Прочитайте онлайн Несущая свет. Том 1 | Глава 11

Читать книгу Несущая свет. Том 1
3918+2640
  • Автор:
  • Перевёл: В. А. Суханова

Глава 11

Нрав Нерона был слишком переменчив, поэтому Марк Юлиан не решился отослать Юниллу прочь из своего дома. Он рассудил, что лучше будет запереть ее в одной из комнат и хорошенько стеречь. Надо было лишить ее возможности предпринять новое покушение на его жизнь. При свете ясного утра она показалась ему очень жалкой и вызывала скорее сочувствие, чем желание мстить, Марк не хотел причинять ей зла — он хотел только избавиться от нее. Теперь он ясно сознавал, что Нерон преследовал определенную цель, настаивая на его женитьбе: Император хотел внедрить в его дом шпиона, фанатично преданного самому Нерону, Юнилла должна была подслушивать и передавать Императору истинное мнение Марка о его поэтических сочинениях, о том, как он правит страной — поскольку Нерон верил в то, что обреченный на смерть человек говорит всегда только правду, и его устами часто высказываются сами боги.

Но после всего случившегося Нерон, похоже, потерял всякий интерес к Марку, он считал, что ему надо отвлечься от дел. А дела в Империи тем временем с каждым днем шли все хуже и хуже, Император терял контроль над армией. Когда легионы, находящиеся в Испании, объявили своего командира Гальбу Императором и начали марш на столицу для того, чтобы свергнуть Нерона, у того начался очередной приступ безумия. То он срочно собирал заседания Сената, на которых вместо того, чтобы выступить с подготовленной речью, демонстрировал проект нового водопровода, разработанный им самим. То вдруг начинал подготовку к военной кампании и объявлял, что будет бороться за свой трон. Но он намеревался взять с собой в поход весь необходимый театральный реквизит, чтобы иметь возможность показывать солдатам сочиненные им трагедии. Кроме того он намеревался выступить во главе войска в окружении личной гвардии, которая должна была состоять из его любовниц, одетых, как древние амазонки, и вооруженных топорами. Он даже распорядился обстричь им волосы и сделать всем мужские прически, но вскоре Император оставил свой план, поскольку ему в очередной раз удалось убедить себя, что все в порядке, и его дела идут превосходно.

Суд над Марком Юлианом-младшим был назначен на конец месяца мая. Он был всего лишь одним из многих в ужасной череде судебных процессов, в которых рассматривались дела по обвинению Сенаторов в измене. Причем Нерон заставлял остальных Сенаторов, которые, в свою очередь, тоже должны были подвергнуться суду, приговаривать своих собратьев к смерти, ни у кого не было надежды избежать страшной участи.

Утром в дом Марка Юлиана явились десять преторианцев в позолоченных доспехах, чтобы отвести его в Курию, где заседал Сенат. Путь был недлинным, но на улицах после ливня стояли лужи, и Марку казалось, будто город нарочно хочет вымазать его грязью, чтобы унизить. Все его чувства были в этот день страшно обострены, он подмечал самые обычные явления и удивлялся им. Красные черепичные крыши домов, расположенных на склоне высокого холма, казались ему ступенями огромной лестницы, ведущей прямо в небо. Первые лучи солнца играли бликами на влажной, мощеной булыжником мостовой, превращая камни в темные таинственные драгоценные каменья. Все поражало его сегодня — и валяющийся в грязи жалкий цветок, и толпящиеся у пекарен люди, с надеждой вдыхающие аромат свежего хлеба. У него было такое чувство, будто он прощался с этим городом — городом, который вскормил его, духом которого была исполнена вся его жизнь; этот жестокий, роскошный, сияющий город превратил его в раба, затем освободил его, а теперь ставил перед ним трудную, почти невыполнимую задачу, словно на простого смертного человека он накладывал бремя, которое было по силам лишь Геркулесу. «Вот и все, Эндимион. Выполню ли я свою задачу с блеском или потерплю позорное поражение, в любом случае я паду жертвой этого города».

Центральные улицы в это время были запружены народом, так что когда Марк Юлиан подошел к Старому Форуму, преторианцы вынуждены были разгонять людей, чтобы проложить ему дорогу. Ремесленники, вольноотпущенники, аристократы и нищие стояли рядом, плечом к плечу. Марка поразило то, что люди молчали и, несмотря на многолюдье, было довольно тихо. Он не сразу понял, зачем этот народ собрался здесь, и только постепенно осознал: люди пришли, чтобы показать свою любовь к нему. Марк знал, что о его свадьбе ходят уже легенды, и народ превратил его в героя; его отважное поведение и самоотверженность спасли жизни нескольких заговорщиков, которых назвал Домициан; люди расценили почти как чудо то, что его твердость умерила пыл и кровожадность Нерона. Но Марк не знал, что передающиеся из уст в уста рассказы о нем привели в движение все слои общества, в недрах которого уже вызревал протест против правления безумного Нерона.

Окруженный гвардейцами, Марк Юлиан подымался по ступеням здания Сената, стены этого почтенного старого строения были покрыты сажей, оставшейся на них после пожара, устроенного Нероном в Риме. В Курии, как всегда, кипела жизнь, банкиры и бухгалтеры спешили по своим делам, мимо Марка прошла группа чужеземцев с восточными лицами. Несмотря на то, что рядом располагались величественные храмы и правительственные здания, Курия сильно выделялась среди этих построек своей особой мрачной значительностью, Марку казалось, что ее строгие колонны взирают на него сверху вниз с осуждением. Как всегда, когда он попадал сюда, у него возникло чувство, что за ним наблюдают глаза давно умерших людей — это было древнее священное место, где собирались многие поколения римлян. Под фундаментом этого здания кровь многочисленных жертвоприношений, превращенная в пыль, смешалась с прахом древних римских царей, ставших уже мифом. Многие смельчаки, которые отваживались подниматься по этим ступеням среди ночи, утверждали, что слышали среди колонн голос давно умершего Цицерона и видели призраки других великих мужей, явившихся сюда из стигийского мрака.

Проходя в широкие, украшенные бронзой двери, Марк Юлиан ощущал на себе взгляды людей. «Сегодняшняя жертва прибыла», — как бы говорили они. Тем самым эти люди чувствовали себя в безопасности хотя бы на сегодняшний день, а завтра очередь может дойти до каждого из них.

Сенаторы восседали в просторной мрачной зале, одетые в белые одежды, они были похожи на облако. Марк невольно почувствовал сильное волнение, войдя в эту священную обитель, как будто он вдруг оказался среди богов на Олимпе. Здесь, в этой зале, решались судьбы многих поколений, определялись судьбы многих наций. Пол, выложенный из чередующихся светлых и темных мраморных плит, был похож на доску, на которой боги играли в роковую игру.

Четыреста Сенаторов сидели полукругом на резных скамьях, расположенных ярусами. Нижние сиденья были оставлены для почетных гостей и членов императорской фамилии. Напротив Сенаторов находилось возвышение, здесь восседал Консул Мессалин, здесь же находился Вейенто, выступающий в роли главного обвинителя, ему помогали еще три обвинителя более низкого ранга. За этим возвышением располагался высокий помост, где восседал сам Император. Здесь Нерон мог покрасоваться во всем своем великолепии. Он сидел на троне, опершись на подлокотники из слоновой кости, вырезанные в форме львиных голов, в роскошной тоге с золотой каймой. Он возвышался над всеми, словно грозный бог, трон казался слишком узким для его обрюзгшего тела. Марку Юлиану он напоминал мешок с картошкой, старательно втиснутый в императорские пурпурные одежды. Тяжелая, украшенная множеством драгоценных камней диадема, казалось, вдавливала его голову в плечи. Он сидел совершенно неподвижно, только его злые глаза беспокойно бегали, словно он обыскивал ими все помещение, стараясь раздобыть такие сведения о каждом человеке, которые утаивали, по его мнению, от него доносчики. Он подмечал все, что казалось ему подозрительным — и то, как кто-то восхвалял его, а сам при этом морщился, и то, как кто-то опускал глаза, чтобы скрыть неодобрительный взгляд.

Марк Аррий Юлиан занял одно из мест, предназначенных для обвиняемых. Он заметил, что даже те люди, которых он считал своими союзниками, едва кивают ему, они, по-видимому, не могли поступить иначе, находясь под пристальным наблюдением Нерона, который вглядывался в лица окружающих и время от времени делал какие-то записи. Два человека глядели на Марка с открытым дружелюбием: одним из этих людей был Сатурнин, давний друг отца Марка, человек, всегда плывущий против течения. Выражая свои дружеские чувства к Марку, он подвергал себя большому риску. «Почему природа производит на свет так мало людей, подобных этому человеку?» — думал Марк.

Вторым человеком был Домициан, сидевший на верхнем ярусе, где были места для гостей. Он мало чем рисковал, дружески кивая Марку и поддерживая его своей улыбкой, — потому что Нерон не обращал обычно на него никакого внимания, считая Домициана слишком ничтожным человеком, и во всяком случае Император был близорук, а Домициан сидел довольно далеко от него, так что Нерон не смог бы разглядеть его улыбки даже с помощью большого изумруда, который Император часто использовал из-за плохого зрения. Домициан же устраивал целое представление, демонстрируя свои дружеские чувства к Марку, и Марк вдруг понял: теперь, когда он стал чем-то вроде народного героя, Домициан хочет показать всем, что Марк Аррий Юлиан его близкий друг.

Главный авгур, взяв в руки свой искривленный жезл, начал ритуал гадания. Сначала он поставил перед собой деревянную клетку, в которой находились священные цыплята. Проговорив слова молитвы, он бросил им горсть зерна, и конечно же, добрые предзнаменования не заставили себя долго ждать: голодные птицы с жадностью набросились на еду. Марк давно уже перестал удивляться тому, что почему-то никто не хотел замечать: цыплят держали впроголодь несколько дней перед священным ритуалом. «Традиция, правящая в этом древнем священном месте, — размышлял Марк, — делает всех слепыми». Сенат как единое целое представлялся ему теперь древним дряхлым старцем, который давно уже стоял у края могилы, но все еще старался держать голову прямо и горделиво, делая вид, что не замечает: с ним советуются только по привычке, не принимая, впрочем, всерьез его советов. Марк воспринимал свою службу в Сенате, как неприятную тяжелую обязанность, часто скучая на его заседаниях, на которых Сенаторы метали громы и молнии по какому-нибудь пустяковому делу, потому что непустяковые дела Император решал самолично. Поэтому Марк испытывал сейчас странное чувство — те, кто навевал на него всегда скуку смертную, должны были осудить теперь его на смерть.

Консул Мессалин поднялся со своего места и водрузил на алтарь у подножия позолоченного изваяния богини Победы с распростертыми крыльями большую чашу с курящимися благовониями. После этого Консул открыл заседание Сената. Сначала Сенаторы рассматривали текущие дела. Между ними разгорелся небольшой спор, какому из двух городов в Галлии предоставить право воздвигнуть новый храм в честь Божественного Нерона. Затем рассматривалось ходатайство одного из сирийских городов, жители которого умоляли освободить их от уплаты налогов в этом году по причине страшной эпидемии чумы. Когда все эти вопросы были решены, Консул встал и объявил голосом, который дрожал от злорадства и скрытой угрозы:

— Марк Аррий Юлиан, выйди вперед! Сенат будет рассматривать твое дело.

Марк Юлиан встал, он был одет в серый плащ по случаю траура. Неожиданно вспомнив об отце, он ощутил прикосновение к коже своего амулета и сразу же почувствовал, что земля хранит его, и он снова обрел спокойствие и полную уверенность.

Когда он шел по зале, чтобы предстать перед Консулом и троном Императора, все голоса смолкли и воцарилась полная тишина, гулкое пространство огромного помещения оглашалось лишь звуком его шагов. Все присутствующие сразу же увидели, что перед ними не дрожащая от ужаса жертва. Марк Юлиан отвесил легкий поклон в сторону Императора, затем повернулся лицом к Сенаторам. Когда он разглядывал их пристальным, бесстрашным, изучающим взглядом, который, казалось, проникал в самую душу каждого из них, Сенаторам на мгновение почудилось, что это они сами находятся под судом. «Этот человек не способен на предательство», — все присутствующие осознали это с полной определенностью, прежде чем Марк Юлиан произнес хотя бы одно слово.

Домициана охватила черная зависть. Он понял, что в глубине души надеялся: этот суд унизит и растопчет его друга. И что же он увидел теперь? Ему даже показалось, что на губах Марка играла легкая улыбка, как будто все происходящее забавляло его. Похоже, этот безумец не знал, что уже вышел на берег Стикса и лодка перевозчика Харона ждет его.

Вейенто поднялся со своего места и приготовился говорить. Его болезненное желтоватое худое лицо было сурово, глубоко запавшие, выцветшие глаза глядели вкрадчиво. От этого человека веяло духом смерти. Кожа его была мертвенно-бледного цвета и сквозь нее отчетливо проступали кости черепа. Тонкие плотно сжатые губы свидетельствовали о скрытности его натуры, никто не видел, какое удовольствие получал этот человек от своей роли обвинителя. Он давно уже научился прятать свои чувства, скрывать за своей внешней бесстрастностью обуревавшие его страсти и желания. Враг не мог застать его врасплох. «Вейенто поразительно вписывается в этот мир, — размышлял Марк. — Единственное, чему он предан до конца, это — власть, причем его не тревожит, исходит ли от власти добро или зло, поэтому он способен убивать и крушить с бесстрастным видом все на своем пути, словно хищная акула».

Вейенто не просто предвкушал победу, он считал, что уже одержал ее и сегодняшний судебный процесс был торжеством в ее честь. Приговоры судов, на которых рассматривались дела об измене, были предрешены: Сенаторы никогда не отваживались пойти против ожиданий Императора, а тот ждал только одного — обвинительного вердикта. Весь ход такого процесса был пустым представлением. Единственное трудное дело, которое Вейенто предстояло уладить, состояло в следующем: необходимо было ускорить голосование и вынести приговор до того, как возникнет опасность, что обвиняемый поднимет неудобные вопросы, касающиеся махинаций самого Вейенто.

Из трех других обвинителей, участвовавших вместе с Вейенто в процессе, двое были советниками Сенаторов, а один молодым Сенатором по имени Монтан, впрочем, этот молодой человек редко занимался своими обязанностями. Нерон сам избрал его на роль обвинителя, потому что Монтан очень хорошо зарекомендовал себя в застольных состязаниях, проводившихся в этом году на борту корабля Нерона во время праздника в честь бога Марса. Монтан выпил тогда такое количество вина, которое могло бы свалить с ног десять человек, и съел целого молочного поросенка. Такую прожорливость, по мнению Нерона, следовало непременно отметить наградой.

Битый час Вейенто перечислял многочисленные преступления, которые власти приписывали Юлианам, отцу и сыну. Голос Вейенто был вовсе не таким бесцветным и невыразительным, каким была вся его внешность. Он был громким и звучным, так что обвинитель завладел скоро вниманием всех собравшихся. Вейенто заявил, что Юлиан-старший использовал все средства, в том числе и сверхъестественные, чтобы добиться гибели Нерона. Он хотел, кричал обвинитель, посадить на трон своего сына! В конце этой страстной речи Нерон был полностью убежден в безоговорочной виновности Юлиана-младшего. Император сидел теперь, наклонившись вперед, на его одутловатом лице читалось выражение напряженного внимания, его пухлые руки сжимались в кулаки от ярости.

После вступительной речи Вейенто перешел к допросу.

— Сын предателя, отвечай! Делился ли с тобой твой отец, Марк Аррий Юлиан-старший, своими преступными планами? И как ты относился к тому, что тебе в этих планах отводилась главенствующая роль?

— Слово «предатель» в твоих устах, мой господин, — начал отвечать Марк Юлиан голосом, не уступающим по суровой звучности голосу Вейенто, — слишком опасное оружие. Неужели ты не боишься, что это оружие однажды окажется в чужих руках и будет направлено против тебя самого? И как легко и просто оно слетает с твоих уст! Ведь у тебя нет никаких доказательств. Даже те свидетели, которых ты пытался подкупить, отказались выступить против нас.

В зале после таких слов воцарилась напряженная тишина. Многие не верили своим ушам, как мог осмелиться Марк Юлиан бросить обвинение в подкупе свидетелей такому влиятельному всесильному человеку, как Вейенто?!

Вейенто, умевший держать себя в руках при любых обстоятельствах, изобразил на лице улыбку сожаления. «Безумец, похоже, всерьез считает, что это настоящий судебный процесс! — думал он. — О, боги! Ну, ничего, это не испортит мое торжество, а придаст всему празднику более живой характер!» Вейенто взглянул на Нерона, который, казалось, решил немного вздремнуть, откинувшись на спинку трона.

— Время — вещь драгоценная. И мы, похоже, привыкли ценить его больше, чем ты, — негромко промолвил Вейенто. — Твоя вина установлена. Разве не было приказа об аресте твоего отца?

— По-твоему, арест — доказательство вины? В таком случае ты действительно сэкономишь уйму времени. И избавишь нас от судебных процессов. Нам больше не понадобятся ни законы, ни следствие, только солдаты!

Робкие осторожные улыбки появились на лицах присутствующих. Нерон приоткрыл глаза с таким недовольным видом, как будто его разбудили, не дав отоспаться после разгульного ночного кутежа. Невозможно было с уверенностью сказать, сердится он или забавляется в эту минуту.

Тогда Вейенто решил разыграть приступ ярости. Он кричал хорошо поставленным голосом гневные слова, которые отдавались эхом среди каменных стен огромной залы.

— Сам Император приказал арестовать его! Так, по-твоему, он не соблюдает законов?

Это окончательно вывело Нерона из полудремы. Он с выражением глубокого оскорбления взглянул на Марка Юлиана.

— Он тоже может впадать в ошибки, — мягко заметил Марк Юлиан. — Император распорядился арестовать моего отца по совету, данному тобой. Императора могут ввести в заблуждение неправильные советы и недобросовестная информация. К сожалению, такое встречается. Поэтому настоящий судебный процесс — это скорее процесс между мною и тобой, нежели между мною и государством.

— Уверяю тебя, твое положение слишком серьезно, для того чтобы терять время, изощряясь в софистике.

— Да, и ты приложил немало стараний к этому.

— Неужели каждое последующее поколение в вашей семье превосходит предыдущее по своей дерзости и наглости? Твои дети, наверное, будут просто мочиться на трон.

— Трон от этого пострадает меньше, уверяю тебя, чем правосудие и справедливость от твоих нападок на них.

Эти слова вызвали осторожный смех, многие украдкой взглянули на Нерона, чтобы увидеть его реакцию. Нерон смотрел на Марка Юлиана с возрастающим интересом, словно на гладиатора-новичка, который неожиданно начал одолевать своего опытного соперника. Вейенто заметно уступил свои позиции, но не потому, что признал поражение, а скорее сделал это намеренно, как хищник, который отступает на несколько шагов от своей жертвы для решающего броска.

— Заговорщики открыто собираются в твоем доме в девятый день каждого месяца, — произнес он обычным голосом, и вдруг истошно закричал: — Опровергни это!

— Да. Деспот, против которого мы замышляем, это невежество. Мы ведем беседы о природе и духе, а не о правительстве.

— Среди философов много мошенников, ваша философия предательская сама по себе. Твой Зенон учит, что править должны мудрецы, а мудрецами вы, конечно, мните только самих себя. Твои друзья, в частности, говорили на этих сборищах… — он сделал паузу, чтобы взять в руки записи, которые услужливый Монтан с готовностью протянул ему. Вейенто театральным жестом развернул свиток и, держа его перед собой в руках, зачитал: — «только кротость может удержать правителя от жестокостей и убийств. Когда правитель с головой уходит в свои страсти и живет только чувством мести, долг мудреца сокрушить такого тирана и освободить народ».

— Мы живем в конкретном мире, мой господин, а не среди общих слов и фраз. Я не могу понять, каким образом эти слова могут быть соотнесены с нашим сегодняшним днем… если, конечно, ты не считаешь Императора Нерона тираном.

Эти слова вызвали на лице Нерона холодную улыбку.

— Ах ты, хитрая змея! — вскричал Вейенто. — Это твой отец считал нашего Божественного Повелителя тираном и ты вместе с ним! Все знают об этом. Он считал себя более образованным человеком, более нравственным, более пригодным к роли правителя. Он подсчитывал часы, которые проводил в кабинете, и сравнивал их со временем, которое наш Божественный Император проводил на играх и скачках. И вот, когда он решил, что положение Императора пошатнулось, он нанял варваров, чтобы те отправились на юг и помогли ему и его сторонникам-бунтовщикам напасть и захватить Галлию. Его план мог бы вполне удасться, если бы кучка еще более диких варваров не разбила его силы. А теперь достаточно об этом!

Вейенто многозначительно посмотрел на Консула, надеясь, что тот объявит голосование. Но Мессалин ждал знака Нерона, а Император в это время, похоже, наслаждался редким представлением.

Марк Юлиан считал победой то, что ему удалось сохранить спокойствие в течение всего этого мутного потока слов. И его ответ был предназначен не для Вейенто и не для Сенаторов, он скорее обращался к духу своего отца. Произнося свою отповедь, Марк смотрел на то место, где обычно сидел его отец.

— Мой отец, Марк Юлиан, был, возможно, единственным человеком среди вас, который никогда не имел подобных мыслей. Он был слишком старомодным, чтобы судить тех, кто стоит у власти. Он оставлял это право богиням Судьбы. Он был человеком старой закваски, человеком, для которого долг священен. Он отдал всю свою жизнь служению государству, защищая его границы, а в награду получил позорную смерть! Я хочу доказать вам то, что привлечение на свою сторону Видо было вынужденным, явилось как бы актом отчаяния…

Вейенто швырнул тяжелую книгу на стол.

— Довольно! Мы не хотим больше слушать напыщенных разглагольствований этого преступника!

Но Нерон чуть заметным жестом руки приказал Марку Юлиану продолжать. Марк Юлиан вытащил два свитка, которые прятал до этого под своей туникой.

— Я намерен огласить некоторые данные, взятые из документов ведомства Военного Казначейства. Документы датированы временем, когда наш господин обвинитель стоял во главе этого ведомства…

Вейенто вырвал документы из рук Марка Юлиана.

— Эти сведения не были представлены судьям, проводившим расследование!

Но Нерон был уже заинтригован всем услышанным и хотел знать причину такого явного недовольства Вейенто появлением документов, поэтому он быстро нацарапал записку и передал ее Консулу.

— «Суд считает, что эти документы могут быть использованы», — зачитал Мессалин каракули Императора.

Марк Юлиан почувствовал прилив радости.

— А вот данные из документов моего отца, касающихся снабжения и ресурсов, суд может сравнить эти документы, относящиеся к одному времени.

— Эти документы — фальшивка, изготовленная нашими врагами, — закричал Вейенто.

Марк Юлиан бросил на Вейенто взгляд, которым обычно взрослый одаривает ребенка, пойманного на лжи. На лице Нерона появилась самодовольная улыбка, за которой, впрочем, таилась угроза.

— Я так не думаю, — мягко возразил Марк Юлиан, — как, надеюсь, сразу же выяснит суд, между сведениями, которые содержатся в документах отца, и данными из отчетов Казначейства существует ряд серьезных расхождений. Но самое любопытное состоит в том, что эти разночтения исчезают в тот год, когда Вейенто не занимался делами этого ведомства, и появляются вновь, когда он снова занял это место.

В глазах Вейенто на мгновение отразился испуг. Как Юлиану удалось все это выяснить? Для сбора всех этих сведений ему надо было похитить книги с отчетами, запертые в военном ведомстве. Значит, он действовал как вор в ночи!

— Фальшивка! Все это фальшивка!

Нерон что-то прошептал гвардейцу, несущему караул рядом с его троном. А затем он бросил угрожающий взгляд на Вейенто. Вообще-то Император не считал растрату и хищение казенных средств таким уж страшным преступлением, некоторые расхитители могли даже быть полезны — например, в таких делах, как выкачивание денег из провинций. Но Вейенто поклялся ему всеми богами, что за ним не водится грязных делишек, которые мог бы разоблачить Марк Юлиан перед Сенатом. Теперь же дело оборачивалось таким образом, что он сам, Император Нерон, выглядел дураком наряду с Вейенто. Потому что, оказывается, Марк Юлиан-старший говорил правду, когда отрицал возведенные на него обвинения.

Гвардеец взял оба свитка с документами и отдал их на изучение Императору. Сенаторы взирали теперь на Марка Юлиана с растущим изумлением. Никому еще не удавалось нанести такой удар неуязвимому Вейенто. Вейенто явственно ощутил, что чаша весов склоняется в другую сторону, и он теряет свое преимущество. Больше всего на свете его пугала не сама смерть, а это состояние обреченности, как будто бы находишься на палубе тонущего корабля.

Марк Юлиан тоже ощущал призрак смерти, витающий в этой зале. Он, конечно, видел, что все Сенаторы на его стороне, им нравилась демонстрация сыновней преданности, особенно в таких условиях — когда сын, чтобы восстановить доброе имя отца, подвергает свою жизнь смертельному риску. Но несмотря на серьезность выдвинутых им обвинений против Вейенто, Марк знал, что у Нерона нет никаких причин щадить его самого, нет у Императора и причин прекращать преследование семьи Юлиана.

Вейенто тем временем поднялся и начал прохаживаться, глаза его горели, бледные губы были плотно сжаты. Он никак не мог понять, каким образом дело могло дойти до столь бесславного конца. За полчаса он из влиятельного человека превратился в преступника, обреченного на неминуемую гибель, подобно самому Юлиану. Собравшись с силами, он опять пошел в атаку.

— Все это не меняет сути дела! Если бы в племени этих варваров, хаттов, не произошел внутренний раскол, — продолжал он, с трудом вспомнив и воспроизведя название племени, — твой отец поднял бы на нас этих кровожадных дикарей и несомненно захватил бы всю Галлию!

— Причиной раздоров в племени хаттов, сограждане, — сказал Марк Юлиан, — были мы сами. Думаю, что здесь никто не сомневается во враждебности вождя Бальдемара. Пусть господин обвинитель назовет ту причину, из-за которой Бальдемар напал на Видо.

— Почему подобные вопросы ты задаешь мне?

— От твоего ответа зависит, будет ли подтверждена вина моего отца или его признают невиновным.

Нерон кивнул Вейенто, требуя, чтобы тот отвечал.

— Это была месть за похищение его дочери, — неохотно ответил Вейенто.

— Нет, с Бальдемаром были воины многих соседних племен. Ты хорошо знаешь, или тебе по крайней мере следует знать, что германские племена образуют одно союзное войско только тогда, когда надо противостоять одному общему врагу — Риму. Если бы Видо был оружием, направленным на нас, Бальдемар ни за что на свете не напал бы на него. Напротив, Бальдемар непременно присоединился бы к нему. Но нет. Вождь варваров по имени Видо был использован как орудие против своего собственного народа. Мой отец был ни в чем не виновен, и он принял смерть из-за твоей алчности! — голос Юлиана зазвенел и почти сорвался на крик. — Ты придумал все дело, для того чтобы погубить отца и, таким образом, скрыть свои собственные преступления!

Отзвуки его голоса медленно замирали в напряженной тишине огромной залы, и в этот момент многие из членов Сената ощутили, что их страх перед Нероном начинает отступать. Отвага Марка Юлиана была заразительна — она манила их возможностью сбросить с себя рабскую покорность и не дрожать больше каждый день от страха.

Вейенто моментально поменял тактику и начал подбираться к Марку Юлиану с другого бока.

— Чтобы подорвать мощь нашего государства, твой отец использовал колдовство! В документах остались неопровержимые свидетельства того, что он советовался на этот счет с ведьмой по имени Рамис и пытался даже узнать у нее день смерти Нерона.

Услышав это обвинение, Марк Юлиан ощутил надежду окончательно ниспровергнуть своего противника. Вейенто, наконец, угодил в одну из тщательно расставленных ловушек. Это обвинение в действительности подкинул ему сам Марк Юлиан через «свидетелей», которых подкупил для этой цели и подослал к Вейенто, когда тот собирал материалы для судебного процесса. Марк хотел, чтобы Нерон услышал его ответ на подобное обвинение.

— Это, отчасти, верно, но моего отца вовсе не интересовал день смерти Императора. Его целью было узнать средство от мучивших его в ту пору ночных кошмаров — возможно, он уже тогда предчувствовал свою близкую смерть. Ведунья действительно знала средство — она научила его заклинаниям и дала необходимые целебные травы, — кстати, обо всем этом мой отец тщательно и подробно докладывает в своих рапортах. Он и мне писал о чудодейственной эффективности этих средств.

Марк прекрасно знал, что самого Нерона тоже терзают ночные кошмары с тех пор, как он убил свою мать, и пытаясь избежать нападения Фурий — богинь мести — он никогда не ложится дважды спать в одной и той же спальной комнате своего Золотого Дома. Император разослал гонцов во все концы света вплоть до Индии за каким-нибудь снадобьем, способным облегчить его муки. Хитрость Марка Юлиана сработала: Нерон клюнул и в его глазах зажегся неподдельный интерес.

«Опять эта змея выскользнула у меня из рук», — в ярости подумал Вейенто.

Нерон написал какую-то записочку и приказал отнести ее обвинителям — сам он очень редко говорил в собраниях, поскольку берег свой голос для пения на сцене. Монтан зачитал записку Императора, в которой содержался вопрос, обращенный к Марку Юлиану:

— Где сейчас эти целебные смеси?

— Они погибли в огне, мой господин, того несчастного пожара, который недавно разыгрался в моем доме. Но я могу при желании вспомнить состав тех смесей и, думаю, со временем можно было бы восстановить это целебное снадобье.

Вейенто проклинал в своей душе все на свете. Марк Юлиан подбросил Нерону мощный аргумент в свою пользу — Император не мог теперь не оставить его в живых, по крайней мере временно. «Но у меня есть еще одна стрела в колчане, — мстительно подумал Вейенто, — и у этой стрелы отравленный наконечник!»

Он изготовился сделать смертоносный выстрел и протянул свою изможденную руку к Монтану, который с самодовольной улыбкой, напустив на себя важный вид, поднялся и подал главному обвинителю что-то, похожее на небольшую пачку писем. Вейенто поднял руку с листками вверх, чтобы все видели их.

— Марк Аррий Юлиан, это философские сочинения, написанные твоим отцом и представляющие собой поистине бесконечное перечисление гнусностей и мерзких преступных мыслей!

— Как они попали к тебе? — резко спросил Марк.

— Это к делу не относится; скажем так, это подарок суду.

Тогда Марк Юлиан проговорил с глубоким смирением:

— Мой отец возил эти сочинения повсюду с собой, но не он их автор. И честно говоря, я согласен со всеми мыслями, высказанными в них.

— Прекрасно! Раз ты признаешь правоту этих строк, то тогда не имеет никакого значения, писал их твой отец или кто-нибудь другой! Давайте возьмем наугад любой отрывок из этого сочинения… Ну хотя бы вот этот, он содержит наглые нападки на пристрастия нашего Божественного Повелителя к играм: «Представления, которые разыгрываются на аренах и сценах, низменны и жестоки; они развращают души тех, кто смотрит их, потому что бесконечные кровопролития разжигают неестественные страсти в человеке и возбуждают спящую внутри нас звериную жестокость…»

— Я не понимаю…

— Замолчи, пронырливая змея!

— Пусть говорит! — раздался голос Нерона, в первый раз за время судебного процесса.

От этого бесцветного сдавленного голоса всем стало не по себе. Похоже, все происходящее пробудило живейший интерес в Нероне, он сидел на троне, наклонившись вперед и загадочная улыбка блуждала на его одутловатом лице.

— А теперь послушайте вот это! — продолжал Вейенто, довольный тем, что снова получил преимущество. — В этом месте делается попытка — хотя и довольно неуклюжая — развенчать нашего Божественного Императора как правителя, показав его некомпетентность. Причем эти фразы подчеркнуты красным. «Тот, кто имеет власть надо всеми, поистине находится в услужении у всех». Я поражаюсь тебе, Юлиан, сам я нахожу эти слова довольно банальными и во всяком случае неновыми… Могу я продолжать?

— Пожалуйста, — отозвался Марк Юлиан. — Твои речи ласкают мне слух.

— Ну тогда слушай. «Даже Юпитер не может метать громы и молнии, не посоветовавшись прежде со всеми небожителями, обитающими на Олимпе. Если даже сам Юпитер не считает себя вправе поступать единовластно, то как же может позволять себе делать это простой смертный? Правитель, который не прислушивается к воле народа, должен неизбежно утратить свой трон». Это пахнет изменой, вот что я скажу! Ты, следовательно считаешь, что наш Император неправ, когда отвергает наши советы. Похоже, ты сам себя загнал в ловушку, Марк Аррий Юлиан.

— Так, может быть, ты велишь арестовать автора этих строк? — спокойно промолвил Марк Юлиан.

И внезапно Вейенто все понял. Уже готовые было сорваться с его уст слова застыли, словно птица, остановленная в полете. То, что он уже сказал, невозможно было вернуть назад. Хищник попал в ловушку, расставленную ему его жертвой.

— Эти слова, — объяснил Марк Юлиан, обращаясь к Сенаторам, — мой отец переписал из сочинения одного знаменитого ученика философа Сенеки, и он всегда возил эти записи с собой, потому что восхищался стилем и смыслом этих строк; учеником, как известно, был Нерон. По-видимому, мой отец был более высокого мнения о стиле юного принца, чем ты, Вейенто. Очень жаль. Если ты считаешь, что в словах Императора содержится измена, то к чему тогда весь этот суд надо мной?

В зале воцарилась тишина, которую через несколько мгновений нарушили оживленные возгласы Сенаторов. Гул взволнованных голосов все нарастал, и в их шуме тонули громкие протесты Вейенто:

— Ты сам все подстроил! Ты подкинул мне эти записи! Я прекрасно знаю ученические сочинения Императора, в них нет этих строк! Суд не позволит, чтобы над ним измывался преступник!

Нерон уставился на Вейенто пылающим взором, в котором горела первобытная ярость испорченного ребенка, обманувшегося в своих ожиданиях.

Эту ловушку Марк Юлиан задумал давно, он написал в свое время отцу, который служил тогда еще Военным Правителем Верхней Германии, и оба они, предчувствуя надвигающуюся опасность, воплотили план Марка в жизнь. «Самое безопасное в наше время, — писал Марк отцу, — это носить с собою сочинения Нерона в качестве своего рода фетиша». Юлиан-старший, хотя и не очень вдумывался в хитроумные планы сына, однако, все же выполнил его просьбу Сочинения юного Нерона были положены на погребальные носилки вместе с телом отца Марка, и пролежали всю ночь в храме, а утром тело должны были сжечь на погребальном костре. Марк воспрянул духом, когда обнаружил наутро, что рукопись похищена.

Нерон написал какое-то распоряжение и передал его центуриону преторианцев, который сразу же повернулся и показал жестом Вейенто, чтобы тот следовал за ним. Наступила тишина. Вейенто с ужасом глядел на гвардейца, не в силах пошевелиться: его хитрость и коварство не спасли его! Он чувствовал себя, словно паук, запутавшийся в собственной паутине Нарочито медленными движениями Вейенто опустил руки и положил свои записи на стол. Затем он встретился глазами с Марком Юлианом, его непримиримый взгляд как бы обещал молодому человеку: «За это ты поплатишься! Ты примешь жалкую смерть, и вороны выклюют твои глаза, если только боги дадут мне хотя бы малейший шанс отомстить тебе».

Вейенто был взят под стражу десятью гвардейцами и уведен из зала заседания. Сенаторов снова охватил ужас — такого еще никогда не было! Никогда прежде члены Сената не подвергались аресту прямо на глазах своих собратьев, в священных стенах Курии. Они переговаривались напряженным шепотом о том, что ждет теперь Вейенто — ссылка или казнь.

Консул Мессалин встал со своего места и звучным, хорошо поставленным голосом провозгласил:

— Все, кто за оправдательный приговор обвиняемому, станьте справа!

Все замерли, затаив дыхание, никто не осмеливался пошевелиться: в этом случае трудно было предугадать волю Императора. В начале процесса он без сомнения желал гибели Марка Аррия Юлиана. Нерон никогда не любил эту семью, кроме того он жаждал завладеть древними поместьями Юлианов. Но сейчас было очевидно, что молодому Юлиану удалось сыграть на слабостях Нерона.

Взгляд Императора выражал полную растерянность, подданным вовсе не следовало видеть своего Повелителя в таком состоянии. Гвардейцы, стоявшие в почетном карауле возле трона, напряженно замерли и старательно отводили глаза в сторону.

Марк Юлиан владел средством, избавляющим от кошмаров! А старый Юлиан действительно всю жизнь носил с собой его ученические сочинения — Нерона так восхитил этот факт, что он не хотел омрачать приятное чувство самодовольства, приговорив к гибели сына верноподданного Юлиана.

Но тут со своего места поднялся Сатурнин и решительно двинулся направо. За ним последовали еще несколько самых отважных членов Сената, решивших использовать благоприятный шанс — поскольку Нерон, по-видимому, все же склонялся к тому, чтобы сохранить жизнь Юлиану-младшему, и надо было своими действиями подкрепить намерения Императора, — иначе он мог передумать. Затем, не сразу, колеблясь, постепенно на правую сторону перешли и все остальные Сенаторы. Оправдательный приговор был вынесен единогласно.

Консул провозгласил голосом, постепенно набирающим силу и высоту:

— Суд признает Марка Аррия Юлиана невиновным в измене!

Толпа, которая теснилась у дверей Курии, разразилась радостными возгласами и одобрительными криками.

«Ему все же удалось это сделать! — думал Домициан, испытывая легкий шок. — Он повернул все так, что его обвинитель был в конце концов сам обвинен в измене. Это неслыханное дело! Наверняка он при этом пользовался покровительством каких-то тайных магических сил. Ведь само его появление в любом месте завораживает людей, его чары противостоят силам разрушения».

Марк Юлиан ощущал в этот момент только одно — сильное облегчение. Наконец-то, доброе имя его отца восстановлено! Но облегчение это длилось недолго: он хорошо видел, что его собственное положение оставалось очень серьезным.

Оправдательный вердикт, вынесенный Сенатом, начал менять настроение Нерона. Марку казалось, что он видит тень, промелькнувшую на лице Императора, и он понял, какую досаду и тревогу испытывает сейчас Нерон. По-видимому, любой вердикт рассердил бы капризного Императора. Если бы Сенат признал вину Марка Юлиана, Нерон посчитал бы, что Сенаторы пренебрегают его нуждами и состоянием здоровья. Оправдательный же приговор внушил Нерону сильные подозрения относительно лояльности Сенаторов к его власти. Он сразу же забыл, что его собственные поведение и настроение во время судебного процесса во многом повлияли на его исход. Император чувствовал себя теперь глубоко уязвленным, возмущаясь и негодуя оттого, что Сенат с такой готовностью оправдал этого философствующего злоумышленника.

Нерон с раздраженным видом двинулся к судебному секретарю. Он начал быстро говорить что-то, а секретарь старательно записывал его слова на покрытой воском дощечке и делал пометки против имен Сенаторов в их списке. Это заняло довольно продолжительное время, в течение которого было исписано несколько восковых дощечек. Затем все дощечки и список с именами Сенаторов были переданы Консулу, у которого перехватило дыхание, когда он прочел то, что было написано на них. На секунду он онемел. Наконец, Мессалин справился с собой и начал читать слова Нерона.

— «Я не стану менять вынесенный вердикт, поскольку уважаю Сенат и не желаю вмешиваться в вынесение судебных приговоров. Но вы все должны знать, что навлекли на себя мое крайнее неудовольствие, оправдав человека, который нанес мне оскорбление, причем неоднократно, делая это с крайней степенью наглости. Так, на своей собственной свадьбе он потешался надо мной, обвиняя в плагиате. Этот судебный процесс явился испытанием на лояльность, и вы не выдержали его. Знайте же, что в начале календ месяца июня в суде будут рассматриваться дела следующих членов Сената, обвиняемых в измене: Гай Сатурнин…» — и дальше последовал целый список, включающий в себя более ста имен. Четвертая часть состава Сената должна была предстать перед судом и наверняка поплатиться своей жизнью.

В зале сразу же раздались приглушенные голоса, выражавшие недовольство, и сдержанный ропот. Марк видел, что эти псы, с которыми так долго жестоко обращался хозяин, готовы наброситься на него. «Неужели Нерон серьезно полагал, что все мы с рабской покорностью подставим свои головы под занесенный меч? Одной искры теперь довольно, чтобы запылало пламя людского гнева. Нерон, мы устроим тебе такой великий пожар, которого ты в жизни не видел. Но сам я не могу зажечь эту искру — ведь я так близок к свободе! Меня оправдали! Впрочем, все это безумные мысли. Пока жив Нерон, не может существовать никакой свободы. Я все же должен сделать это, пусть я погибну…»

Когда в зале воцарилась чуткая тишина, Марк Юлиан повернулся к Нерону.

— Я молю тебя проявить снисходительность. Дело в том, что меня оправдали слишком быстро, и я не успел еще кое-что сказать. Можно я это сделаю сейчас?

Нерон молча глядел на него несколько мгновений, широко открыв от изумления свои и без того огромные глаза навыкате. «Негодяй только что избежал смерти. Неужели он не знает, что ему следует помалкивать и благодарить богов за спасение?» — думал Император, но любопытство взяло верх, и он еле заметно кивнул Марку Юлиану, разрешая тому снова взять слово.

Но прежде чем молодой человек заговорил, перед его мысленным взором неожиданно возник образ девы-воительницы, о которой он читал в донесениях отца. Она глядела на него испытующе и была в этот момент похожа на сильную горделивую львицу. «Кто ты… может быть, ты — покровительница всех самоотверженных, всех, кто добровольно приносит свою жизнь в жертву? У тебя, должно быть, великая душа, раз ты сумела коснуться меня сейчас в этой зале из своего далека».

Марк Юлиан обратился не к Сенаторам, а к самому Нерону.

— Я не желаю получать оправдание от этого суда. Как и не желаю получать прощение от тебя, Луций Домеций.

Собравшиеся замерли в испуге не дыша, многие отвели взгляды, боясь взглянуть на Императора. Марк Юлиан обратился к Нерону, назвав его именем, которое тот носил в детстве, и опустив все титулы и почетные звания.

— Я добился того, чего хотел — восстановил доброе имя отца, — продолжал Марк голосом, набирающим силу. — Я не хочу вашей фальшивой справедливости. Потому что, клянусь Минервой, ваша справедливость так же капризна, как погода!

«Что за безумие нашло на него? — светился вопрос в каждом взгляде, направленном на Марка Юлиана. — Почему вдруг этот человек, который так ловко сумел вытащить себя из беды, сам снова лезет на рожон?»

— Теперь ты наверняка объявишь меня предателем… и все-таки я хочу, чтобы ты знал в глубине души, что я твой союзник, твой друг. Ты окружил себя людьми, которые просто неспособны говорить тебе правду в глаза. Они будут льстить тебе до самого конца, до твоей гибели!

Домициан во все глаза смотрел на своего друга, испытывая одновременно страх и восторг. Наконец-то, нужные слова были произнесены во всеуслышание. Слова Юлиана, словно пламя светильника, осветили темную пещеру. От этого яркого огня попрятались все гады и нечисть, в этом огне сгорела вся скверна.

Нерон оцепенел, как будто его пронзили отравленной стрелой; казалось, он не дышал.

— Ты даже не знаешь того, что народ пишет на стенах городских зданий, потому что твои слуги тщательно смывают надписи, прежде, чем твой взгляд коснется их, — продолжал Марк Юлиан, — а ведь в этих словах выражается истинное мнение народа о твоем правлении. В войсках потешаются над твоим именем, и что бы ты ни делал, тебе не удастся вернуть доверие солдат. Весь город поносит твое имя. Тебе бы следовало жить по законам добра и милосердия, изложенным в твоих ученических сочинениях, — а вместо этого ты убивал тысячи своих сограждан, поэтому ты сам никогда не будешь чувствовать себя в безопасности.

Некоторые твои подданные, живущие в отдаленных провинциях, все еще любят тебя, потому что ты осыпал их своими щедротами. Но какая тебе польза от этих людей, не имеющих армии и реальной силы? То, в чем ты несправедливо обвинял моего отца, может быть вменено в вину тебе самому — ты ослабил защиту границ Империи. Неужели ты думаешь, что враждебные нам варвары останутся в стороне и не воспользуются слабостью и настроением в государстве, когда две противоборствующие армии сойдутся в сражении не на жизнь, а на смерть только из-за того, что ты отказываешься назвать наследника трона? Конечно, войска варваров вторгнутся на наши земли и отомстят нам с лихвой. Одумайся, Император! Если в тебе еще сохранилась хоть капля добра, удались от власти, прежде чем твои сограждане вынуждены будут поднять на тебя руку, и смертоносный клинок вопьется в твое горло! И чтобы предотвратить гражданскую войну, ты должен, наконец, назвать наследника!

Последние слова Марка Юлиана звучали страстно и пламенно. Он замолчал, и воцарилась мертвая тишина. Нерон окаменел, он не подавал никаких признаков жизни, застыв на троне, словно изваяние.

Наконец, правая рука императора дрогнула, он с усилием согнул палец, чтобы подозвать центуриона своей гвардии. Указав ему на Марка Юлиана, он произнес сиплым шепотом:

— Убери это чудовище с моих глаз!

Марк Юлиан не стал ждать, пока гвардейцы схватят его. Он быстро кивнул в знак прощания всем собравшимся, а затем сошел с возвышения и стремительным шагом достиг двери, опередив преторианцев, которые, словно почетный караул, последовали за ним.

Нерон закричал хриплым голосом ему вслед:

— Теперь ты получишь возможность наводить скуку своим вредным морализаторством на обитателей царства Гадеса! Марк Аррий Юлиан, я приговариваю тебя к смерти! Тебя разорвут собаки, и хотя ты недостоин быть пищей моих верных добрых псов, ты все-таки станешь ею! Бросьте его собакам, ты слышишь, что ждет тебя, мой смертельный враг?

Марк старался вновь обрести то ясное спокойствие, которое снизошло на него в начале судебного процесса, но оно безвозвратно ушло. Он хорошо помнил жалкую кончину Изодора, его худое тело, опрокинутое на спину молниеносно набросившимися на него собаками, и вымазанные человеческой кровью шерсть и морды обезумевших псов.

Как будто очнувшись, Сенаторы начали переглядываться, бросая друг на друга удивленные взгляды: им было странно, что они все еще оставались в живых. Марк знал, что в предчувствии свободы их охватила нервная дрожь — животное, которое долго били и истязали, увидело на мгновение незапертую решетку своей клетки.

На верхнем ярусе, где были места для гостей, Домициан встал во весь рост, наблюдая пристальным взглядом за Марком Юлианом до тех пор, пока тот не скрылся из вида, и бранясь на тех мужчин и женщин, которые мельтешили у него перед глазами и закрывали обзор. Ему казалось, что у него будет сейчас сердечный приступ — так болело и ныло сердце в его груди от братской любви, которую он сейчас чувствовал к Марку. Вся его зависть испарилась, словно вода на огне, при мысли о той ужасной смерти, перед лицом которой стоял теперь его друг. «О боги, этот человек должен жить! — думал он. — Кто может сравниться с ним в наше гнусное время? Когда я приду к власти, мне так будет не хватать его. Я никогда в жизни не повторю ошибок и преступлений Нерона, который по своей собственной вине, из-за своих собственных безумств остался в одиночестве умирать на пустом берегу, словно выброшенная волной рыба, хватающая ртом воздух. Вокруг меня не будет толпы льстецов, застящих мне взор своей лживой лестью и делающих из меня калеку-слепца. Те люди, которые говорят правду в глаза власть имущих, достойны провинций, таких как Египет и Азия вместе взятые. Их надо награждать, а не убивать!»

* * *

Весть об аресте Марка Юлиана привела толпу в опасное волнение, в городе начались беспорядки, люди бросали в правительственные здания булыжники, ломали лавки и мастерские ремесленников. Боясь, что чернь освободит Юлиана по пути в Мамертинскую тюрьму, Нерон спешно отдал другой приказ, отправив восемьдесят своих гвардейцев сопровождать арестованного.

Но из восьмидесяти только двадцать подчинились ему. Это было уже актом открытого неповиновения. Преторианцы высказали требование подчиняться отныне только приказам своего префекта, но не Нерона. Теперь Нерон в полной мере осознал, насколько плохи его дела. И все же он распорядился, чтобы Консул, как всегда, начал докладывать текущие дела, и Император, с наигранной беззаботностью делал вид, что решает их.

Ближе к вечеру толпа начала нараспев декламировать: «Умри, тиран, умри!» И Нерон ощутил, что демоны из смрадных земных глубин явились за ним, окружают его и уже готовы утащить с собою в подземный мир. Наконец, он распорядился, чтобы подали его носилки. Он хотел как можно скорей оказаться в своем безопасном убежище — Золотом Доме.

Внезапно все пришли в замешательство: в зал заседания Сената пыталась ворваться разбушевавшаяся толпа, гвардейцы поспешили к украшенным бронзой тяжелым дверям, чтобы сдержать ее напор. Домициан с ужасом, смешанным с презрением, наблюдал, как Нерон, потеряв всю свою величественность, скатился на спине по ступенькам, ведущим с высокого помоста на мраморный пол залы, и довольно проворно для своего одутловатого тела вскочил на ноги. В зал были внесены закрытые носилки, и Нерон мгновенно исчез в них, приказав носильщикам вынести его через потайную дверь.

Марка Юлиана поместили в одну из камер подземелья Мамертинской тюрьмы. Собственно говоря, это был каменный мешок — яма, вырытая в земле и выложенная камнем, на полу которой стояла вода. С часа на час он ждал шагов своих палачей, гадая и размышляя о том, что может происходить наверху. Его обуревало множество вопросов. Осталось ли у Нерона достаточно верных гвардейцев, чтобы учинить новую резню на улицах города и вновь удержаться на троне? Или, может быть, ворота свободы начали потихоньку открываться? Если это было так, то в этом была доля и его заслуги.

Толпа, собравшаяся вокруг Курии, становилась все более враждебной. Сенаторы провели в зале заседания бессонную ночь, словно заключенные, запертые в здании Сената и осажденные возмущенной чернью. Следующий день имел в календаре плохие предзнаменования, поэтому Сенаторы не хотели заниматься в этот день делами. Гвардейцы снабжали их едой. На третий день своего заточения, невыспавшиеся и утомленные, они начали новое заседание. Авгур заявил, что этот день очень благоприятен для принятия решений и имеет самые добрые предзнаменования. В первый же час своей работы Сенаторы приняли постановление, обеспечивающее им свободу: они объявили Нерона — Врагом Народа. В постановлении предусматривалась и мера наказания преступника — он был приговорен к казни «в духе древних законов»: осужденного следовало раздеть догола, зажать его голову рогатиной и пороть до смерти железными прутами.

Что касается Нерона, то он заперся в своей приемной комнате и провел там три дня, терзаясь в нерешительности, издавая один за другим безумные эдикты и тут же отменяя их. Он был ошеломлен тем, как быстро все его верноподданные слуги переметнулись на другую сторону. Нерон распорядился, чтобы Локуста, ведавший при его дворе ядами, составил ему быстродействующее зелье, и не расставался с порошком, нося его повсюду с собой в маленькой золотой коробочке. Затем он начал строить пространные планы, намереваясь бежать куда-нибудь за пределы Империи, например, в Парфению, где он мог бы жить, как обыкновенный гражданин и зарабатывать себе на пропитание, выступая в качестве актера и певца. Но его попытки убедить офицеров гвардии бежать вместе с ним были тщетны, гвардейцы шарахались от него и старались не попадаться ему на глаза. Этой ночью он вернулся в свою спальную комнату с дюжиной любовников и любовниц, поставив у дверей усиленную охрану. Когда же он проснулся на следующее утро, оказалось, что все его любовницы, лакеи и слуги бежали под покровом ночи, прихватив с собой множество драгоценных вещей, в том числе и золотую коробочку с ядом.

Тогда Нерон послал в Сенат совершенно безумное письмо, в котором обещал Сенаторам снова завоевать их любовь и благорасположение своим пением, столь чудесным, что у Сенаторов слезы выступят на глазах, и они простят его, поняв, как глубоко он страдает. Когда ему сообщили, что Сенат объявил его Врагом Народа, Нерон запаниковал, он вскочил на лошадь и бежал из Дворца в сопровождении евнуха Спора, объявленного им в свое время женой, и секретаря. Все трое, переодевшись в лохмотья, направились по бездорожью в сторону виллы Фаона, — одного из разбогатевших вольноотпущенников Нерона, — которая находилась в четырех милях от города. Позже секретарь докладывал, что Нерон плакал всю дорогу, словно малое дитя, и время от времени восклицал: «Как подло и гнусно поступила со мною жизнь!» Нерона выдал один из домочадцев Фаона, и когда Нерон услышал топот копыт на проезжей дороге, ведущей к вилле, он уже знал, что это приближается конный отряд, посланный Сенатом для того, чтобы свершить над ним жестокий приговор.

Тогда он взял кинжал, намереваясь вонзить его в свое горло. Но ему не хватило мужества сделать это, перепуганный секретарь был вынужден схватить руку Императора и направить острый клинок ему в горло. Их общие усилия увенчались успехом: из горла Нерона хлынула кровь. Когда командир конного отряда вбежал в комнату, он нашел Нерона при смерти. Его последние слова: «Какой великий артист погибает!» были затем переданы секретарем и вошли в труды всех историков, писавших о Нероне.