Прочитайте онлайн Небесные тихоходы | Глава 17. «Зажги светильник своей любви!»

Читать книгу Небесные тихоходы
2012+619
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 17. «Зажги светильник своей любви!»

Нет, я никак не могла понять: ну, «панорама снежных Гималаев» — да, а где обещанные в проспекте «зеркальные озера и благоуханье горных трав»? (На «нетронутом животном мире» я уж не настаивала.)

Как-то мы предприняли попытку повидать «девственную природу» окрестностей Раникета и добраться до знаменитой на всю Горную Индию площадки для гольфа. Мы прочитали: и виды там неописуемые, и что-то еще такое, что со всей Индии приезжают и дивятся.

Мы вышли за город, идем, озираемся благодушно, вдруг видим: с одной стороны — колючая проволока, с другой — колючая проволока. Уже одно это нам не понравилось. Хотели свернуть, взять немного левее — солдат преграждает путь: «Нельзя!»

Сюда нельзя. Туда нельзя.

За каменным забором — площадь, и сотни людей в каких-то платках сидят, скрестив ноги, в шахматном порядке.

Я говорю:

— Сними их! Наверное, они медитируют!

А Лёня:

— Что-то мне не нравится, что все медитируют под палящим солнцем, а один ходит между ними с палкой. Наверное, надсмотрщик.

Тут и я тоже стала замечать, что это не такая уж благостная картина.

— С виду медитируют, а сами устав учат из-под палки. Военный устав! — сказал Лёня. И оказался недалек от истины.

Навстречу нам с гор спускалась кучка солдат.

— Good morning, mam! — они крикнули мне весело.

— Good morning, brave Indian soldiers! — я отвечаю им браво.

— А! Здесь на каждом шагу военные базы! — догадался Лёня.

Колючие ограждения стали забирать вверх, отступая в горы, и на обочине дороги появилось что-то типа девственной природы. Лёня расслабился, повеселел, шагает по траве, закинув голову к верхушкам гималайских сосен, вспугивая стайки серых куропаток (в деревнях любят слушать, как куропатки перекликаются на рассвете и на закате), поэтому не заметил свернувшуюся на опушке полутораметровую змею и чуть на нее не наступил! Вся бронзовая, с фиолетовыми пятнами, она лежала, свернувшись кольцами, грелась на солнце. Почуяв незадачливого Лёню, она с тихим шелестом заскользила под откос…

А Лёня:

— …Скорей! Сниму! Серёжке, сыну, покажу!!!

Схватил камеру и со страшным топотом бросился за ней — в траву по пояс. Законы джунглей, по которым мы последнее время жили, не позволяли мне орать. Поэтому я прошипела как можно убедительней:

— Дорогой! Может, тебе не стоит преследовать этого питона?

Мы долго шли по жаре. Я снова, в который раз, стерла ноги. У меня даже на пятках были водяные мозоли. Хотя я много могу пройти — ну, очень много! — а все-таки нет у меня навыка идти бесконечно.

Вообще у нас нет многих полезных навыков. Как моя мама в Москве отправилась в церковь, там идет служба, все то упадут на колени, то поднимутся, даже древние старушки… А мать моя, Люся, — поёт «Аллилуйя!», осеняет себя крестом очень жизнерадостно, и больше ничего. После службы к ней подошел священник, отец Александр, он у нее обычно принимает грехи. И говорит с укоризной:

— У вас совсем нет навыка стоять на коленях!..

О, я так устала, просто кошмар. Дорога явно делает крюк. Нам по ней идти и идти еще часа два с половиной. Смотрю, направо тропинка уходит в лес. Наверняка в нашу сторону — сокращает расстояние.

Я говорю:

— Давай срежем?

А на обочине, присев на корточки, отдыхает индийский крестьянин — «дехканин», как тут говорят. Рядом с ним лежит на земле мотыга.

Я — ему:

— Друг! Если мы пойдем по этой дорожке, приведет ли она к площадке для гольфа?

Он сказал:

— М-м-м… Да!

И мы свернули.

Тут нам встретилась женщина с корзиной на голове, а в корзине у нее — стог сена, вышиной с деревенский дом у нас в Уваровке! Она остановилась и спрашивает:

— ВЫ КУДА???

Я очень удивилась. Индийские женщины не имеют обыкновения приставать к незнакомым людям с вопросами или советами, что их очень красит.

А Лёня:

— Дак… Туда!

— Зачем? — она спросила.

— Погулять, — сказали мы.

Краем глаза я заметила, что эта женщина с корзиной и крестьянин с мотыгой в смятении глядят нам вслед.

Тропинка спускалась вниз и скрывалась в густом лесу. Туда почти не проникало солнце, ты сразу попадал из яркого солнечного света в прохладную лесную тень. Никто, казалось, не проходил по этой тайной тропе, и лес был дикий. Ни даже слабого дуновения ветерка! Ни один листок не пошевелится. Полная тишина.

И в этой тишине прямо перед нами возникла ящерица, похоже, игуана — с царским гребнем на голове, как дракон Комодо, крупная, с карельскую озерную щуку, жемчужная, с синим отливом спина, изумрудное брюшко, чешуйчатые лапы с перепонками, коготки, и так голова у нее достойно покоится на плечах — очень нежное и гордое создание.

Мы к ней стали тихонько подбираться, и она подпустила меня и Лёню довольно близко — я увидела, как мы отразились в глянце ее аспидно-черных глаз. А исчезла она плавно, будто уплыла от нас по воде.

Лично я испытывала ликование при виде лесной реки, зеленых волнистых холмов, овеянных былой славой, крутых утесов, камней, покрытых серо-зеленым мхом, и бесчисленных горных хребтов. Прямо дыхание перехватило от счастья, когда грациозный коричневый олень с легкой неторопливостью пересек нашу тропу.

Но Лёня, как начальник экспедиции, был, конечно, настороже.

— Слушай, — говорит он, — здесь вообще-то безопасно? Все дорогой идут, а мы лесом. Эта обстановка внушает тревогу. Особенно мне, уральцу: лес у нас на Урале считается враждебным человеку.

Или он вдруг спрашивал:

— Вон те, белые — чайки или кто? Может, это беркуты?

А там птицы кружат в тишине — над верхушками деревьев. Неведомые нам птицы белые — с весьма приличным размахом крыльев, классические орлы и жутковатые стервятники. Безо всякого преувеличения можно сказать, что над нами нависла туча птиц довольно внушительных размеров. Лёня говорит:

— Чегой-то орлы так низко парят? Орлы не нападут на нас?

— …И никого! — Лёня встревожился не на шутку. — Хоть бы грибник какой-нибудь прошел. Смотри: лес стоит — не колышется. Чувствуешь себя героем миров Роберта Шекли. Прилетел на другую планету — ничего не понятно, только ощущение опасности.

— Все ты, все ты!.. — он давай ругаться. — Вечно тебе хочется путь сократить. А его не надо сокращать! Он уж какой есть, такой весь и придется пройти — до каждого малейшего на твой непосвященный взгляд излишнего изгиба!..

Я предложила сделать привал. Но он не согласился.

— Тут надо сидеть на привале — спина к спине, чтобы видеть, откуда возникнет угроза. Но лучше все-таки отдыхать не в сердце джунглей, а на открытых местах: ляжешь на краю какой-нибудь полянки, — мечтательно говорит, — а там индийцы играют в гольф.

И вот наконец мы достигли края громадной долины, именуемой «площадкой для гольфа».

Я просто рухнула, не в силах больше сделать ни шага.

А Лёня кричит:

— Вставай! Вставай! Пойдем дальше! Смотри, все куда-то бегут — и взрослые, и дети… Наверняка тут есть что-то такое, что раз увидишь и не забудешь никогда! Всю жизнь потом будешь вспоминать!.. Как тогда — эти снежные горы!..

Жара, многие с зонтами, все действительно куда-то идут. Правда, в разных направлениях. Мы заметались: в одну потащились сторону, потом в другую, а это ж огромные расстояния! Опять забурились в лес, продираемся сквозь бурелом в надежде, что вот-вот, сейчас-сейчас… откроется неописуемый пейзаж — водоем или ущелье… То, что отныне и до конца будет нам сниться длинными московскими ночами.

Пересекая заросли боярышника и бамбука, мы обнаружили картонный щит. Там было написано, к счастью, по-английски (о, майн Готт, как говорила моя бабушка Мария, немка, а ведь могли бы написать на хинди!..):

— ОСТОРОЖНО! ТИГРЫ!!!

Ни слова не говоря, мы кинулись обратно.

Онлайн библиотека litra.info

— В чем тут секрет? — стал Лёня разгадывать тайну этой необъяснимой достопримечательности. — Ну, поляна для гольфа, спортивная площадка. И что?..

Я говорю:

— Да просто их радует открытое пространство!

— Что ты говоришь такое?!! — возмутился он. — Ты соображаешь, что ты говоришь??? Семь километров пилили, чуть не попали в лапы тигру, все ноги стерли — и вышли… на поляну! Я таких полян, знаешь, сколько навидался?

— Сэр! Сэр! — мы услышали. — Леди! Остановитесь!..

Оборачиваемся: за нами гонятся какие-то старшеклассники.

Мы сначала делали вид, что не обращаем на них внимания. Но когда толпа здоровых тинейджеров с воплями несется за тобой, нервы не выдерживают, даже если это миролюбивые лица индийской национациональности. Мы с Лёней дрогнули и обратились в позорное бегство. Вижу, они нас догоняют. Я резко затормозила и обернулась к ним с улыбкой.

Тут все начали со мной здороваться, знакомиться, жать руку. Окружили меня, хлопают в ладоши и просят:

— Мадам! Данс!!!

И надо же! Среди этих обалдуев тоже хлопал в ладоши — громче всех и кричал «Мадам, данс!» их учитель. Ну — туземцы! Лёня еле отвлёк эту теплую компанию: сказал, чтобы все сосредоточились, он сейчас будет делать фотоснимок на память. А индийцы как раз очень любят фотографироваться. Правда, наша фотография для них совсем получилась бесполезной (он снимал на свой аппарат), не важно, они приосанились, сделали серьезные физиономии. Короче, мы еле от них отделались.

Я сняла сандалии, пошла босиком. Земля горячая, трава мягкая, повсюду какашки оленей. Когда так идешь, ни о чем не хочется думать, только чувствовать, что ты ступаешь по Земле!

Ты ей свое тепло отдаешь, она тебе свое. Как говорили древние иудеи: «Под нами простерты вечные объятия…» Тогда у тебя совсем другая походка. (…Или, например, чудо человеческой улыбки! Перед отъездом в Москве ходила на почту за переводом, забыла паспорт, стою — руки развела, улыбаюсь. И незнакомая женщина, работник почты, мне деньги выдала без паспорта…)

Тут Лёню осенило:

— Да, да, действительно, им, видимо, нравится открытое пространство! Индийцы все норовят обожествить, а здесь им кажется, что это храм природный!

— Я в шоке, просто в шоке! — говорил он. — Вот это поле — оно ничего для нас не значило. А теперь я понял: это для них экзотическое место, радость всей Горной Индии! И не только Горной! Они любят эту поляну, приезжают сюда, играют в разные игры, веселятся, устраивают пикники, они видят на плоскости маленькими других людей, и для них это чудо.

Главное, подъезжает автобус за автобусом, оттуда с криком выскакивают люди и бросаются бежать по этой поляне. Но все равно они друг от друга бесконечно далеки, такой простор — невозможно приблизиться!

Странно, что к нам опять подгребли школьники со школьницами, на сей раз культурные, воспитанные дети с хорошими манерами из Дели. Расселись вокруг и начали спрашивать, откуда мы и куда, трудно ли быть художником в России и что нас поманило в эти края. Они хорошо говорили по-английски, а слушали серьезно, внимательно. Видимо, ученики особенной школы, похожей на славную «Шантиникетон», которую в начале века открыл, ухнув на это дело всю свою Нобелевскую премию, великий поэт Рабиндранат Тагор.

Там обучали в парках и садах, под сенью дерев, среди поющих птиц. Тагор считал, в такой обстановке ребенку легче выразить скрытые сокровища своей одаренности. (Сынок мой, Серёня, в школьные годы восхищался учителем по литературе: «Ой, он такой образованный — Пушкина от Гоголя с первого взгляда может отличить!»)

— Истинное воспитание, — говаривал Рабиндранат Тагор, седой, длинноволосый великан, бенгальский гений, философ глубочайших прозрений, — не в том, чтобы ребятам что-то вдалбливать из внешних источников. Но вывести на поверхность вашего существа бездонные родники внутренней мудрости.

Почему-то мне важно, что Рабиндранат лично учил детей петь, — естественно и без усилий, как поют птицы. Сам он переложил на музыку сотни индийских стихотворений, своих собственных и сочиненных в древности.

(«Опьяненный блаженством пения, — я забываюсь и зову Тебя своим другом, о мой Господь!»)

Интересно, что ученики в Шантиникетоне, хотя и не проходили специальную подготовку в йоге, соблюдали длительные периоды молчания.

Время от времени нам встречались в Индии такие утонченные люди. Тогда мы просто расслаблялись и отдыхали в их присутствии.

Лёжа в тени единственного на всю поляну гигантского дерева, уходившего ветвями в самый космос, посреди бесподобной, изумрудной, залитой солнцем долины, вобравшей все мыслимые красоты этого мира: увенчанная горами, обрамлённая озерами, усыпанная цветами, — мы думали, какие мы дураки, что в первый момент не оценили ее красоты и величия.

— А вон семейка — прямо на солнце лежит! — говорит Лёня. — Им-то что! У них носы не обгорят. У них носы две тысячи лет назад обгорели…

— Земля тут какая разогретая! — он говорил. — Метра на полтора, наверно, прогрелась! Она излучает энергию, дает, а не забирает, как будто держит тебя на своих ладонях. От этой земли жар так и пышет, а на Урале — там тянет прохладцей.

Так мы лежали, улавливая трепет здешней земли, и от избытка чувств я запела старую бенгальскую песню Тагора «Зажги светильник своей любви!». Вокруг спаривались кузнечики, мухи, стрекозы и жуки, уж очень здесь буйно торжествует жизненная сила, отовсюду струятся будоражащие токи, сам воздух наэлектризован, каждая твоя клетка насыщается неразрушимым светом.

Везде ползают огромные черные муравьи, блестящие на солнце. Увидят, что ты присел, подкрадываются и вынюхивают, не собираешься ли ты подкрепиться, — любая крошка вызывает сонмище муравьев.

Древнегреческий географ Страбон посвятил муравьям Индии немало волнующих строк. Что это-де мифический зверь — полулев, полумуравей, он меньше собаки, но больше лисицы. Шкуры таких муравьев похожи на леопардовы шкуры, а заняты они тем, что роют в горах золотой песок, требующий только незначительной плавки. Люди тайком приезжают за этим песком на вьючных животных. Если муравьи заметят непрошеных гостей — то храбро вступают в борьбу и преследуют убегающих, а если догонят, то похитителям несдобровать.

(«Это непостижимо, но всё, вплоть до тел муравьев, есть земля незагрязненных чудес…» — говорили древние.)

А Лёня так сказал:

— Что нам бояться муравья? Взял его рукой, рассмотрел повнимательней и выбросил подальше.

Внезапно прилетели бабочки и стали садиться к Лёне на лицо. Он шевельнется, они взлетят, а протянет руку, и бабочка опускается к нему на ладонь. Тогда он велел мне взять камеру и быстро снять полнометражный фильм на эту тему.

— «Даблусфильм» представляет, — объявил Лёня, — документальный сериал «Насекомые». Фильм первый: «Бабочка».

(Весной в Москве он снял фильм второй, «Червяки», — о том, как он, Лёня, ходит под проливным дождем и спасает от неминуемой гибели под подошвами москвичей доверчивых дождевых червяков.)

— А может, это вообще особенность бабочек — садиться на светлые руки и лица?.. — пытался он докопаться до истины. — Ведь она не знает, что руки бывают белые!..

— Какое облако живое! — он продолжал удивляться. — Меняется каждым своим миллиметром: в микроскопическую долю секунды — мельчайшей долей дюйма!.. Поэтому оно все движется и живет. И там орлы парят, видишь две черные точки?

Вдруг в небе возникла голова. В чалме, глаза карие, чуть-чуть навыкате, щетка черных усов, она парила в облаках не хуже орла — до того тут сместились все масштабы и расстояния, мы даже не сразу поняли, что над нами склонился незнакомый дядька.

— Шанти-шанти! — приветливо сказал он. Из-за спины у него выглядывало многочисленное семейство.

Мы нехотя поднялись, опять пошли расспросы: откуда, кто да какими судьбами?

— Ах, из России?!! — закричал этот любознательный домохозяин. — Вау! Из самой Москвы??? Тогда я обязан станцевать вам танец Шивы!

Мы ахнуть не успели, как он принял изначальную позу, на миг застыл, а потом запел и затанцевал…

Вот это был номер! Мы прямо обалдели. Жена, теща, дети, брат, сват — все притоптывают, прихлопывают, а этот новоявленный Шива, раскинув множество рук, отплясывает свой самый первый на земле божественный танец, где каждый жест, взгляд, любая вещица означает что-то космически грандиозное: рука, держащая барабан, символизирует созидание, ни больше и ни меньше; вторая рука с полностью раскрытой ладонью и вытянутыми пальцами — защиту мира; зато взметнувшийся к небесам огонь в третьей руке намекает на грядущее разрушение Вселенной согласно Его непререкаемой воле в ночь конца всех времен.

Прямо у нас на глазах барабан, который эта семья самым непочтительным образом таскала в тряпичной затрапезной сумке, дал импульс началу движения материи, рождению космических ритмов и языку Галактик.

Волосы пляшущего Шивы, случайно встреченного мной и Лёней на поляне для гольфа, были украшены неподдельными звездами, в одном глазу сияло солнце, в другом — луна, месяц над головой говорил о полном самоконтроле, а священная Ганга, стекавшая по волосам, несла в своих водах нектар бессмертия.

Мы бурно зааплодировали. Леня подарил «Шиве» — вылитому, надо сказать, Пушкину Александру Сергеевичу — значок с изображением профиля Пушкина, русский рубль и открытку с красным даблоидом.

Обратно мы возвращались по шоссе, никуда не сворачивая, вокруг ни души, ни машин, ни автобусов. Лес на обочине замер, и вдруг ветви, листья, трава — все вскипело, это сверху с горы к нам спускалось полчище обезьян.

Я снова вспомнила Страбона: как македоняне, прибывшие завоевать Индию, увидели на холмах бесчисленные войска. Имя им было легион. Греки двинули туда свои полки, но при ближайшем рассмотрении обнаружили, что это обезьяны!

Ну, мы испугались. Тем более они с малышами. Юнцы, гоняясь друг за другом, перебегали через дорогу, забирались на деревья. Взрослые вышагивали солидно, с высоты своего положения взирая на подрастающее поколение…

Среди обезьян выделялся крупный старый самец исключительно криминального вида. Издали приметив меня и Лёню, он шествовал по земле, параллельно дороге, всё в более и более опасной близости с нами. Даже чуть-чуть обгонял, стараясь заглянуть в глаза, и брови поднимал, пугал. Другие обезьяны держались от него на почтительном расстоянии, но вся команда покорно следовала за ним.

— Где мой штатив от камеры? — грозно спросил Лёня. — А ну-ка дай мне его, я им буду обороняться от обезьян!

Он произнес это нарочно громко, чтоб обезьяний авторитет принял к сведению: мы не так уж беззащитны. Тогда тот вышел на асфальт, преградив нам путь, и стал демонстративно чесать себе пятерней грудь, а также громко зевать, обнажая воинственные клыки.

Мы с Лёней до того приуныли, стоим — а темнеет, звезды уже зажигаются. И опять, опять, как манна небесная, с гор — едет, громыхая, спасительный фанерный фургончик.

Мы:

— Эй! Эй! Друг!..

Прыгнули туда, дверь захлопнули, вздохнули с облегчением и покатили в Раникет.

— …Что? Съел? — крикнул Лёня нашему обидчику и потряс из окна штативом.

Тот ответил оскорбительным жестом: нехотя встал, повернулся, задрал хвост трубой и продемонстрировал нам свою вызывающую боевую раскраску.