Прочитайте онлайн Нереальная реальность | Часть третьяНочные кошмары

Читать книгу Нереальная реальность
4816+1088
  • Автор:
  • Язык: ru

Часть третья

Ночные кошмары

Караван-сити не было. Он затерялся в неведомых далях других измерений. Здесь же был вечер. Был сквер с деревьями, асфальтом и скамейками. И здесь говорили по-русски. Здесь упавшим людям помогали встать на ноги.

– Спасибо, – сказал Лаврушин, поднимаясь.

– Не за что? Я вам еще нужен? – спросил молодой человек, все еще поддерживающий Лаврушина за локоть.

– Я в порядке.

Молодой человек кивнул и быстрым шагом удалился.

– Где мы? – спросил Степан, державшийся за ствол дерева и трясущий головой, не в силах поверить в неожиданное спасение.

– В России. А вот какое время…

В сквере было безлюдно. Лишь на лавочке в глубине сидела парочка.

– Ох, как же хорошо, – томным голосом вещала девушка.

– Да, дорогая.

– Слышишь, – прошептал Степан. – Натуральная тяжелая эротика. Скорее всего, тут Москва девяностых.

Между тем женский голос продолжал ворковать:

– Как же прекрасно.

– Да дорогая.

– Какое счастье жить в стране победившего социализма!..

Скверик выходил на Волхонку.

Ни храма Христа Спасителя, ни даже бассейна Москва видно не было. На их месте возносился ввысь гигантский Дом Советов с тридцатиметровым Лениным с протянутой рукой на крыше. Здание освещалось прожекторами.

Теплый вечер. Стрелки часов на столбе показывали одиннадцать. Было довольно многолюдно. По асфальту мягко шуршали шины «Побед» и автобусов.

– Пятидесятые годы, – оценил Лаврушин.

Друзья вышли на набережную. Они присматривались к прохожим и прислушивались к их разговорам. Там людей было еще больше. По большей части парни в мешковатых костюмах и кудрявенькие девушки в ситцевых платьицах. На всех лицах была несмываемая печать воодушевления и оптимизма.

Опершись о гранитный выступ, всматривалась вдаль, где вздымались знакомые и незнакомые высотки и огромные сталинские дома, женщина. Она держала в руках ребенка-негритенка.

– Не поеду обратно в США, – на ломаном русском говорила она широкоплечему, румяному – кровь с молоком – детине.

– И правильно! – воодушевленно восклицал румяный.

– В Америке стыдно иметь черного ребенка.

– У нас это не стыдно. Для нас цвет кожи не имеет значения. У нас государство рабочих и крестьян…

– Бозоны и мю-мезоны… Уравнение Люциева-Фруктуса, – пылко балабонили два очкарика, рукава их белых рубах были закатаны…

Еще двое пареньков рабоче-крестьянского вида грустно вглядывались в маслянистые черные воды Москвы-реки, в которых кривились неспокойными зигзагами огни фонарей.

– Мы оба любим одну девушку, – долдонил один. – Ты мой друг. И я уступаю тебе ее.

– Нет. Ты мой друг, и я уступаю тебе ее, – пылко возражал другой.

– Нет, я так не могу, так не поступают комсомольцы. Женись на Наташе и живи счастливо.

Так они препирались долго, пытаясь всучить друг другу ту самую таинственную Наташу…

– Масса солнца составляет сто пятьдесят квадрильонов тонн, – нудила очкастая женщина в строгом костюме высокому статному мужчине, шедшему за ней.

За ними шествовала еще одна парочка – худой, с противным лицом парень лет двадцати и девушка с пламенным взором, в цветастом платьице и белых носочках. Похоже, оба были недовольны друг другом.

– Ты хочешь тихого счастья, – строго выговаривала девушка.

– Да, да… Я хочу. Хочу ковер с лебедями на стене. Хочу семь слоников на шифоньере. Хочу, хочу, хочу, – капризничал парень.

– А жизнь – это борьба. Я презираю твой тихий мещанский мир, – презрительно кинула девушка.

Все что-то нудили, кого-то воспитывали, что-то долдонили. Это был мир нравоучительных трепачей.

– И что дальше? – спросил Степан, присаживаясь на гранитный парапет. – Без паспортов. Без денег.

– Придется опять играть, – Лаврушин вытащил «пианино». Погладил пальцами его неровную поверхность. У красной клавиши в краску врос волосок от кисти. – Эх-хе-хе, – вздохнул он, понимая – ничего не получится. Не нашла на него та волна. Не «интуичится», хоть волком вой.

– Никак? – сочувствующе спросил Степан.

– Близко ничего.

Всю ночь они прошатались по знакомому и незнакомому городу. Это была Москва, но немножко не та, а прилизанная, стерильная, с незнакомыми циклопическими величественными зданиями. А вот памятников архитектуры поубавилось. Эту Москву взялись перестраивать куда более активно, чем ту, в которой жили Лаврушин и Степан.

Над городом заструился рассвет. Вышли поливальные машины. Потянулись первые троллейбусы. И вот веселые люди с радостью пошли на работу, как на праздник. Весело напевая, рулили шоферы. Улыбаясь, клали кирпичи каменщики. Воодушевленно торговали яблоками продавщицы.

«Куда идет не знает веселое звено», – радостно пропел промаршировавший отряд пионеров.

В этом городе у всех все было отлично. Это был мир простых и ясных чувств, простых решений. Мир надуманных проблем, где все разложено по полочкам. Все прекрасно знали цель и смысл жизни, а кто не знал, того незамедлительно учили этому. Или справедливо наказывали. У всех все было изумительно. Только Степан и Лаврушин, злые, голодные, неприкаянные, брели незнамо куда и зачем по Фрунзенской набережной.

– Поедем в Сибирь, – заорали рядом так, что Лаврушин отпрыгнул и настороженно заозирался.

– В Сибирь, где мощно катят свои воды могучие реки. Где человек в великом порыве побеждает и покоряет природу, и природа начинает служить ему, – обнимая барышню радостно орал парень, отбрасывая прядь непокорную со лба и смотря вдаль, видимо, пытаясь разглядеть там сибирские просторы.

– В Сибирь, – счастливо кивала барышня.

– Правильно, в тайгу ее, – прошептал Степан, оглядываясь на них.

Друзья уныло побрели дальше.

– Сигарет почти не осталось, – Степан вынул пачку, руки у него дрожали, так что одну сигарету он смял и яростно отбросил от себя. Засунул в рот другую и щелкнул зажигалкой.

Они, погруженные в невеселые думы о невеселых перспективах, безалаберно не замечали слежку, которая велась за ними уже час…

* * *

Ученики пятого «Б» Гена и Валера пошли на невиданное – на пропуск уроков. Они рисковали проработкой на пионерском собрании. Но решили, что есть дела поважнее, чем уроки.

Это были симпатичные московские пацаны в шортах по колено, белых рубашечках, сандалиях и выглаженных, любовно повязанных пионерских галстуках.

– Смотри, Валерка, мимо урны окурок бросил, – прошептал Генка, из-за ларька с мороженым разглядывая загадочных субъектов.

– Советский человек мусорить в городе не будет, – глубокомысленно произнес Валерка.

Когда таинственные субъекты, от которых за версту разило какой-то «ненашестью», «несоветскостью», пошли дальше, Валерка подобрал сломанную и выброшенную одним из них сигарету и присвистнул:

– Смотри, Генка. А сигарета-то не наша.

– По английски написано! «Марлборо».

– И куртиочки у них не наши. Видишь, у того здорового на рукаве по иностранному выведено.

– Точно, враги! Все, Валерка. Сами не справимся. Надо за помощью.

– Надо бы дальше за ними проследить, – горячо воскликнул Валерка. – Вскрыть их змеиное логово. А потом преподнести их тепленькими милиции – берите, мол, мы за вас уже все сделали. Представляешь, нас же всем в пример приводить будут. И в «Пионерской правде» напишут: «бдительные пятиклассники изобличили шпионов». А ты – за помощью!

– Не по-пионерски ты мыслишь, – посуровел Геннадий. – Будь сознательным.

– Ладно, – горько вздохнул мальчишка, которому на миг расхотелось быть сознательным, а хотелось поиграть в шпионов и чекистов.

Они подошли к высоченному румяному милиционеру в белой форме. Его новенькая портупея поскрипывала, а на боку висела кобура с табельным ТТ. Это был старшина Степкин – член партии, принципиальный и выдержанный человек, гроза хулиганов, воров и нарушителей.

– Дяденька, тут такое…

– Почему не в школе? – осведомился строго Степкин. – Прогуливаем?

– Товарищ милиционер, мы нашли врага народа.

– Врага? – старшина сурово сдвинул брови.

– Врагов… Курят иностранные сигареты. Выглядит подозрительно.

– Да?

– И одежда не наша. Иностранная.

– Ну-ка, посмотрим.

Милиционер в сопровождении пионеров догнал Степана и Лаврушина:

– Ваши документы, товарищи.

– А? – уставился на милиционера Лаврушин, понимая – вот они, неприятности.

– Документики.

– Дома, – наивно моргая глазами, изрек Степан. Для убедительности он похлопал себя по карманам и сказал: – Оставил с утра.

– Ах, дома, – рука милиционера легла на кобуру. – А ваши?

– Мои, – Лаврушин тоже начал хлопать по карманам. – Надо же. Тоже забыл. Бывает же…

Он хлопнул еще раз себя по бокам, будто выбивая пыль. Из кармана вылетела зеленая бумажка и глупой птицей порхнула на землю.

– И где же ваш дом? – саркастически осведомился милиционер, кинув взгляд на подобранную пятиклассником Валерой стодолларовую купюру.

– На Большой Переяславке, – сказал Лаврушин.

– Посмотрим, на какой такой Переяславке…

Теперь ТТ был в руке милиционера. И предохранитель опущен. И в глазах решимость – уложить врагов к чертовой матери.

А вскоре и машина подкатила – глухой синий фургон с надписью «милиция».

* * *

– Когда, где, с какой целью перешли границу? – строго вопрошал старшина Степкин.

– Какая граница? – искренне возмущался Лаврушин.

– Мы свои. Русские, – вторил ему Степан.

– Свои? Нет, господа. Ваши на Западе капиталистам прислуживают.

– Да я вообще членом партии был, – обиженно воскликнул Степан.

– Не трожь святое! – отрезал старшина Степкин. – Только чистосердечное признание и искреннее раскаянье облегчит вашу тяжелую вину перед трудовым народом.

– Не в чем нам признаваться.

– Ваша карта бита. И песенка спета. Игра проиграна, грязные наймиты. Пора признать поражение.

Так ничего и, не узнав, расстроенный таким упорством наймитов, Степкин отправил их в камеру.

Камера была чистая, стерильная, только фикусов в горшках не хватало. Хорошая камера. Мечта уркагана. И всего на двоих.

– Почему так получается? Все наши путешествия – то тюряги, то подвалы, то допросы, – с некой озадаченностью произнес Степан.

– Судьбинушка горькая.

– Во влипли, Лаврушин.

– Влипли.

– А я, дурак, зарекался ведь в твоих экспериментах участвовать. И угораздило с тобой, шарлатаном связаться.

– Пьянствовать надо меньше.

– Все-таки ты несерьезный человек, Лаврушин. Солиднее надо быть. Все-таки доктор наук.

Отдохнуть им не дали. Через час выводные вывели их из камеры. И вскоре арестованные снова сидели напротив сурового старшины Степкина. Перед ним было разложено все изъятое у «шпионов» – несколько пачек стодолларовых бумажек, четыре российских купюры по тысяче рублей, пачка «Мальборо», зажигалка с немецкой надписью. И «пианино».

– Итак, явки, адреса, задание? – начал тут же напирать старшина.

– Опять то же самое, – вздохнул Лаврушин.

– Денежки-то интересные, – Степкин потер пальцами тысячную купюру. – Тысяча рублей. Одной бумажкой. Финансовая диверсия?

– Да вы что? – возмутился Степан. – В каком магазине у вас такую купюру примут?

– Точно, – недоуменно протянул старшина Степкин. – Не наши денежки-то.

– Точно, не ваши, – сказал Лаврушин. – Мы из другого мира. Из Москвы, но другой.

– Ваньку валяем?

– Нет.

– Тогда отвечать быстро – явки, адреса, объекты диверсий.

– О, Господи. Опять.

– Ничего, сейчас вами займутся товарищи из Министерства государственной безопасности.

На столе Степкина зазвонил внутренний черный телефон с массивной эбонитовой трубкой.

– У аппарата старшина Степкин… Прибыл товарищ из Управления МГБ? Да, задержанные у меня. Удостоверение проверили?.. Не один? Проводите… Вот, – он положил трубку. – За вами.

– С Лубянки?

– С Лубянки? С площади Дзержинского! Сразу видно чуждое воспитание.

И вдруг Лаврушин почувствовал какой-то озноб. Приближалось нечто куда более худшее, чем этот милиционер, Лубянка с площадью Дзержинского, и вообще вся эта кутерьма. Вокруг будто растекалась темная, зябкая сила.

И еще он ощутил, как на него снисходит вдохновение. Проснулось сверхчувствование. Открылась дверца в кладезь информации. Только бы успеть…

– Входите, – крикнул Степкин на стук в дверь. Он приподнялся, пригладил белую форму, поправил портупею и приготовился рапортовать товарищу с площади Дзержинского.

Дверь распахнулась… На пороге стоял старый знакомый – человек в черном! Рядом с ним возвышалась сгустком тьмы собака.

Степкин с подозрением посмотрел на пришедшего. Таких сотрудников МГБ он еще не видел. Но, с другой стороны, там всякие встречаются – работа тяжелая, приходится бить везде и всюду грязных наймитов капитализма и подлых предателей. А документы у него проверили в дежурке. Нет места сомнениям. Степкин сам звонил в МГБ, и ему обещали, что человек приедет. И вот он… Но что-то все-таки было в пришедшем, от чего старшине стало вдруг внутри холодно-холодно, будто накормили его парой кило льда. Он почувствовал, что не может оторвать от пришельца взгляда.

– Они, – удовлетворенно кивнул человек в черном, шагая в комнату.

Лаврушин рывком притянул к себе «пианино».

– Стоять! – заорал гость.

Собака прыгнула на Лаврушина.

Но пальцы уже пробежались по клавишам.

Возник вихрь.

И на миг все потонуло в желтом мареве. Вокруг завертелись бескрайние, гигантские и в то же время неизмеримо меньше электрона пространства…

* * *

– Не секрет, что молодежь предпочитает жвачку «Риблес-ферми». Мы проводим опрос – почему?

– Что? – обалдевший Степан, слегка пришибленный броском через миры, смотрел на нахальную пробивную девицу, которая тыкала ему в лицо похожим на противотанковую гранату микрофоном.

– Устойчивый мятный вкус? Ощущение свежести? Что привлекает вас? – настаивала девица с вежливостью и тактом долбящего по стене тарана.

– Девочка, ты рехнулась? – спросил Степан.

Девица от такого обхождения едва не хлопнулось в обморок. Но быстро очухалась и устремилась к шумной компании молодежи – с гитарами, в обнимку друг с другом и с мотоциклами. И оттуда понеслись голоса, в которых был наивный щенячий восторг:

– Океан свежести!

– Неповторимо!

– Это классика! А я люблю классику!

– Нет, это как рок! А я обожаю рок!

– Они счастливы, что жуют «джуси фрут», – заключила вполне удовлетворенная девица с микрофоном.

Ее правда – опрошенные весьма походили на счастливых людей.

Друзья стояли на пригорке. Вниз уходил город. Бесконечный. Странный. Неестественный. И дурацкий. В нем были русские дворики и американские небоскребы. В нем старинные замки перемежались с дворянскими усадьбами. И в нем было полно чокнутых, рехнутых, прибабахнутых, мешком пришибленных, с пальмы уроненых и коленвалом по голове огорошенных жителей. Здесь не было ни одного нормального человека.

– Ну, попали, – горько вздохнул Степан.

– Куда? – спросил Лаврушин.

– А ты не видишь.

– Чего уж тут не видеть.

Да, все было понятно без слов.

– А дальше нельзя рвануть? – с надеждой спросил Степан.

– Конец вдохновению, – махнул рукой Лаврушин. – Оно не покупается.

– Пегас дрыхнет? Муза в запое?

– Ага.

– Значит, до следующей встряски? Этим инструментом ты пользуешься только когда совсем припрет.

– Скажи спасибо и за это.

– И опять бомжуем без денег и паспортов.

– С деньгами, – Лаврушин продемонстрировал пачки долларов, которые он схватил со стола перед тем, как был закручен воронкой.

– Живем, – кивнул Степан. – Пошли искать, где приткнуться.

Покоя в этом городе не было. Все кому-то что-то предлагали, всучивали. Улицы представляли из себя ряды бесконечных магазинов, офисов, лавок, торговых точек.

Шагу спокойно ступить было нельзя без того, чтобы не наткнуться на какого-нибудь бешеного. Ко всем лип репеем высохший тип в бедуинском наряде в обнимку с трехлитровой бутылкой шипящего и пузырящегося «Спрайта». Он схватил Лаврушина за руку и замогильно завещал:

– Я едва не погиб в пустыне. Правда одна – жажда твоя!

Он встряхнул бутылку, и в ней с новой силой вскипел газ:

– «Спрайт». Не дай себе засохнуть.

Над городом поплыли куда-то гигантские пачки жвачек, живо напомнившие об инопланетной угрозе.

Две девицы орали друг на друга благим матом:

– Я пользуюсь «Тампаксом». И я защищена!

– Сейчас оттаскаю за космы, дешевка! «ОБ» от «Проктер энд Гэмбл» – вот истинная защита в критические дни!

Скромно одетая тетка характерного рабоче-служащего вида отталкивала наседавшего на нее, похожего на валютного сутенера мужчину. Одновременно она прижимала к себе пакет с «Тайтом» и испуганно орала:

– Нет, я не поменяю свой «Тайт» на две упаковки обычного стирального порошка!

– Но вы подумайте! – не отставал «сутенер».

– Чистота – чисто «Тайт»! – отчаянно завопила женщина с уверенностью идущей на костер фанатички.

Все что-то тащили – под мышками, на тележках, волоком и в сумках. «Сони», «вискасы», «пэдди гри».

– Сбербанк – это вам не ва-банк. Сбербанк – гарантированная прибыль! – опять вцепились в Лаврушина – за очками чистенького молодого человека мутной сортирной жижей плескалось безумие.

Лаврушин с трудом отцепился от него, перевел дыхание и предложил:

– Пойдем, перекусим.

– Верно. Мне от переживаний всегда есть хочется, – поведал Степан.

Он забыл уточнить, что есть ему хочется и без переживаний. И вообще без относительно к переживаниям. Просто ему хочется есть – хорошо, со смаком.

Они прошли в «Макдональдс». Там было полно народу, дети и взрослые с тошнотворно счастливым видом жевали гамбургеры и впихивали друг другу в ротики кусочки. Человек за стойкой, увидев новых посетителей, возликовал:

– «Макдональдс» – весело и вкусно!

Долларами тут брали. Набив животы макдональдсовской пресной дешевкой и с грустью вспомнив роскошную кухню в «Ползучей звезде» и в «Атлантике», друзья отправились искать место для ночлега.

– Куда нас пустят, беспаспортных? – задумчиво сказал Степан.

– Зато с зеленью.

С долларами пускали везде.

Отель располагался на площади имени Проктора энд Гэмбла, в центре которой стоял памятник этому загадочному персонажу. Несколько этажей в здании занимали офисы. Поднимались к себе на этаж друзья в соседстве с целой толпой мужчин и женщин – они походили на манекены из витрин и самой природой были созданы для того, чтобы на них развешивали одежду и опробовали кремы и лосьоны. У всех в руках имелись папки или дипломаты.

Неожиданно девушка-«манекен», стоящая рядом со Степаном, отодвинулась от него и, брезгливо поморщив носик, требовательно осведомилась:

– А вы купили «Хэден Шолдерс»?

Так в былые времена вопрошали: «Ты записался добровольцем?»

– Ага, – рассеянно кивнул Степан.

И тут же заработал:

– Нет. Если бы вы купили шампунь «Хэден Шолдерс», у вас бы не было перхоти…

– Что?!

– А запах… Дезодорант «Собачий нюх» убьет запах пота и обеспечит вам отличное настроение.

– Припадочная, – грустно отметил Степан.

На счастье дискуссия развития не получила. Двери лифта раздвинулись, девица замерла у них на секунду, а потом, закатив глаза, жалко пискнув, свалилась на руки красавчику-атлету, стоявшему на площадке.

– «Олд Спайс», – жарко произнесла она. – Это одеколон для настоящих мужчин. Я вся твоя.

– Духи «Импульс», – восторженно заголосил атлет, и выдернул из кадки цветок, другой рукой придерживая полуобморочную даму. – Я реагирую на «Импульс».

– Тоже припадочный, – сказал Степан, когда двери лифта закрылись.

Остальные «манекены» сохраняли каменные лица.

Друзья с каждым отелем забирались все выше и выше. Их просторный трехкомнатный люксовский номер находился на тридцатом этаже.

Они вышли на балкон. День был летний, ласково-солнечный, без жары, но и без холодных порывов. Бесконечный город уходил за горизонт и терялся в неведомых далях.

– Мегаполис, – сказал Лаврушин.

– Страна рекламы бескрайняя и не имеющая границ, – горько усмехнулся Степан.

В дверь номера по-хозяйски забарабанили.

– Кто там еще? – недовольно произнес Лаврушин.

Он открыл дверь. И увидел мужчину с угрожающе-требовательным лицом.

– Вы знаете, что за удовольствия надо платить? – осведомился он. Его рука выразительно тяжелела в кармане хрустящего белого халата.

– А? – Лаврушин невольно отступил, ожидая худшего. Внутри у него все нервно подвело.

– Еда – это удовольствие, – прорычал гость. – После нее нарушается кислотно-щелочной баланс во рту. А это опасность кариеса.

Он молча уставился на Лаврушина, ожидая, что тот скажет в ответ.

– Ну? – вопросительно буркнул Лаврушин.

– Вам кажется, что от кариеса не убережешься. Но, – мужчина залучился ослепительной улыбкой и выкинул из кармана руку, в которой сжимал пачку жвачки, – сегодня мы имеем «Орбит» с ксилитом.

– До свиданья, – из-за спины Лаврушина выступил Степан и захлопнул дверь.

* * *

Здесь они задержались аж на три дня. К «пианино» Лаврушин не прикасался. Денег на жизнь было выше крыши.

Вокруг царил сюр. Все аборигены были довольны – кто «вискасом», кто «тампаксом», кто «марсом» и «кока-колой». Они жили достаточно напряженно – ни одной свободной минуты. Неутомимо кому-то что-то предлагали, что-то демонстрировали, что-то выкрикивали, в чем-то убеждали профессионально поставленными голосами. И при этом все белозубо улыбались. Это была страна улыбающихся дебилов, рай потребителей, людей, которым не нужно ничего, кроме шмоток, техники, косметики. И это были дисциплинированные люди. Они старательно владели «сони» и неутомимо чистили зубы рекламируемыми пастами, изводили французское мыло «Камель натюрель» тоннами и без устали вкладывали деньги в инвестиционные компании.

Время от времени Лаврушин тянулся к «пианино», но тут же, будто обжегшись отдергивал руку:

– Не могу.

Свободного времени была тьма. Друзья путешествовали по городу. Заходили в магазинчики на Памперс-проезде и в офисы на проспекте имени Пятилетия банка Империал, смотрели, часто не веря своим глазам, на причудливую суматоху.

…Магазин электроники. Продавец вцепляется в покупателя.

– Купите «Тошибу»!

– Но на нем же ничего не видно.

– Правильно. Он работает без перерыва уже девять лет, и просто надо стереть пыль с экрана.

Соскребает толстенный слой пыли с ЖК-экрана, за которым скрывается чистое изображение.

– Беру, – кричит покупатель.

…В универмаге на Степана кидается женщина с криком:

– Вы покупаете стиральную машину «Бош»?!

– Нет, не покупаю, – пытается возразить Степан, но хватка у женщины не по-женски железная.

– Вы купите ее! И каким порошком вы будете пользоваться?

– Зубным.

– Ах, нет. Только «Ариэль»…

– Мама! – восклицает рядом перепуганная девица, держа за рукав женщину. – Ты пользуешься этим моющим средством?!

– Да, дочка. А как может быть иначе?

– Но ведь «Фэри» требуется в два раза меньше!

– Правда? – пораженная мама застывает. – Но ведь так не бывает.

– Бывает, – расплывается в счастливой улыбке девица. – Даже я с этим средством стала экономной.

– Не верю!

– Давай поспорим на твою норковую шубу. Проведем эксперимент.

– Давай проведем эксперимент. Если это правда, шуба того стоит…

– Только в нашем магазине праздничные скидки на зимнюю одежду в сто двадцать процентов!..

В номере отеля тоже покоя не было. Сутра до вечера в дверь стучали, предлагали сотовую связь, компьютеры, мыло и прокладки.

Стук-стук. Две десятиклассницы на пороге – одна страшная как смертный грех, с бугрящимся лицом, другая – очень даже ничего. Та, которая ничего, восторженно орет:

– У меня раньше были прыщи.

– Правда? – обреченно вздыхает Лаврушин.

– Да, здесь, здесь и – здесь, – неприлично оттягивает она вырез. – Но я мылась «Клеросилом». А она не мылась, – кивает на подругу.

– Заметно.

Они горланят хором:

– Ты не мойся больше мылом. Забавляйся «Клеросилом». Бай-бай, прыщики…

Пять минут спокойствия. Тук-тук. Лучащийся человеколюбием субъект извлекает из твидового пиджака пластмассовую бутылочку, отодвигает хозяев, целеустремленно мчится в туалет и начинает чистить унитаз, приговаривая:

– Даже в чистом унитазе остаются бактерии. Только «Диди сэвэл» обеспечит настоящую чистоту. Если после него вы увидите там хоть одну бактерию, я слижу ее языком.

Тук-тук:

– Новая зубная щетка с бензоприводом – и вашими зубами можно будет перекусывать сталь!

Тук-тук:

– Раньше мои волосы были безжизненными и ломкими. А теперь я мою их новым бальзамом-ополаскивателем «Проктер энд Гэмбл», и вы не вырвите их и трактором.

Не пускать их было невозможно. Они были настырны, как иеговисты-агитаторы, и взяли за правило – не отступать и не сдаваться. Да и отшивать их было просто опасно. Когда Степан заорал на одного посетителя, что ему не нужно такое дерьмо, как «Мулинэкс», тот, удивленно вытаращившись, хлопнулся в обморок и пролежал в нем до приезда «скорой». Отказом или грубой репликой в отношении предлагаемого товара здесь можно было угробить. Поэтому приходилось выслушивать все это. Голова болела, и иногда хотелось кого-нибудь пристрелить, но – мечты, мечты…

Впрочем, после всех прошлых переживаний друзья чувствовали себя здесь относительно комфортно. Хотя бы никто ни за кем не гнался, никого не резали, мертвецы и маньяки не тревожили ночной сон, гестаповцы и милиционеры не орали: «Цель заброски, явки?»

И все было бы хорошо, если бы…

Они вышли на прогулку и неторопливо шли вдоль Липтон-стрит. Они с успехом отбились от десятого агитатора, предлагавшего средство против вшей, клопов и соседей.

– Смотри! – воскликнул Степан.

По Липтон-стрит неторопливо, проехал длинный черный лимузин. Он был похож на вышедшую на охоту боевую субмарину, которая нащупывала пеленг. Только пеленг был пока нечеткий. Иначе человек в черном плаще понял бы, что те, кого он искал – рядом. Рукой подать.

Машина притормозила, и у друзей, метнувшихся за киоск назеты «Аргументы и факты», упало сердце. Но машина, набирая скорость, двинулась вперед и свернула на Нескафе-авеню – бывший проспект МММ.

– Я бы на вашем месте поспешил, – послышался сзади знакомый голос.

Он принадлежал человеку в синем плаще.

– Опять вы? – воскликнул Лаврушин, оборачиваясь и унимая дрожь.

– Вы наблюдательны, – усмехнулся человек.

– Куда спешить?

– Искать Большого Японца.

– Мы не нашли его в Караван-сити.

– Обстоятельства. Он должен был бежать. Враг силен. Он становится сильнее и сильнее.

– Какой враг? Что происходит?

– Холод сковывает все большие пространства.

– Кто вы? Кто этот болван в черном со сворой шавок?

– Я бы не отзывался о нем так непочтительно. Часто выпущенное слово не вернешь.

– Что он к нам привязался?

– На все в мире есть причины. А для того, чтобы он тратил на вас время, причина должна быть серьезная.

– Но кто он? – не отставал Лаврушин – для него человек в синем плаще был хоть какой-то надеждой разобраться в происходящем.

– Поймете. Все поймете.

– А зачем мы нужны вам?

– И это вы поймете.

– И если мы нужны вам, то почему вы просто не поможете? – встрял Степан.

– Мы помогаем. Путать следы вашим преследователям – это нелегко и опасно.

– А нам что теперь? – с отчаяньем в голосе вопрошал Лаврушин.

– Здесь становится опасно. И холодно. «Пианино». Только вы можете помочь себе.

– А когда…

– Все. Хватит вопросов. Я и так сказал больше, чем должен.

Незнакомец взмахнул плащом, так что опять показалась рукоять меча, обернулся и размашистым шагом направился прочь. У друзей было чувство, будто их беспардонно надули.

* * *

Проснулся Лаврушин от утробного урчания.

– Что за черт, – он заворочался, с неохотой разлепил веки и увидел молодую японку, неистово пылесосящую номер.

Степан тоже открыл глаза и спросил, может, грубее, чем следовало:

– Что вам здесь надо?

– Пылесос «Филипс», – воскликнула японка, не обращая внимания на вопрос.

– Как вы сюда попали?

Японка по-восточному загадочно и многообещающе улыбнулась.

– Вы не смотрите, что он маленький, – сообщила она, продолжая пылесосить.

– Что вы делаете в нашем номере? – наконец возмутился и Лаврушин.

Японка улыбнулась еще более загадочно.

– Маленький, маленький, а мощный, – заворковала она, и направила трубу пылесоса в сторону Лаврушина.

Одеяло слизнуло сразу – оно всосалось в трубу пылесоса, который жадно и противно чавкнул.

Лаврушин почувствовал, что его подхватывает воздушный поток. Уцепился за кровать мертвой хваткой.

– Мощный, мощный. И страшный, – голос японки грубел, в нем появлялись жестяные нотки. И лицо гостьи заострялось, глаза наливались желтизной, кожа зеленела.

– А-а, – заорал Лаврушин.

И набалдашник на конце пылесосовой трубы оскалился острыми кривыми зубами, с которых капала густая слюна. Зубы лязгнули. Из-за них вывалился отвратный, покрытый пупырышками и язвами со спекшейся кровью длинный, как галстук, язык.

Степан расширенными глазами смотрел на происходящее, не в силах пошевелиться. На него нашло противоестественное оцепенение, руки-ноги стали ватными, а голова гудела под стать пылесосу.

Из коридорчика выступила фигура.

Как не узнать это длинное черное пальто? Как не запомнить эти очки? Как забудешь этот котелок? И адскую псину у его ног тоже не забудешь!

– Убей их, Фрэдди, – равнодушно проскрежетал незнакомец в черном.

– Вам будет хорошо, – прорычала «японка», окончательно трансформировавшаяся в Фрэдди Крюгера. Щелкнули пальцы-ножи, пылесос взвыл, становясь чем-то живым, скользким, тошновнотворно противным и жадным, как стая не кормленных целую зиму волков.

– Что за мир? Ничтожества возомнили себя способными менять положение вещей, – усмехнулся незнакомец в черном.

Стены комнаты бугрились, покрывались плесенью. С потолка по ним стекало что-то гнойное.

– И ничтожества удивляются, когда приходит расплата, – продолжил незнакомец.

Лаврушина потоком воздуха почти сорвало с кровати. Он держался за нее одной рукой, да и то пальцы уже соскальзывали. Перед ним была оскаленная пасть полуживого пылесоса. Пылесосовы зубы лязгнули около пятки, едва не оттяпав кусок.

Бух, бух, бух…

Лаврушин встряхнул головой. Подушка была мокрая от пота. Он лежал все на той же постели. Но на нем было скомканное одеяло – то самое, которое пропало в чреве «Филипса». В дверь настойчиво колотили.

Степан тоже проснулся, глаза его были расширены.

– Фрэдди? – только и произнес Лаврушин.

Степан молча кивнул.

Лаврушин оделся и пошел открывать.

За дверью стоял мужчина со щеткой под мышкой и с охапкой продуктов. Он бесцеремонно шагнул в прихожую.

– Я сейчас все покажу, – уведомил он, как само собой разумеющееся.

Бац – диетические яйца вдребезги, расплываются желто-белым содержимым на ковре. Буль – кетчуп на них, красный, острый. Сверху лучка и малинового сиропа. Еще чуток маслица. Готово!

– Чудо щетка. Я на ваших глазах съем все это, если она не уберет дочиста, – заявил пришелец.

– Ты не представляешь, как мы тебя рады видеть, – воскликнул Степан.

– Ага, – обрадовался продавец и начал собирать чудо-щетку.

Он был занят своей работой. И не обращал внимания на постояльцев.

– Что делать, что делать? – бубнил Лаврушин.

– Теперь все ясно. Крюгер и «черный» работают в одной связке.

– Факт.

– Кроме того, Крюгер скачет из измерения в измерение, как кузнечик. Теперь не поспишь, – вздохнул Степан, который любил хорошенько поспать – не меньше чем со вкусом почревоугодничать.

– Спать будем по очереди, – выдвинул идею Лаврушин.

– Они засекли наше местоположение. Не получилось с нами во сне, заявятся наяву, – Степан подошел к окну, поглядел вниз. И застыл.

– Что ты там, тень покойного Ельцина увидел? – спросил Лаврушин.

– Посмотри!

Внизу перед входом в здание стоял на стоянке длинный лимузин. А к отелю шел черный человек в сопровождении своей псины.

– Нашел он нас, Лаврушин! Надо уматывать из измерения.

– Я не готов.

– Не вопрос. Значит, нас сожрут.

– Бежим из номера.

– Без толку! Они унюхали нас.

– Итак, господа, эта щетка… – зудил гость, не обращая внимания на кипящие вокруг страсти.

– Вот что, Рихтер наш ненаглядный. Бери свою штуковину и наяривай, – Степан сунул в руки Лаврушину «пианино».

Тот сел в кресло. Взял инструмент. Пальцы дрожали и не слушались.

– Ну же, – прикрикнул Степан, прислушиваясь к шуму в холле.

Лаврушин тронул одну клавишу. И в воздухе будто натянулась тонкая струна. Одно неосторожное движение – она удавкой захлестнет горло присутствующих, бритвой рассечет их.

Лаврушин отдернул палец.

Степан нервно тер руки. Он присматривал тяжелые предметы, которыми можно встретить гостей.

Не обращая внимания на посторонние страсти, хозяин щетки начал тереть ковер, попутно уведомляя:

– А в разобранном виде чудо-щетка может служить для нарезки фруктов и приготовления коктейлей…

В холле послышалось, как раздвигаются двери лифта.

– Они здесь, – прошептал Степан.

– Не мешай, – отмахнулся Лаврушин.

Он тронул еще одну клавишу. И послышался отдаленный гром, будто проснулась весенняя первая гроза.

– Давай, Лаврушин, давай.

– Я сейчас устрою тут такую катастрофу, если будешь под руку орать.

Степан прислонился ухом к входной двери. Услышал шаркающие шаги. Отскочил, когда на дверь надавили:

– Ну же, Лаврушин!

Еще одна клавиша. Тут даже хозяин чудо-щетки очухался. Он удивленно посмотрел на постояльцев и начал испуганно вжиматься в стеночку, понимая, что здесь сейчас что-то начнется.

Еще одна клавиша.

Ветер по комнате…

С треском вылетела дверь номера. Ввалилась собака. Огляделась. Прыгнула на Лаврушина.

И тот нажал сразу три клавиши…

– Успели, – только и прошептал он…

* * *

– Дон Хуан, подлый обманщик, как мог ты истоптать мою душу?!

– Хуанита! Я с детства любил одну тебя. Я страдал. Я не видел отклика в тебе. И моя черная душа озарилась адским пламенем злобного томления.

– Что сделала я тебе, о, притворщик?

– Я хочу овладеть тобой. Не только телом, но и чувствами. Я хочу, чтобы ты ползала у моих ног.

– Нет, нет, нет!

– Тогда ты никогда не узнаешь судьбу твоего отца.

– Так это ты, коварный, похитил его?

– И не узнаешь, кто была твоя мать.

– Ах, мне незачем жить.

Брык – дама грохнулась в обморок – прямо на охапку прелых листьев, рядом с которой весело журчал ручеек.

Одетый в темное сухощавый, жилистый усатый негодяй лет тридцати зловеще захохотал и подхватил обмякшее тело.

– Я бы скормил тебя собакам, если бы не любил так пламенно, – воскликнул он.

Разговор был на испанском.

Взвалив тело на плечо, негодяй пошел в лесную чащу.

– Э, брат, куда девушку поволок? – спросил Степан по-испански.

Тут он не выдержал. Невмешательству есть какие-то пределы. Память прошлой жизни взыграла. Вспомнил институтскую добровольную народную дружину. Засучил рукава. И приготовился въехать искусителю в ухо так, что тот не встанет. А в ухо Степан бить умел. Ладонь – что лапа медвежья.

– А? – обернулся к нему злодей. – О, Хуанита моя! Я мечтал об этом сладостном миге всю жизнь. И я не дам никому встать на пути к своей темной мечте.

Он вытащил из кармана револьвер и выстрелил.

Степан едва успел нырнуть за голый, с неопрятно свисающей корой ствол дерева. Полетели кусочки древесины, выбитые пулей.

– Ха-ха-ха, – гнусно засмеялся злодей, и скрылся в тропических зарослях.

Лаврушин потер спину – он хорошо врезался ей о корягу, когда очутился в этом мире. Поднялся. Огляделся.

– Это еще что за Муромские леса? – спросил он.

Вокруг был густой лес. Чуть в стороне шла узкая дорога, больше походившая на тропу, но со следами шин.

– Латинская Америка, – предположил Степан, вспоминая широкополую шляпу на злодее Хуане.

– Пошли по дороге. Куда-нибудь да придем.

И действительно пришли. До городка оказалось не так далеко.

Латиноамериканский городишко был занюхан, грязен. В нем были небольшие каменные домишки с покосившимися заборами или ветхие, из соплей и мусора слепленные строения. Рядом плескался океан. У пирса покачивались на волнах рыбацкие лодки. На песке лежали лодки. Поодаль торчали мачты из воды – это были затонувшие лодки.

На улицах было немало народу. Люди на самом деле походили на латиноамериканцев – ощущалась дикая смесь испанских, индейских, английских и еще черте каких кровей. На пришельцев почти никто не обращал внимания, жители были слишком заняты улаживанием собственных проблем. Два загорелых рослых парня вцепились друг другу в шею и орали благим матом:

– Я думал, ты мой брат.

– А я думал, что ты мой брат.

– Ты обманщик.

– Нет, ты первым обманул меня…

На другой улице рядом со свалкой жирный смугляк в черном костюме – в такую жару! – орал на женщину:

– Отдавай деньги. Иначе я отправлю твою семью в долговую яму.

– Но…

– Ты будешь моя.

– Я вскрою себе вены!

– И твои дети пойдут просить милостыню!

Постоялый двор оказался грязным клоповником. Но ничего не оставалось, как снять там комнату. При постоялом дворе был бар – просторный сарай с изрезанной ножами стойкой и исписанной неприличными словами мебелью. За стойкой скучал полноватый, пожилой бармен.

– Сеньоры из города? – осведомился он.

– Из какого города? – вопросом на вопрос ответил Степан.

– Как из какого? Из Ла-Бананоса.

– Почти.

– Гринго?

– Ни в коем случае, – замахал руками Лаврушин, слышавший, что америкашек в Латинской Америке недолюбливают.

– У вас сильный акцент.

– Мы с юга.

– Ага.

Поболтав еще для приличия чуток о погоде, бармен приступил к любимому занятию – сплетням.

– Хороший у нас городишко. Но кипят страсти. Ох, кипят. Кто бы мог подумать, что нашего священника Маркоса убьют из-за наследства прямо в церкви?

– Надо же, – покачал головой Лаврушин.

– И кто мог себе представить, что Марианна окажется дочерью Хосе.

По тону бармена не подлежало сомнению, что в любой точке планеты каждый обязан знать, кто такая Марианна и кто такой Маркос.

– Неужели?

– Ага. Но потом выяснилось, что Хосе вовсе не ее отец.

– А кто?

– Он ее старший брат.

– Ого.

– Но потом оказалось, что он вовсе не ее, а Лилианы старший брат. И тогда Хосе с чистой совестью женился на Марианне.

– Ну да.

– И получил наследство, потому что оказалось, он старший сын старого дона Педрильо.

– Ух ты.

– И теперь у них полно песо. И они открыли приют для бездомных деток, которые не знают своих родителей.

– Как мило. А кто такая Хуанита? – спросил Степан.

– О, она отказала жестокому Хуану. А он способен на все, мерзавец.

– Не убьет ее, часом? – забеспокоился Лаврушин.

– Вряд ли. Он все больше пугает.

– М-да.

– Вот, опять ее повез куда-то.

В окне было видно, как запыхавшийся Хуан с трудом грузит бесчувственное тело Хуаниты в салон машины. Похоже, из леса он тащил ее на себе.

– Почему никто не вступится? – удивился Степан,

– У нас нет закона. Весь город в руках негодяя Хуана.

– Понятно.

– Сеньоры что будут пить?

– Нет. Поесть. Кофе.

Бармен принес заказ. И включил телевизор.

– Новости из Америки, – со скоростью пулемета барабанил диктор. – Санта-Барбара. По непроверенным, но и не опровергнутым сообщениям мультимиллиардер Сиси Кэпвел решил отдать свое огромное состояние бездомным, а сам намеревается уйти в монастырь кармелиток. Иден Кэпвел подала на развод с Крузом Костильо, обвинив его в противоестественных сексуальных наклонностях…

– Вы не слышали о таком Большом Японце? – решил попытать счастья Степан.

– Плантатор? – спросил бармен.

– Нет. Волшебник.

– Не слышал. Насчет колдунов – это к старой донне Люсии. Она готовит такие приворотные снадобья – до гробовой доски хватает.

– Ну что, заглянем к ней? – посмотрел на Лаврушина Степан.

– А чем черт не шутит.

Особых надежд на успех они не испытывали, но за что-то надо было браться. И, разделавшись с кофе, оказавшимся неожиданно вкусным, и сыром с хлебом, они отправились на поиски.

Донна Люсия жила на самой окраине города – рядом со свалкой. Домишко был ветх, из гнилых досок, которые того и гляди обвалятся.

Степан постучался и крикнул:

– Можно?

– Заходи, – проскрипели несмазанные шестеренки ржавого голоса.

Внутри было достаточно просторно. В углу валялся ворох тряпья, скорее всего, заменяя постель. В центре комнаты стоял стол, на нем лежал залапанный грязными руками магический шар. С полотка свисали сухие растения, летучие мыши и мясные ошметки. В банках на идущих вдоль всех стен полках были колдовские снадобья, в которых мышиное дерьмо было самым приятным компонентом.

– О, чужаки, – окинув взором гостей захохотала – так же несмазанно скрипуче, донна Люсия – сухая и морщинистая, как растрескавшееся дерево, старуха с умными и проницательными глазами. Она сидела на ковре у стола на низких ножках. Перед ней пылал примус, на котором была миска с пахнущим навозом отваром. Она перемешивала отвар массивной серебряной ложкой. – Не из наших земель.

– Не из ваших, – согласился Лаврушин.

– И не из нашего измерения, похоже.

Немая сцена…

* * *

Когда неожиданности сыпятся на голову, как зерно из комбайна, то даешь себе зарок – ничему не удивляться. Но тут же тебя огорашивают так, что ты стоишь и ловишь ртом воздух.

Когда к Лаврушину вернулся дар речи, он выдавил:

– В смысле – не из вашего измерения?

– Да вы садитесь, сеньоры.

Лаврушин примостился на табурете, с которого смахнул мусор. Степан устроился на лавке. Он морщился, ловя запах варева.

– К старой Люсии пришли. И правильно, сеньоры. Зельица приворотного не надо?

– Нет, – замахал руками Лаврушин.

– А зря. Хорошее зелье. Чем ухаживать за дамой, подсыпал зельица – и она у тебя в кармане. Но если отравить кого – это не по моей части.

– Нам надо кое-что узнать.

– И чего узнать?

– Большой Японец.

– Большой Японец, Большой Японец, – забормотала старуха, продолжая вертеть ложкой в отваре. – Большой Японец. Тьфу, вспомнила.

– Знаете?!

– Слыхала. В Ла-Бананосе он.

– А где именно?

– Ох, не знаю… Вам, конечно, тут все незнакомо. Вы же из другого измерения.

– Да с чего вы взяли?

– А то не видно? Эх, добрая моя душа. Люблю людям помогать. Направлю-ка вас к моему амиго – дону Рубакису. Я ему так одну богачку приворожила, всю жизнь вместе прожили. Как голубки, – слеза покатилась по ее щеке.

– Если не затруднит. В долгу не останемся.

– Вижу в вас честных сеньоров… А как там в пространствах насчет мобилизации? Ничего не слышно?

– Чего?

– Мобилизации… Я-то стара стала. Да и не нравится мне все это. Не по моей части.

– А кто мобилизует?

– Вы ничего не знаете? Везет… Записывай адресок-то.

В ворохе бумаг и счетов в углу удалось найти золотой «Паркер». Степан записал адрес. Лаврушин положил на столик со снадобьями сто долларов.

– Большие деньги, – покачала головой донна Люсия.

– А, – махнул рукой Лаврушин.

– Очень большие деньги.

Купюра исчезла в тряпках.

– Автобус до Ла-Бананоса завтра в семь утра, – сообщила напоследок старуха.

Ночь друзья провели беспокойную. Спали по очереди, ожидая, что опять заявится Фредди со своим дурным юмором. Каждый бодрствующий в напряжении смотрел на друга, пытаясь не проморгать признаков начала стычки в загадочных глубинах сна со злобным властелином сновидений. Но, похоже, Крюгер потерял след…

* * *

– От донны Люсии? – спросил дон Рубакис – тучный мужчина с пышными усами, по большей части лысый, а где не лысый – там седой. Растительность будто перекочевала с его головы на руки и грудь. Он был в белом костюме и с револьвером за поясом.

– От нее, – кивнул Лаврушин, ожидая, что их сейчас выкинут вон.

– Ах, донна Люсия, – взор дона Рубакиса затуманился воспоминаниями. – Ах, молодость… Как же, как же. Я обязан ей всем. Где вы остановились?

– Пока нигде. Найдем тихий отель, – сказал Степан.

– Ни в коем случае! У меня большой дом. У меня большая семья. У меня много гостей. Еще двое не помешают.

– Вы любезны.

– Нет, это вы любезны, что согласились быть моими гостями.

– Но наша любезность ни в какое сравнение не идет с вашей, – решил поупражняться в политесе Степан.

– Что же, – согласился дон Рубакис. – Наверное, так и есть.

После того, как друзья расположились в гостевой комнате, их снова пригласили к хозяину дома в просторную залу с камином.

– Вы что-то говорили о своих делах? – рассеянно осведомился он, теребя золотую с бриллиантом заколку пальцем, сдавленным массивным рубиновым кольцом.

– Вы ничего не слышали о Большой Японце? – спросил Лаврушин.

– Нет.

– Он же Змеевед. Он же Великий Чак.

– Не слышал, – Дон Рубакис указал на стаканчики с виски. – Угощайтесь.

– Он очень нужен нам, – жалостливо произнес Лаврушин.

– Ну что же. Если он в городе, мы найдем его…

Они выпили с хозяином дома. Тот занял у них каких-то полтора часа разговорами о своих домашних делах, который были куда запутаннее, чем все тайны мадридского двора за все столетия его существования.

Так началась жизнь друзей в доме дона Рубакиса.

Дом действительно был большой, трехэтажный, с бесчисленными комнатами и походил на проходной двор. По нему все время слонялись какие-то люди, от которых начинало рябить в глазах. Среди них были молодые и не очень. Были типы с внешностью героев-любовников, коварных искусителей и простецкие наивные парни с голубыми глупыми очами. Были толстые матроны и нежные юные создания, напоминающие несорванный цветок. В общем, много кто был. И все без устали, без продыха, без остановки выясняли отношения. И интриговали.

Лаврушину и Степану отвели комнату на втором этаже, из нее двери выходили на балкончик, а оттуда открывался вид на огромную гостиную с диваном, несколькими креслами и бесчисленными кадками с различными растениями. Эта гостиная была вечным Ватерлоо – полем нескончаемой битвы. А белый мягкий диван был бруствером, на нем кипели жестокие схватки, разгорались безумные страсти.

Стены были тонкие, и все происходящее было слышно прекрасно – достаточно было выглянуть через прозрачную дверь, чтобы стать свидетелем происходящего внизу. Так что друзья были вынуждены выслушивать все!

Через некоторое время они начали ориентироваться в местных интригах.

Итак, любимая тема разборок – кто чей отец. Все обитатели дома были помешаны на этом вопросе. Кто их настоящие отцы – этого не знал почти никто из обитателей. То ли такой бардак царил тут, то ли действительно собрались исключительно сиротствующие при живых папашах бедолаги.

В гостиной – молодой сеньор и сеньорита лет сорока.

– Если ты дашь мне сто тысяч долларов, я скажу, кто твой отец? – нагло ухмыляется сеньорита.

– Как смеешь ты, подлая?

– Смею. Я сделаю все ради денег…

В гостиной мальчишка лет двенадцати с пожилым мужчиной, похожим на крестного отца итальянской мафии и одновременно на старого развратника. Смахивая слезу «мафиози» извещает:

– Педро, я знал твою мать.

– Ты мой отец?

– Нет, я не твой отец.

– А кто мой отец?

– Твой отец умер, когда тебе было три дня. Он был бродягой.

– Ты лжешь. Я не вынесу этого!

– Мужайся…

Второй вечный вопрос и камень преткновения, помассивнее стоунхенжевского мегалита – кто чья мать. В гостиной тот же «крестный отец» – на этот раз с молодым человеком, с которого недавно требовали сто тысяч.

– Она моя мать, – орет молодой человек, бия себя ладонью в грудь, по щекам катятся слезы.

– Нет. Она тебе чужая женщина.

– Я застрелюсь?

– Ха-ха-ха. А я получу все наследство.

– Я тогда застрелю тебя.

– Ха-ха-ха. И отправишься в руки палача за убийство. Я все продумал…

Третий блок проблем – ревность и измены.

Две дамы.

– Подлая разлучница, ты не хотела нашего счастья с Леонсио!

– Да, я не хотела твоего счастья с Леонсио!

– Но почему?

– Потому что твой отец обесчестил мою бабушку!

– Ах.

– На моей груди змеей взросла месть. И вот я нашла для нее повод.

– Ах…

Четвертое – дележ наследства. Делили имущество какого-то дедушки, лежавшего на третьем этаже под капельницей. Все не могли дождаться, когда он отдаст концы. Ждали, правда, куда с меньшим напряжением, когда отдаст концы и хозяин дома дон Рубакис, но тот пока выглядел здоровым, так что эта тема была не так актуальна.

Те же две женщины в гостиной. Одна истошно орет:

– Он завещает все мне.

– Нет, мне!

– Нет, не тебе. Ты лгала ему всю жизнь!

– И поэтому заработала все это. И получу наследство старого негодяя!

К своему удивлению Степан и Лаврушин на следующий день увидели в гостиной своих старых знакомых – Хуана и Хуаниту.

– Интересно, он обесчестил ее, как обещал в лесу? – с интересом спросил Степан.

– Вряд ли. Она все так же чиста и невинна, – ответил Лаврушин.

В общем, скучать не приходилось. Конечно, если не считать того, что сами разборы были невыносимо скучны. Только и слышно:

– Мы отсудим у него фазенду…

– Он больше не увидит своего имени в учредителях компании…

– Я продам документы…

– Я отомщу ему за позор…

– Он не увидит нашу малютку…

Эти люди не уставали грохаться в обмороки. Иногда они пытались вешаться и стреляться, так что Степану с Лаврушиным приходилось бежать вниз и вытаскивать их из петли. Горели синим пламенем какие-то фирмы и компании. Но потом выяснялось, что они вовсе не сгорели. Люди из ничего зарабатывали миллионы, но потом они же, будто забыв, куда их спрятали, приходили побираться и просить денег на еду, поскольку они голодают. Все здесь было наперекосяк, по-глупому.

И все друг другу врали. По крупному, по мелочам, средне – ни так, ни сяк. Ежедневно и еженощно. Врали без устали. Полезно или бесполезно. От этого вранья возникали постоянные недоразумения. Если бы они все сели однажды вечерочком и поговорили по душам, то им жилось бы куда легче. Но легче здесь жить никто не хотел, а все мечтали только об одном – запутать и без того донельзя запутанные отношения.

Все эти ненормальные раздражали. Единственно, кто вызывал симпатию, был хозяин дома – дон Рубакис. Он заслуживал и сочувствия, поскольку управляться с таким борделем – тут нужны нервы из титана. Он вечно все забывал, поскольку запомнить перипетии происходящего здесь – не в человеческих силах. Хуже всего, что забывал он и об обещании найти Большого Японца. Но когда ему напоминали, он хлопал себя по лбу и неотложно отряжал своих людей на поиски.

Дни проходили за днями. Обитатели дома постепенно стали воспринимать Степана и Лаврушина как обычных домочадцев и предпринимали попытки втянуть их в свои интриги. Обиженные женщины приходили им изливать душу и пытались через них на кого-то воздействовать. Начались сцены ревности – хотя друзья и не давали поводов. Кому-то взбрело в голову, что у Степана с Хуанитой что-то было, и три дня все питались этими слухами. Потом Хуан решил, что друзья зарятся на дедушкино завещание, хотя этого дедушку, который стонал на третьем этаже в проводах и трубках, в обнимку с молоденькой медсестрой, те ни разу не видели.

– Чую, плохо все это кончится, – сказал Лаврушин, когда им удалось выставить из комнаты дона Хуана с револьвером, из которого тот целился то в гостей, то себе в сердце.

– Ничего, выживем.

На следующий день они встретили дона Рубакиса. Тот на них посмотрел, будто увидел в первый раз, а потом вдруг привычно хлопнул себя по лбу:

– Вспомнил. Мои люди нашли Большого Японца.

– Как?! – воскликнул Лаврушин.

– Да уже два дня. Все забывал вам сказать.

– А где он?

Дон Рубакис провел их к себе в кабинет и минут десять перерывал все ящики в большом бюро красного дерева.

– Так, прошлогоднее завещание… Трехмесячное завещание… Недельное завещание… Вчерашнее завещание… Чеки… Компрометирующие материалы на Хуаниту… На Альвареса. На Лопеса… Долговые обязательства… Закладные на земли, на рыболовную шхуну старого Эдди… Детская считалочка… Вот!

Вытащил мятый листок бумажки, на котором был написан корявым почерком адрес.

– Поезжайте. Вам дать мою машину?

– Если не затруднит.

– Не затруднит.

– Вы самая любезность.

– Вы тоже любезны.

Начался долгий обмен комплиментами.

Позвонить шоферу дон Рубакис, конечно, забыл, так что пришлось с ним созваниваться из гаража и получать добро…

* * *

– Справа – собор святого Себастиана. Но нам туда не надо, – говорил шофер, проявляя чудеса вождения.

Водители в городе принципиально презирали правила дорожного движения и не собирались с ними считаться. Поэтому в городе нашлось бы не больше двух десятков непомятых машин, да и те, в основном, принадлежали президенту страны и другим членам хунты.

Машина неслась дальше, обогнав бензовоз.

– Слева – городские трущобы… Но нам туда не надо, – продолжил экскурсию шофер. – Справа – фавеллы, но нам и туда не надо… Ох, понавешали везде знаков!

В Ла-Бананосе было полно мест, куда друзьям было не надо. И еще больше, где висели дорожные знаки, которые приводили шофера в ярость и вызывали у него одно желание – нарушить их.

Нужно было лишь одно место, куда они стремились. О котором мечтали. Это была улица президента Хонсалеса на окраине.

Окраина представляла из себя нечто похожее на Черемушки, только более замызганное. Те же унылые коробки, такие же дворы, только с пальмами.

Большой Японец устроился в обычной квартире на девятом этаже. Подъезд живо напомнил друзьям родные края. Разница заключалось лишь в том, что ругательства были написаны на чистом испанском языке, тогда как московские вандалы предпочитают английский или плохо знакомый им русский.

Лифт не работал. На девятый этаж пришлось подниматься пешком. Не самое приятное занятие, когда на дворе жара под сорок градусов.

Дверь была тяжелая, сейфовая, производство Израиль, с тяжелыми засовами. Полезная вещь, если к вам ломятся с гранатометом.

Лаврушин жал и жал на звонок. Без всякого успеха. За тяжелой дверью ему вторило лишь молчание.

– Ну что, в другой раз зайдем? – предложил Степан.

И тут в двери что-то лязгнуло.

Дверь отворилась. На пороге стоял огромный косоглазый желтокожий мужчина. И глядел на пришельцев зло, подозрительно.

– Здравствуйте, – как-то растерянно произнес Лаврушин, узнав человека, которого они застали в доме Большого Японца в Караван-Сити.

– Мы с вами встречались. Не помните?

– Не встречались, – буркнул желтолицый. – Не знаю вас. Уходите. Сейчас.

– Как же не встречались! – воскликнул Лаврушин.

– Вижу первый раз. Придете еще – пожалеете.

– Караван-сити. Большой Японец.

– Караван Сити? – хозяин квартиры пристально посмотрел гостей. – Я не был в Караван-сити.

– А, – махнул Лаврушин. – Дождешься от них помощи.

– В Караван-сити служит мой брат, – сообщил косоглазый.

– Человек в синем плаще обещал нам помощь Большого Японца.

– Большого Японца здесь нет. Он был. И его здесь больше нет.

– А где?

– В другом мире. Вижу, вы те, о ком он говорил. Ищите его в других мирах.

– Как?

– Все сказал. Больше не знаю.

– Не очень-то Великий Чак нас дожидался.

– Опасность. Кругом опасность. Воздух холодеет. Льды надвигаются. У Большого Японца много дел.

– А у вас?

– У меня тоже много. Меня не сравнивай с Большим Японцем. Он гигант. А я ему по пояс.

– Понятно.

– У вас есть «пианино». Есть решимость. За вами идет смерть. Вы найдете, что ищете. Или смерть найдет вас. Все.

Друзьям опять указали на дверь.

Машина ждала их. Шофер сидел, положив короткоствольное ружье на колени. Он листал «Плэй-бой», причмокивая и покачивая головой.

– Поехали, – сказал Степан.

– Куда, сеньоры?

– В дом дона Рубакиса.

– Домчим быстро, без правил…. Сеньоры, я вот уже двадцать лет думаю, какой болван выдумал светофоры. Вы не знаете?

– Нет.

– А жаль. А то бы я плюнул на его могилу. Но там и так, наверное, наводнение от плевков.

Машина рванула с места так, что вжало в спинки кресел.

– А знаки кто придумал? Двадцать лет думаю, какой идиот их выдумал? – пожал плечами шофер, подрезая автобус.

* * *

– Ты моя вторая мама, – била по подушкам девушка лет шестнадцати. – Я думала, что ты первая!..

– Ах, как ты узнала? – спрашивала ее худая женщина с черными длинными волосами.

– Дон Крузо сказал.

– Ты раскрыла эту тайну. Теперь ты возненавидишь меня. Зачем мне жить теперь?

– Но я люблю тебя, мама. Пусть ты будешь моей первой мамой. А та, настоящая, еще неизвестно где и сколько будет странствовать.

– Ах, я счастлива…

Слезы. Объятия. Радость…

– Когда они угомоняться? – Степан посмотрел на часы. – Двенадцать ночи, а они все мелят языком.

– Слышал, Хуанита угрожала вчера прирезать Хуана, – сказал Лаврушин, потягиваясь на диване и откладывая в сторону сегодняшние газеты, полные сплетен – и больше ничем.

– Поскорее бы.

– Нет, так нельзя про живых людей. Он тоже человек.

– Дрянь он, а не человек.

И будто выкликали. «Тоже человек» заявился собственной персоной.

Дон Хуан был в своем неизменном темном костюме и в сапогах со шпорами – на черта, спрашивается, они ему нужны в городе? На его устах играла змеиная улыбка, но сегодня она была заискивающая.

– Признаю, сеньоры, что был не совсем прав по отношению к вам, когда ревновал к Хуаните. И когда говорил о том, что вы заритесь на дедушкины деньги.

– Ну вот, дошло, наконец, – кивнул Степан.

– Да, да. Я бываю несдержан и необуздан в собственных страстях. Я, может быть, делаю много глупостей. Но таков уж я от природы, – виновато развел он руками.

Лаврушин растаял тут же, как воск на сковороде. Он не мог лаяться с теми, кто извиняется и кается перед ним – они обезоруживали его сразу. Он не мог быть злопамятным, неуступчивым. Это была его слабость, он ее признавал, но вынужден был мириться. Вот и сейчас он только махнул рукой и сказал:

– Да чего уж там.

Но Степан был немного иным человеком:

– С чего это самобичевание, дон Хуан?

– Мне и так хватает злых врагов, чтобы их число выросло еще на двоих. Я решил закончить дело миром.

В руках он держал целлофановый пакет.

– Джин с тоником, – сообщил он. – Настоящий американский джин. Без дураков. Дорогой.

– Мы не пьем, – отрезал Степан.

– Хуану опять указывают на дверь, – он понурил плечи. – Ну что же, мне не впервой видеть людскую злобу. Не впервые видеть ненависть. Да, люди умеют ненавидеть Хуана. Хуан был бы лучше, если бы не эта ненависть.

Он обернулся и направился к дверям.

– Да нет, вы нас не так поняли, – начал Лаврушин, которому стало стыдно. – Конечно, мы с вами выпьем.

– Вот и прекрасно, – просиял Хуан.

Он расставил джин и тоник на столе, там же устроились бокалы. Лаврушин плеснул себе джина на донышке и тоника. Степан, помнивший, во что ему обошлось последнее пьянство, ограничился тоником.

Дон Хуан же налил себе чистого джина, и посмотрел через бокал на свет.

– За то, чтобы наши желания сбывались, – в тоне его было что-то зловещее.

Он выпил залпом и крякнул.

Друзья тоже выпили.

– Ну вот и хорошо, – удовлетворенно произнес дон Хуан, с интересом глядя на собутыльников – как-то изучающе, будто на объект эксперимента.

Лаврушину показалось, что в комнате темнеет. Он поднес руку к лицу. Это движение далось ему большим трудом. Комната отдалялась. А вместе с ней отдалялась и торжествующая ухмылка на порочном лице Хуана. И стол с джином и с тоником. И рука казалось не своей, а чужой. Она со стуком упала на колено, и Лаврушин не ощутил ничего – ни боли, ни сотрясения. Тело теперь было чье-то чужое, но не его.

– Во, значит все-таки отравила, нечестивая, – покачал головой дон Хуан.

– Кто? – слабо прошептал Степан.

– Хуанита. Она подсунула мне этот тоник. Знала, негодная, что я предпочитаю божественный джин именно с тоником. Я сразу понял, что он отравлен.

– А?

– На вас решил попробовать. Не терзайте себя страхами и сомнениями. В вашем положении есть свои плюсы… Главное, вы не будете претендовать на завещание дедушки.

– Ах ты латиноамериканская сволочь, – из последних сил воскликнул Степан, падая на ковер.

– Не переживайте. Жизнь штука тяжелая. Не жаль с ней и расстаться, – он поправил безупречно сидящий на нем галстук. И вышел из комнаты.

Лаврушин попытался вернуть в свою собственность тело. Ему это почти удалось. Он приподнялся. И рухнул на ковер. Сознание его покинуло…

* * *

– Вставай, – Лаврушин потряс Степана за плечо. – Все на свете проспишь.

Степан заворочался на кровати, открыл глаза, нехотя приподнялся.

– Что с нами? – спросил он сонно. – Хуан… Яд…

– Скорее всего, Хуанита подсунула Хуану вовсе не яд, а снотворное.

– Зачем?

– А черт их знает, интриганов.

– А кто нас перенес на кровать?

– Нашлись добрые люди.

Холодный душ прогнал последние остатки тяжелого сна.

За окнами занимался рассвет.

– Часы остановились, – Степан, встряхнул электронные часы.

– Как?

– Да вот, показывают всякую чушь.

На циферблате цифры скакали в полном беспорядке. И Лаврушину это очень не понравилось. Он ощутил укол тревоги. Настороженно огляделся. Что-то изменилось в окружающем мире.

Стояла мертвенная тишина. Лишь изредка за окнами слышался звук проезжающего автомобиля.

– Часов двенадцать продрыхли, – сказал Степан.

– Да, не слабо подушку намяли.

В дверь послышался стук.

– Ну, все, – констатировал Степан. – Кончилось терпение. Если это Хуан, я его буду бить.

Но вошел не Хуан. Осторожно, будто боясь повредить что-то, в комнату зашла Хуанита. Она была трогательно жалкая, беззащитная, и вместе с тем пронзительно красивая. На ней было легкое белое платьице, на плече висела маленькая белая сумка.

– Мне незачем жить, – с места в карьер выдала она любимую присказку жителей Ла-Бананоса.

– С чего ради? – спросил Степан.

– Я люблю вас.

– Кого? – обалдел Лаврушин.

– Обоих.

– Хуанита, я думаю, вы не подумали, сказав это. Вы устали. Вы расстроены, – начал увещевать ее Степан, будто говорил с психбольной, у которой припадок. Возможно, так оно и было.

– Я обо всем подумала. Я выплакала все слезы. Я сгораю от любви. А вы отвергаете меня! Так знайте, моя смерть на вашей совести.

– Э, ты так не шути.

– На вашей, – она упрямо топнула ножкой. Открыла сумочку. Вытащила из нее едва уместившийся там «Кольт» сорок пятого калибра с инкрустированной перламутром рукояткой. И направила ствол себе в сердце.

– Не стоит, Хуанита, – продолжил увещевания Степан, пытаясь придвинуться к ней ближе. Лаврушин не мог даже подумать, что его друг способен лить из своих уст такое количество елея, да еще смазывать им уши дамы. – Ты нам тоже нравишься. Мы… – он запнулся, язык на миг отказался повиноваться, но он вздохнув, закончил, – мы тебя тоже любим.

– Правда, – массивный «Кольт» дрогнул в руке Хуаниты.

– Правда, правда.

– Ну, тогда умрете вы.

Теперь ствол пистолета был направлен в сторону друзей.

– Почему? – Степан не поверил своим ушам.

– Потому что вы оба – дерьмовые ублюдки, – голос Хуаниты грубел. – Потому что я высосу вашу кровь. Вспорю ваши животы и накручу на руку ваши кишки! Я вытяну из вас каждую жилу!

Хуанита на глазах превращалась во Фрэдди Крюгера. Фрэдди начал нажимать на спуск. «Кольт» загрохотал. Одна за другой пули устремлялись в беспорядочный полет по комнате. Они били стекла, рикошетили от потолка, с чмоканьем впивались в диван.

И сама комната становилась другой. Стены пульсировали, как что-то живое, покрывались кровоточащими ранами и гнойными язвами. Вид за окном тоже менялся. Теперь там были развалины незнакомого мертвого города, его пожирало кровавое зарево.

– Вы мои, – хохотал Фрэдди Крюгер. – Вас некому будить. Вам некому помочь. Идите к папочке, – он поманил пальцами-лезвиями к себе.

– Во клоун, – Степан, прищурившись, спокойно смотрел на Фрэдди.

Убийца, почуяв неладное, насторожился.

– Не боюсь я тебя, дурак с когтями, – между прочим, снисходительно и не к месту легко бросил Степан.

Фрэдди на миг замер.

– Лаврушин, он же питается нашим страхом. Он силен нашими сомнениями и терзаниями. Главное, не боятся.

– Да? А ты попробуй, – на обожженном лице Фредди появилось такое выражение, что Лаврушину ноги в миг набили ватой. Совет не бояться был ценен, но трудноват для реализации. Самым подходящим для такой ситуации был именно страх, естественным путем переходящий в ужас и панику.

– У тебя ничего не выйдет, Фрэдди, – Степан встал во весь рост. – Это мой сон. Он питается моей силой. Я могу тут все.

И действительно, Степан на глазах становился больше. Он наливался силой. В нем теперь была мощь, как в разогнавшемся тракторе «Беларусь». Он с кряканьем ударил кулаком по стене и пробил в ней дырку.

– Я могу все, Фрэдди. Ты просто присосавшийся к нам клоп, возомнивший себя хозяином!

Он сделал шаг навстречу маньяку. И тот, огрызнувшись, отмахнулся страшными когтями, оскалился, но в глубине глаз была растерянность.

Степан припечатал его в лоб кулаком. Ноги маньяка оторвались от земли. Он пролетел всю комнату и со страшным треском ударился о стену, которая пошла трещинами.

– И я убью тебя, сволочь, – Степан рванулся к Фрэдди и еще раз занес кулак.

Фрэдди отпрянул в сторону, и кулак сделал еще одну брешь в стене. Но Фрэдди с потрясающей скоростью переместился и схватил Степана рукой за волосы, подвел к его горлу страшные лезвия.

– Ты понял что-то, но не все, жалкая тварь! Ха-ха. Во мне – выпитые души. Во мне их сила. И я сильнее тебя и в твоем сне.

Лаврушин подобрал торшер, сорвал абажур и, используя железяку, как дубину, бросился в атаку. Но торшер вдруг превратился в веревку и обвил руки и ноги Лаврушина, тот упал на пол.

– А вы проснитесь? – хохотал Фрэдди Крюгер так, что вибрировали и лопались оставшиеся целыми после «Кольта» стекла в книжном шкафу. – Не можете?

Страшное лезвие поползло по горлу Степана.

– Папочка злой. Папочка накажет вас, – приговаривал Фрэдди.

И пламень за окном разгорался еще сильнее. Послышался треск и потянуло дымом. Мир за окном принадлежал хаосу и разрухе. Его жег адский огонь. Лопались от жара дома. Клубилась черная зола.

– Папочка возьмет ваши души.

– Не возьмешь, – вдруг с неожиданным спокойствием, снизошедшим откуда-то сверху, произнес Лаврушин.

– Почему? – Фрэдди снова забеспокоился и вперил глаза в Лаврушина.

– Потому что опоздал.

Лаврушин не мог встать, опутанный торшером. Но он мог дотянуться до «пианино».

Когда он нажал на клавишу и прозвучал первый аккорд, Фрэдди начал меняться. Лицо маньяка сморщилось, стало бугриться, как пластмасса в пламени. Со следующим аккордом лицо начало оплывать.

– Нет! – заорал Фрэдди.

Он отпрянул от Степана и хотел вжаться в стену. И стена действительно стала продавливаться под его напором.

– Нет!!!

Прозвучал второй аккорд, и лицо Фрэдди стало стекать грязной слизью. На груди взбугрилась и лопнула грязная, пропитанная кровью и гноем рубашка в красную полоску.

Кровавый Маньяк издал вопль отчаяния, ужаса и полной безысходности.

Лаврушину на миг стало жаль его. Но он подавил в себе это чувство. И нажал еще на одну клавишу.

И появился огненный вихрь. Он закружился вокруг Фрэдди. Смел его полосатую рубашку. Пораженные друзья увидели, что тело Фредди бугрится вовсе не язвами – на самом деле это крошечные лица, пытающиеся вырваться наружу.

И они стали вырываться, рвя на клочки тело маньяка.

Он визжал, катался по полу. Вихрь терзал его. Погубленные души вырывались на волю.

Фрэдди, а точнее, то, что от него осталось, приподнялся на руках, и увидел перед собой сорванное со стены зеркало.

– Не-ет!

Зеркало было изо льда. И оно притягивало Фрэдди. Вот его руки коснулись стеклянной поверхности и будто покрылись инеем.

– Не-ет!

Но его уже засасывало туда.

Последней исчезла рука с ножами. И зеркало пошло узором трещин.

– Подействовало, музыкант ты наш, – воскликнул Степан, сидевший на полу и дрожащий, как на трескучем морозе. И голос его тоже дрожал.

– Все хорошо.

– Теперь когда эта сволочь вернется?

– Никогда, – уверенно сказал Лаврушин. – С этим врагом мы разделались.

– А с остальными?

– Остальные придут вслед за ним. Недолго ждать.

– Надо и отсюда бежать.

– Надо.

– Но как?

– Я знаю. Главное проснуться.

– Попытаемся.

Друзья одновременно вынырнули из сна. Комната была целая. Ссадины и царапины на коже – настоящие.

Они оделись. Собрались. Лаврушин встал в центре комнаты. Зажмурился. И его пальцы побежали по клавишам.

Вихрь захватил друзей…