова; сжав зубы от боли, собравшись с силами, она с удвоенной энергией набросилась на него, начав снова теснить Деция. И вдруг во время выпада она почувствовала, как он схватил ее запястье и резко дернул по направлению движения ее корпуса. Ауриана упала лицом в траву.

— Это нечестно, это предательский подлый прием! — заявила она, задыхаясь от возмущения и обиды. Деций помог ей подняться, посмеиваясь над ней и вовсе не собираясь извиняться или оправдываться.

— Всякая война — это сплошное предательство. Твой противник вовсе не обязан сражаться по твоим правилам. Ты не права, если думаешь, что единственным оружием в схватке является меч. Ведь у твоего врага есть еще и руки, есть ноги и зубы, не говоря уже о том, что он может подхватить что-нибудь с земли и использовать это в качестве оружия. Ты слишком сблизилась с противником, и он воспользовался своим преимуществом. А как ты думаешь, в чем еще была твоя ошибка?

— Я на мгновение потеряла равновесие, и ты воспользовался этим.

— Я использовал твою собственную энергию против тебя. Ведь я почти ничего не делал — просто оставался бдительным и выжидал. Все, что я сделал, исходило из твоих собственных действий и явилось их закономерным итогом. Я забыл самого себя и как бы влез в твою шкуру. Я ощущал твою ожесточенность и ослепленность яростью и просто передвигался туда, где тебя не было, чтобы уйти от твоих ударов.

Они попили воды и посидели в полной тишине, следя взглядами за коршуном, кружащим над незримой падалью, лежащей где-то внизу.

Наконец, Деций опять заговорил.

— Ауриана, что делает твой отец?

— Он ведет торг с галльскими торговцами оружием, чтобы приобрести все лучшее, что у них есть, затем он рассылает по деревням соседних племен гонцов с просьбой о помощи…

— Нет, я другое имею в виду. Почему он не вступает в сражение? Он же получил все необходимые сведения о противнике. Совершенно очевидно, что преимущество в этой битве будет на стороне атакующего войска.

Ауриана немного помолчала, колеблясь между желанием поставить его на место, чтобы он лучше думал об ее отце, и боязнью, что если она скажет правду, он посмеется над ее ответом. Наконец, она заговорила, старательно подбирая слова, как будто продираясь сквозь густые колючие заросли.

— Ну хорошо, я скажу тебе правду. Это страшная тайна, но я думаю, ты можешь ее узнать, потому что ты — не один из нас. Мы ждем той ночи, когда волк проглотит луну.

Деций нахмурился, а затем начал тихо смеяться, качая головой.

— Забудь об этом, моя милочка. Первобытный невежественный народ, не имеющий никаких знаний о движении небесных тел, не может точно предсказать лунное затмение — только несколько халдейских волхвов могли бы сделать это. Но не вы. Так что ничего у вас не получится. Надеюсь, ваше суеверие не станет причиной трагедии.

— Ты — глупый высокомерный петух! Рамис всегда точно знает, когда придет волк. И потом, что такое «затмение»?

— Нет, определенно, любопытство этой резвой девчонки сведет меня в могилу! Ауриана, хватит вопросов! Нет никакого волка.

Она скрестила руки на груди и, прищурив глаза, твердо сказала:

— А вот и есть.

Он улыбнулся.

— Ну тогда это должен быть невероятно огромный волк. Три столетия назад один греческий мудрец, Гиппарх, вычислил лунный диаметр, который…

— Прекрати свою пустую болтовню, римлянин! Разве я что-нибудь сказала о размерах волка?

— Ауриана, земля — шар, — промолвил Деций, подбирая три камешка. — Такой же, как одна из ваших стеклянных бусин, которые вы используете для гадания. Допустим, что этот камешек — земля, и…

— Глупец, какая именно это земля — Нижняя, Средняя или Верхняя?

— О, Минерва, я не знаю! Пусть это будут все три вместе! А вот это солнце, — произнес он, раскладывая камешки на земле, — луна здесь, а здесь земля, то есть все три земли, если тебя это больше устраивает, — в центре, понятно? Таким образом, твое ужасное чудо ни что иное, как тень земли, брошенная на луну.

Ауриана отвернулась, в ее глазах появилось выражение страдания.

— Ты испытываешь мое терпение, неся такой вздор! После всего, что ты наговорил, ты — просто невежественный римлянин!

Он снова рассмеялся.

— Так зачем же ты меня мучаешь своими проклятыми вопросами! — он один за другим столкнул все три камешка с уступа. — Тебе повезло — я сообщаю тебе знания лучших мудрецов, но твой разум слишком затемнен суевериями и невежеством, чтобы понять все, что я тебе говорю, — и он добавил как бы про себя. — Вообще-то будет очень жаль, если затмения не произойдет. Оно напугало бы до полусмерти не только людей Видо, но и римлян в его лагере, они ведь страшно суеверные, эти солдаты. И как правило, никто из них не читал ни Гиппарха, ни Эратосфена. Это могло быть дать вам шанс одержать победу. Потому что пока я не вижу у вас ни малейшего преимущества перед врагом. Даже наоборот…

— Деций, замолчи сейчас же! Ты вспугнешь нашу удачу!

— Думаю, это уже сделали без меня. Я уже учил тебя, что отступление — главный прием в тактике обороны. Это правило применимо также и в нашем случае. Твоему народу следовало бы отойти под сень своих лесов, именно там вы бы вновь обрели свои силы. Ты не представляешь огромных пространств этого мира, не знаешь ты и размеров Римской империи. Она шутила с вами до сего дня. Поэтому вы смогли одерживать победы в отдельных мелких стычках то там, то здесь, но горе вам, если Рим однажды обрушит на вас всю свою мощь. Ты слышала когда-нибудь об острове Британия?

Ауриана нахмурилась и покачала головой.

— А об Альбионе? — подсказал он.

Она просияла.

— Еще бы! Альбион — это Край Белой Луны, там друиды получают свою мудрость из рук древних жрецов.

— Совершенно верно. А ты знаешь что-нибудь о протяженности этого острова и количестве обитающих на нем племен?

— Я знаю, что там живет очень много народа.

— Ну хорошо. Теперь слушай. Почти все они взбунтовались против власти Империи лет семь-восемь назад. Я попал туда в самом начале мятежа. В течение нескольких месяцев британские племена нанесли нашим легионам больший урон, чем ваше племя за все время наших стычек и малых войн. Но в течение года мятеж был полностью подавлен, и виновные понесли суровую кару. В ту пору их погибло из-за собственного безрассудства намного больше, чем насчитывается сейчас всех воинов в вашем племени. Поэтому посуди сама — проиграв эту битву, вы проиграете; выиграв ее — по какому-нибудь капризу судьбы — все равно в конечном итоге проиграете. Вы можете вогнать гвоздь в пятку гиганта. Вы можете нанести ему царапину, которая вам самим покажется значительной раной. Но берегитесь того момента, когда он обратит на вас весь свой гнев и сметет вас с лица земли.

— Может быть, ты и прав, — задумчиво промолвила Ауриана. — Но это ничего не меняет. В нас живет дух дикой кошки. А дикая кошка не даст себя запереть в клетке без ожесточенного сопротивления.

* * *

Когда до появления Волка оставалось пять дней, Ауриана, как всегда, пришла на рассвете к убежищу Деция, принеся с собой воды и мяса, Но в этот день во время их тренировочного поединка, Ауриана испытала необычные ощущения. Что-то было не так, как всегда.

Прежде во время их сражений на деревянных игрушечных мечах девушка постоянно помнила слова Деция, усилием воли направляла свое тело, стараясь правильно — как Деций учил ее — делать каждое движение. Что-то ей удавалось, в чем-то она терпела поражение. Но сегодня у Аурианы временами было такое странное чувство, будто ее тело движется само собой, зная и умея больше, чем она предполагала, действуя точно, выверенно, умело. Один или два раза ей даже показалось, что она взлетела над землей — и парит в поднебесье. Но это ощущение длилось недолго. Такие чувства имели много общего со странным состоянием всепоглощающего покоя, которое охватило ее при встрече с Рамис. Однако, Деций, казалось, ничего не замечал.

Постепенно Ауриана убедилась, что за это время ею усвоены немалые знания и опыт, и что эти навыки еще не проявились в полной мере. Возможно, именно издевки и насмешки Деция способствовали ее былой неуверенности в себе, внушали ей сомнение в своих силах. Она сравнивала теперь свои усилия с первыми неловкими шагами маленького жеребенка — жеребенка, который однажды превратится в прекрасного скакуна, мчащегося во весь опор по долинам и преодолевающего в мощном прыжке все препятствия. Так почему же Деций был так нетерпелив с ней — с маленьким жеребенком, имеющим задатки прекрасного скакуна?

Однако ее досада всегда была непродолжительной. Любознательность и животная радость, которые она испытывала во время поединка не оставляли ей времени досадовать и злиться.

— Деций, — крикнула она, парируя его удар, — а ты когда-нибудь видел своего Великого Царя?

Ауриане показалось, что на лице Деция отразилось легкое замешательство.

— Императора Нерона? — неохотно отозвался он. — Да, видел, один раз. Стоп! Никуда негодный выпад! Вот так это делается, смотри. И не делай такие большие шаги. Следи за рукой, ты раскрываешься… Я ездил в Рим на ярмарку.

— Да? — затаила дыхание Ауриана. — И как он выглядел? Что он делал?

— Он был на сцене…

— Сцене?

— Ну, это место, где разыгрываются разные истории людьми, которые изображают других людей.

— Ну и что дальше? Почему ты замолчал? Что это была за история, и что делал ваш царь?

Деций замедлил свои движения и, наконец, остановился, тяжело дыша. В его лице больше не было смущения. Теперь Ауриана кожей чувствовала, какой гнев и досаду испытывает Деций на своего царя. Это поразило ее.

— В одной пьесе он играл роль… играл роль женщины — это был один из наших мифов… он представлял женщину, мучающуюся родовыми схватками…

Потрясенная Ауриана уставилась на него долгим взглядом.

— И ты смеешь еще после этого утверждать, что мой народ со странностями?!

— Ты не понимаешь. У него это — не странность, это — порочность. А теперь, если ты еще не устала…

— Я совсем не устала.

Сам Деций очень устал, и потому ее выносливость произвела на него впечатление. Но он и виду и не подал. Ее запас бодрости был неисчерпаем; Ауриану не останавливали ни синяки, ни растяжения связок, ни его едкие насмешки. И Деций временами спрашивал себя: игра ли это его воображения, или девушка действительно делает поразительные успехи?

— А теперь отработаем тот прием, который я тебе показывал последний раз. Когда начинаешь атаку, совершенно расслабься, действуй легко, как бы играючи…

На этот раз, когда они сошлись в поединке, Деций, наконец, удостоверился в ее возросшем мастерстве. Нет, это не была игра его воображения. Деций был поражен, как человек, который только вчера видел дерево в бутонах, а сегодня обнаружил его в полном цвету.

— Достаточно. Если ты не устала, то я просто с ног валюсь.

— Деций, — несмело начала Ауриана, — я… я ведь не такая плохая ученица, как ты постоянно говоришь. Сознайся!

— Тебе вовсе не следует знать, как я на самом деле оцениваю твои успехи, — сказал он раздраженно. — Похвалы ни к чему хорошему не приводят, особенно в юности, они только плодят лентяев.

— Однако ты мог бы, по крайней мере, хотя бы один раз сказать, что тот или иной прием я выполнила хорошо!

— Но я вижу еще столько огрехов, тебе надо работать и работать! Похвала только собьет тебя с толку.

Ауриана швырнула свой деревянный меч на землю.

— Ты сведешь меня с ума! Но когда ты, наконец, надумаешь совершить побег, я отплачу тебе за все сполна! Я пущу людей отца по твоему следу и вдоволь посмеюсь, когда они бросят тебя в самое топкое болото!

— Неблагодарная девчонка! — сказал он, широко ухмыляясь. И, как всегда, его ухмылка сразу же обезоружила ее. Она даже закрыла глаза, чтобы не видеть лица Деция, но каким-то невероятным образом его ухмылка стояла перед ее мысленным взором, и она не могла отделаться от этого наваждения.

— Только не говори никому, что это я учил тебя драться, — продолжал Деций, — и я умру с миром, не стыдясь за прожитую жизнь.

— Теперь я вижу, кто ты. Ты — дикобраз.

— Это неново. Так говорили все женщины, с которыми я спал.

— Замолчи и слушай! Твои насмешки — это колючая шерсть дикобраза. С их помощью ты держишь людей на расстоянии, не подпуская к себе. Вот и все. Кроме того, ты — прирожденный учитель. Тебе нравится меня учить, потому что нравится, как я стараюсь; то, как я стараюсь, льстит тебе. Но если бы я сама была учителем по натуре, ты бы просто не знал, как справиться со мной, и тотчас бы покинул меня.

Ауриана поймала в его взгляде выражение легкой паники и растерянности, что свидетельствовало о ее точном попадании в цель. Но он быстро справился с собой.

— Может быть, действительно я слишком жестко обращался с тобой.

— Жестко? Жестоко, я бы сказала!

— Ну пусть жестоко, — уступил он, добродушно улыбаясь. — Но меня самого так учили.

— Значит, твои учителя привыкли делать посмешище из тех, кого учат.

— Ну ладно, ты добилась своего. Прости меня. Ты делаешь… поразительные успехи.

Но его слова звучали так, будто кто-то другой говорил за него его голосом. Ауриана с досадой взглянула на Деция — эта похвала была не лучше его оскорблений.

Ауриана пристально глядела ему в глаза, тщетно пытаясь понять, что именно так привлекает ее в нем, отчего ее так тянет к этому человеку. Наверняка причины крылись не только в обаянии его нечестивой улыбки. «Если бы все было так просто, — думала она, — тогда я легко могла бы забыть его, ведь он не всегда улыбается!»

Деций тоже долго смотрел на нее, завороженный ее взглядом, не в силах отвести глаз. Он не мог выбраться из этой ловушки, как муха, застывшая в куске янтаря.

— Ауриана, мне… жаль, — попытался он что-то сказать, как будто эти неловкие слова могли помочь ему освободиться от ее чар. Что за безумные слова она только что произнесла? «Дикобраз»? Может быть, может быть… Но ведь, если задуматься, все люди произносят слова по существу с одной целью — чтобы держать других на расстоянии от себя. А что мешает ему обратиться к ней со словами более добрыми и нежными, тем паче, что он действительно в душе чувствует к ней самую настоящую нежность?

— Я… я не хотел обидеть тебя.

Ауриана пододвинулась поближе к нему, не отдавая себе отчета в том, что делает, поддавшись чувству острого любопытства и тайному влечению плоти. Внезапно она, однако, чуть было не отпрянула в ужасе, вспомнив тот стыд и боль, которые пережила недавно. Но та тяга, которую Ауриана испытывала к этому человеку, победила в ней мучительные воспоминания, и она смело прижалась к Децию. Как бы, интересно, ей было с ним, если бы ее не сдерживал долг перед семьей, перед племенем, если бы ее не удерживал просто стыд, наконец?

— Нет, — сказал он вдруг, отшатнувшись от нее. Не надо смотреть на меня так. Я не хочу закончить свои дни жалким образом, зная, что моей шкурой покроют шатер одного из воинов твоего отца. Я знаю, что мне можно делать, а чего нельзя.

— Но если бы я была женщиной твоего народа, ты бы хотел меня?

— Это глупо, Ауриана. Я бы хотел тебя вне зависимости от того, к какому народу ты принадлежишь, — сказал он и отвернулся. — Мне и так трудно проводить здесь день за днем наедине с тобой. Не делай же из этого невыносимую пытку.

Затем наступил канун дня прихода Волка. Когда Ауриана прощалась с Децием в этот последний день перед битвой, он внезапно обнял ее и поцеловал. Грусть и отчаянье слились в этом поцелуе. Ауриана разрешила себе несколько мгновений понежиться в его объятиях, а затем с усилием, одним рывком, как очнувшийся вдруг от тяжелого сна человек, отстранилась от него. На ее глаза набежали слезы.

— Боишься изменить своему божественному супругу? — промолвил он, с улыбкой приподняв ее за подбородок.

Ее улыбка была робкой и совсем детской.

— Мой божественный супруг изменяет мне каждый год во время праздника весны.

Они молча смотрели друг на друга несколько мгновений, а потом она повернулась и ушла. Сразу же вслед за этим Деций явственно расслышал шорохи шаркающих кожаных подошв по камням и торопливые шаги убегающего человека — вверху на карнизе скалы. Кто-то следил за ними и без сомнения был свидетелем их поцелуя.

С гулко бьющимся сердцем Деций начал быстро карабкаться по камням наверх, хватаясь за кусты и выпирающие корни растений. Подъем был крутой и трудный. Он достиг уступа скалы, служившего крышей его убежища, успев увидеть мелькнувшую на опушке леса фигуру убегающего человека, одетого в синюю тунику. Мгновение — и человек исчез в лесу. Деций знал о беспощадных, суровых до дикости наказаниях, которым подвергает народ Аурианы женщин, уличенных в близости с мужчинами-иноплеменниками. Неужели этот соглядатай донесет на Ауриану тому жрецу, который давно ненавидит ее? Неужели ее отдадут на смерть? «О, Немезида, — подумал Деций с ужасом, — это я убил ее! Убил всего лишь одним поцелуем!»

* * *

Марк Аррий Юлиан, Военный Правитель Верхней Германии, с беспокойством оторвал взгляд от вороха полевых карт и тревожно уставился в окно, за которым быстро спускалась ночь. Из окна кабинета его резиденции, расположенной в крепости Могонтиак, открывалась широкая панорама части римского военного лагеря и простирающейся за стенами крепости местности.

Ветерок доносил сюда запах горящих смолистых сосновых поленьев. Яркая луна сегодня, накануне Полнолуния, была странным образом подвижной и внушала чувство тревоги — ее пристальный взгляд, казалось, следил за малейшим движением Правителя с неослабным вниманием готового к прыжку хищника. Здесь в северных просторах луна была совсем другой, чем на родине Юлиана — не спокойной самодовольной красавицей, а Фурией, пожирательницей человеческих душ; цвет ее был не серебристым, как дома, а мертвенно-белым; одетая в саван ночных облаков, она как будто скликала духов из ночных глубин и мрачных лесов и заставляла волков заводить свой душераздирающий вой. Чтобы обрести душевное равновесие, Правитель перевел взгляд на правильные ряды солдатских казарм, на длинную колоннаду лагерного госпиталя и простирающуюся за ним плац-парадную площадку. Эта крепость была маленьким надежным островком, полным разумности и света, в диком бушующем море варварского безумия и мрака. За крепостным валом могучий Рейн лениво катил свои медленные волны. В неясном свете луны он казался темно-синим и был необычайно широк. По его водам днем и ночью двигались длинные баржи, груженые зерном, лошадьми и съестными припасами для многочисленных римских фортов и крепостей, расположенных по берегам реки. Наконец, Правитель бросил полный презрения взгляд на конную статую Нерона, вделанную в арку каменных ворот крепости.

«Вот источник всех моих досадных трудностей!» — подумал Юлиан. — Из-за непристойных зрелищ, истощивших вконец государственную казну, не осталось денег для организации надежной защиты границы. И теперь я волей-неволей должен зависеть от прихотей и капризов таких мерзавцев, как этот Видо, поскольку вынужден латать прорехи в северной линии обороны, обеспечивая контроль над прилегающими к границе территориями. — Вот к чему приводят безумия нашего времени!»

Слуга-египтянин доложил о прибытии Юния Секунда, старшего Трибуна[11].

— Боюсь, мой господин, что я принес тебе дурные вести, — начал Секунд после короткого вежливого приветствия. Юлиан считал Секунда типичным представителем римской аристократии, связанной с сенатом: все эти бравые молодые люди умели весело и живо докладывать самые неприятные вещи с таким отстраненным надменным видом, будто суть сообщения их самих совершенно не касалась — ну, если только вызывала легкое снисходительное любопытство.

— Из военного лагеря пришла очередная петиция…

— Проклятье! Что на этот раз хочет ненасытный Видо?

— Пятьдесят арабских лучников.

— Какой абсурд! Они же ему совершенно не нужны! И, главное, он просит половину того, что мы сами имеем здесь в крепости!

— И просит он их вовсе не для сражения, а для охраны лагеря. Похоже, его люди испытывают суеверный ужас по отношению к этой девице — дочери Бальдемара. Они считают, что она по желанию может принимать образы ворона, лани или других животных, проникать в лагерь, и насылать на воинов злые колдовские чары. Поэтому Видо хочет, чтобы лучники перестреляли всю живность, которая обитает вблизи стен его укрепления.

— Он что, нас за идиотов принимает? Я и так уже довольно потакал его прихотям. Если лучники погибнут, Рим нам больше не пришлет ни одного. Видо следует хорошо усвоить себе, что он со всеми своими причудами, вспышками гнева и фокусами рискует надоесть мне до последней степени, в конце концов, я сочту сотрудничество с ним совершенно бесполезным!

— Но на этот раз он клянется спровоцировать Бальдемара на штурм крепости сразу же, как только прибудут лучники.

— Правда? Ну, хорошо. Дадим ему этих лучников. Но предупреди его, что я ожидаю их возвращения в полном составе, живыми и невредимыми. А ты ему сказал, что если он не вступит в сражение с Бальдемаром в ближайшие три дня, я прикажу моим лучникам убить его самого?

— Сказал. И он тут же пожелал узнать, что ему делать с Бальдемаром, когда тот будет захвачен в плен?

Юлиан беспокойно задвигал деревянную фишку на карте, которая обозначала дозорную башню, переместив ее на одну милю севернее, а потом задумчиво вернул назад. В его глазах читалось выражение нерешительности.

— Он не должен причинять ему никакого вреда. И пусть под надежной охраной пришлет его ко мне! — ответил, наконец, Правитель. — И эту девицу тоже. Если она останется среди своих соплеменников, они рано или поздно вновь сплотятся вокруг нее, как прежде вокруг Бальдемара. Это не вызывает сомнения. И потом, она там для нас совершенно бесполезна, поскольку не может выйти замуж за одного из сыновей Видо. Я много думал над этим, Секунд, и мои выводы неутешительны, а решение огорчает меня, и все же: хоть Бальдемар и благородный, достойный во всех отношениях противник, но мы должны искоренить подобных «бальдемаров». Борьба с ним слишком дорого обходится нам. Он вместе со своей дочерью должен быть казнен Римом для устрашения местных племен и утверждения нашей власти на этих землях. Публичная казнь могла бы произвести нужный эффект. Мы бы позаботились о том, чтобы на ней присутствовали старейшины хаттов. Как ты полагаешь, не слишком ли это… жестоко?

— Прости, но подобный вопрос мог задать только ты — человек, знаменитый своим милосердием! Ведь мы имеем дело с человекоподобными существами, едва способными к членораздельной осмысленной речи! Ни один воинский командир в прирейнских областях не позволит себе снисходительно обращаться с этим варварским отродьем.

Но Правитель почти не слушал слова Трибуна; в этот момент в его памяти всплыли полные упрека глаза юного Марка, сына Юлиана.

«Ты, конечно, назовешь подобную казнь подлой и гнусной, — подумал Юлиан. — Ты бы, конечно, посчитал Бальдемара и его сторонников людьми благородными, представителями дикого, но никак не враждебного племени, я знаю заранее все, что ты скажешь! Но ты должен убить в себе Эндимиона, Марк, и подавить свою великодушную дружескую приязнь ко всему, что находится внизу, у подножия власти, если хочешь пользоваться почетом и властвовать над людьми!»

— А что тот пленник, которого сегодня доставили в крепость? — спросил Юлиан. — Ты узнал что-нибудь полезное от него?

— Это тоже одна из дурных вестей, которые я принес тебе. Негодяй умер по вине допрашивавших его с усердием идиотов, они слишком рьяно взяли его в оборот. Этот человек был по всей видимости одним из гонцов Бальдемара. Но все, что мы узнали от него, заключается в следующем: старая лиса не проявляет никаких признаков того, что собирается штурмовать лагерь Видо.

Юлиан устремил угрюмый взгляд на реку за окном.

— За эти два месяца силы Бальдемара, сосредоточенные в лагере на холме, заметно увеличились. Ему на помощь явились его друзья. Так почему же он не вступает в сражение? Неужели личное горе так выбило его из колеи, что он повредился рассудком?

— Пленник сказал по этому поводу какой-то вздор… что-то насчет того, что скоро на помощь Бальдемару придет огромный черный волк.

Юлиан резко повернулся к Трибуну.

— Вздор? Нет, я так не считаю! Это не вздор, — проговорил он отрывисто и начал вышагивать взад и вперед по комнате. — Волк… Волк… Что бы это значило? Может быть, имеется в виду какая-нибудь мощная поддержка дружественного племени, тотемом которого является волк? А?

— Или это просто очередная беспочвенная фантазия из тех, что постоянно возникают в богатом воображении варваров, — упрямо возразил Секунд, задетый за живое тем, что Правитель усмотрел какой-то смысл в том сообщении, в котором он сам не видел ничего, кроме явной бессмыслицы.

— Ты совсем не понимаешь этот народ. Их поэтические фантазии почти всегда имеют в своей основе совершенно реальную подоплеку, — Юлиан чувствовал поднимающееся со дна души беспокойство. Ему следовало немедленно просмотреть все свои записи по истории германских племен и докладные записки военачальников, составляющиеся по итогам различных военных столкновений, чтобы отыскать в этих документах все упоминания о поверьях и воззрениях северных варваров, связанных с волками. Разгадка лежала где-то на поверхности, в этом Юлиан не сомневался.

— Если это все, — Юлиан рассеянно и нетерпеливо махнул рукой Секунду, — то ты можешь идти.

«Теперь уж Бальдемар не сможет проскользнуть сквозь расставленную мною сеть. Клянусь поясом Немезиды, эту битву я не должен проиграть!»

Действительно, если он проиграет это сражение, его непременно отзовут назад в Рим. И к зиме его сотрут в порошок. В Риме снова поднимается волна репрессий. Нерон, говорят, опять видел комету, стоявшую на небе три ночи подряд, а по общему мнению, кометы распоряжаются жизнью и смертью великих монархов. Но астролог Нерона Бальбилль убедил Императора в том, что дурное предзнаменование может быть с легкостью обращено на головы других, нужно только, чтобы вместо него погибло побольше представителей родовитых фамилий. Юлиан не сомневался, что сам он еще жив только по причине своего отдаленного местоприбывания и незаменимости в деле, которое не сулило никакой славы, но которое никто кроме него не мог выполнить с большей компетентностью. Однако особенно пугало в новой череде злодеяний Нерона то обстоятельство, что на этот раз он отправлял в далекую ссылку или отравлял детей Сенаторов, павших жертвой его террора. Юлиан давно смирился с мыслью, что сам он — конченный человек, и его гибель лишь вопрос времени. Но юный Марк — его трудный, потерянный и вновь обретенный сын с блестящими задатками мальчик, который в последнее время начал поражать ранним умственным развитием и недюжинными способностями своих учителей, — он должен жить. Иначе вся жизнь Юлиана-старшего, наполненная трудами и заботами, потеряет всякий смысл.

И когда Юлиан приказал Секунду задержаться на мгновение для нового распоряжения, он сделал это ради сына.

— Секунд! — сказал Правитель, когда стража у дверей уже расступилась, чтобы пропустить Трибуна. — Я хочу внести некоторые изменения в свой приказ. Ты дашь Видо не пятьдесят, а сто лучников. Я хочу, чтобы этот негодяй не имел ни малейшего оправдания в случае своего поражения.