Прочитайте онлайн Небесные тихоходы | Глава 16. Дедушки по имени Индра

Читать книгу Небесные тихоходы
2012+784
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 16. Дедушки по имени Индра

О том, что в Раникете наступил рассвет, мы узнавали по птичьему гомону и одномоментно включенным репродукторам, откуда принимались литься во всю ивановскую индийские песнопения.

Ой, как они обожают громкую музыку. Такое впечатление, что у каждого дома — громкоговоритель. До глубокой ночи на базаре, из окон домов, чайных и трактиров разносятся вдохновляющие мелодии. Будто у индийца совсем нервов нет. Он так и норовит расположиться поближе к репродуктору и при этом завести с соседом задушевный разговор!

— А?

— Что???

— Что ты сказал??? — только и переспрашивают друг у друга.

Всякий раз меня поражало, что первая песня — «побудка» звучит низковато и мрачновато. Потом часа два раздаются строгие молитвенные напевы. Ближе к полудню, глядишь, дело веселей пошло, музыка так и взмывала к небесам, зато поздним вечером она приобретала таинственный, даже магический окрас.

Такое песнопение — индийская рага — в переводе с санскрита означает «страсть, цвет и привязанность». Каждая нота октавы в ней связана с каким-то цветом, а также голосом птицы или зверя. «До» созвучно ярко-зеленой краске и крику павлина, «ре» — алый цвет, пенье жаворонка, «ми» — золото и блеяние козла, «фа» — желтовато-белый цвет и крик цапли, «соль» — черный, пенье соловья, «ля» — солнечный и ржание лошади, а в ноте «си» цвета сплавляются воедино и слышится трубный рев слона.

Тут всё не просто. Звучащая рага в душе у тебя рождает состояние, в какой-то определенный момент связующее человека и природу — в полдень или полночь, в разгар осени, ранней весной или когда хлынул дождь.

Теперь я поняла, что к чему: цепочка раг начинается с предрассветной поры, и первая, «лалит», знаменует встречу тьмы и света. Утро — время для медитации, музыка звучит в нижних регистрах, очень сосредоточенно. По мере того, как день разворачивается, вступают в силу светлые, воспламеняющие раги. Послеполуденная песнь напоена солнцем, ты прямо физически ощущаешь, как солнечные лучи пробиваются сквозь листву. Ночные раги требуют особой тщательности исполнения, бездонной глубины и самоотдачи.

Доподлинно известно, сказано в самом раннем на свете руководстве по музыкальной грамоте «Самаведе», что в сердцевине всего Сущего скрыто Вибрирующее Слово, Первичный Звук — АУМ, поэтому человек способен достичь неограниченной власти над природой с помощью мантр и песнопений.

Сохранился исторический документ, где говорится о сверхъестественных силах знаменитого Мян-Тан-Сена, придворного музыканта Акбара Великого: Тан-Сен мог своей песней потушить огонь.

Когда падишах вдруг пожелал, чтобы ночная рага зазвучала в полдень, Тан-Сен заблаговременно пропел мантру — и все окрестности дворца погрузились во тьму.

Из тысячи божественных песен, которые распевала древняя Индия, осталось не более ста. А жаль, это ж настоящие сокровища! Европейцы порой не понимают, в чем тут прелесть. Для нас такая музыка — полностью инопланетная. Тут все другое, никаких точек соприкосновения.

Даже я, худший ученик застенчивого учителя седьмой музыкальной школы по классу фортепиано Капкаева Игоря Борисовича (мы с ним любили вместо этюдов Черни и «Полонеза» Огинского читать друг другу футуристов — и мне, и ему нравился поэт Крученых, что не мешало Игорю Борисовичу вызывать в школу мою маму и подолгу, мучительно краснея, молчать. «Мне кажется, — он бормотал, в конце концов, делая томительные паузы, — Марина очень мало времени проводит за инструментом…» — «Очень мало?! — восклицала Люся. — Игорь Борисович, голубчик, да она вообще не проводит за ним никакого времени!..»), даже я поняла, что музыка наших территорий имеет всего две тональности — мажор и минор.

Индийская музыка способна звучать, минимум, в семидесяти двух основных тональностях, ну, и в каких-нибудь нескольких сотнях дополнительных. Тональность — это и есть рага, своеобразная музыкальная рамка, внутри которой исполнитель свободно импровизирует как бог на душу положит.

(Вот почему тут не поют песен хором, даже во время праздничного застолья!)

Европейское ухо подобных тонкостей вообще не улавливает, особенно если на него медведь наступил. В Индии ты не услышишь чистого тона или продолжительного звучания неразукрашенной ноты. Это считается примитивным. Певец или музыкант на «ровной дорожке» обязательно даст трель или форшлаг, он все сделает, чтобы не оскорбить слух индийца отчетливо проявленной мелодией во всей ее неприкрытой наготе.

Поэтому европейские певцы здесь не пользуются большим успехом. Некий трепетный бенгалец, слушая пение прославленного Бениамино Джильи, записанное на пластинку, в ужасе заметался по квартире, подумал: кто-то попал в беду и он слышит крик о помощи.

Зато одной музыкальной фразы достаточно, чтобы индиец мгновенно узнал и напел любую из своих старых добрых песен, до того ему по душе индийская рага. Мы с Лёней тоже навострились и только так насвистывали по утрам вот эту сумрачную арию, знаменующую встречу тьмы и света.

Тьма в Индии густая, тревожная, полная опасностей. Лёня и дома-то относится к ночи со всеми предосторожностями. У него даже есть свои правила.

— Cпать надо, — он говорит, — отвернувшись от соседа, чтобы не испугаться.

Ночь в Гималаях довольно прохладная. От этого все чувства приобретают предельную остроту. Лёне каждую ночь снились пингвины.

Как-то в кромешной темноте я проверила — укрыт ли он одеялом.

Лёня сразу проснулся и вскрикнул:

— Это ты???

— А кто, ты думал? — я спрашиваю.

— А черт их знает — кто! — говорит. — Это мог быть вообще кто угодно.

В отличие от Алморы, прославившейся своими отборными клопами, ночью с потолка в Раникете на меня прыгали блохи, поскольку потолок наших «ласточкиных гнезд» оказался простым переплетением соломки. Делали они это снайперски: покусанной вставала только я — это были укусы радиусом тридцать сантиметров с солидным волдырем посередине.

Я Лёне жалуюсь:

— Ой, тут укусили, там…

— Сочувствую! — он жизнерадостно отвечает — чистый, белый, ни одного укуса! — Но зато какая красота! — Он распахивает дверь. В дверном проеме — будто театральная декорация — умопомрачительная панорама снежных Гималаев, а над ледяными зеркальными пиками всплывает сияющий диск. — Но зато какие виды! — с гордостью говорит Лёня, как будто за ночь сам все это нарисовал. — Но зато какой воздух!!!

Онлайн библиотека litra.info

— Ха-ха-ха! — доносится с балкона его смех. — Я взял свои штаны, а оттуда вылетела прекрасная бабочка.

— Гуд морнинг, сэр! — приветствует его молоденький деревенский увалень, служащий нашего «отеля».

— Маса надо меня звать! — говорит Лёня по-русски. — Маса!

Мы спустились на первый этаж, в полутемную кафешку, совсем пустую. Только портрет какого-то гуру с горящими глазами, пронизывающими тебя насквозь, до самого того момента, когда ты был амёбой, висит над нашим столиком в гирлянде шафрана.

— Что будем завтракать? — спросил нас дежурный по кухне паренёк, без всякого меню приготовившись занести в блокнот любое наше желание. А сам босой, ноги пыльные.

— Наверно, ни читать, ни писать не умеет, — сказал Лёня, поглядывая на эти ноги. — Только делает вид. Надо заказать что-нибудь простое. А то я видел утром, как он посуду мыл в ведре и клал ее на пол.

Ну, мы заказали вареные яйца.

— Только хорошо вареные!!! — предупредил Лёня. — Вкрутую, понял?

— Понял, понял…

Его не было час. Ровно через час он принес нам четыре яйца.

— Вот, сэр! — сказал этот исполнительный и расторопный молодой человек.

— Как ловко справился! — похвалил его Лёня. — Главное, раз-два, и готово!

Больше мы в это кафе не ходили, а облюбовали себе ресторанчик «Луна» выше по течению улицы.

Там официантами служили два старика, один — седой, с пышными белыми усами, во всем белом, с полотенцем на плече, такая выправка у него военная, внимательный, предупредительный, скажешь ему:

— Дайте нам согревающий сердце суп из овощей и фасоли. Только без специй!!! — умоляешь. — Ни «чилли», ни черного перца — ничего!..

Он головой качает из стороны в сторону, у нас это означало бы: «Ай-ай-ай!», а у них: «Да, да, понял, понял…»

Приносит. Суп так наперчен — есть невозможно.

— А представляешь, — говорит Лёня, — как бы они наперчили, если б мы не запретили им этого делать?!

Другой — в любую жару в рыжей вязаной кофте, суконном жилете, видно, радикулит, артрит, пальцы узловатые. Вот из кармашка он достает блокнот, карандаш и старательно выводит буквы, безмолвно шевеля губами, как школьник.

Мы попросили по чашечке кофе. Старик помолчал, подумал, дважды переспросил, сделал «Ай-ай-ай…», и его не было больше часа.

Оказывается, он снял фартук и побежал в магазин за кофе. В лавке через дорогу молотого не нашлось, тогда он отправился в город, там встретил друга, пока обменивались приветствиями, спрашивали да переспрашивали, здоров ли сам, жена, дети, внуки?..

А мы с Леней уже никуда не торопимся. В этой стране — если ты торопишься, всё, ты пропал, ты с ума сойдешь, никакая нервная система не выдержит, сбой ожидает любую психику. Ибо время в Индии течет не как вода, но как мед.

Главное, поел — и ждешь: что будет? Прислушиваешься к внутренним ощущениям: как? Обошлось? Или заранее выпить что-нибудь профилактическое? А заболит живот — прямо ужас охватывает. Как в песенке веселой, которую мы с Лёней сочинили, когда отравились на свадьбе у хороших знакомых:

Я что-то отравился Ля-ля ля-ля ля-ля ля-ля, Мне что-то плохо стало Ля-ля ля-ля ля-ля ля-ля, Мне просто хуже нету Ля-ля ля-ля ля-ля ля-ля, И я отдал концы!..

Например, нам говорили, что фрукты в Индии, если их не варят, должны двадцать минут вымачиваться в растворе какого-то красного дезинфицирующего мыла, а потом ошпариваться кипятком.

Кстати, той ночью, когда со всеми приключениями нас привезли из ашрама в Раникет, видимо, на нервной почве меня прихватила медвежья болезнь.

— В чем дело? — забеспокоился Лёня. — У тебя расстройство желудка??? Ты что — съела подношение Учителя?

— Реплика циника, — простонала я.

— Реплика медика, — отвечает Лёня.

За бордовыми портьерами нашего «Лунного» ресторана — балкон, прямо под ним лепится к скале китайская деревенька. В чистом виде клочок Китая, будто пересаженный на землю Индии, как говорят ботаники, с «дёрном».

Интересно, с каких они тут пор? Может, с древних времен, когда Китай принял из Арьядеши драгоценный подарок — учение Будды. С тех пор всем китайцам, наверно, хотелось посмотреть, что за Индия такая.

Множество паломников начали путешествовать между Индией и Китаем. Но только единицы добирались до цели. Есть документ, в котором говорится, что в пути пропадали девяносто процентов странников, не убоявшихся долгой, тяжелой дороги, полной смертельных опасностей. Два года жизни они отдавали пути, это в одну сторону!

А ведь еще и обратно! Когда бесподобный Сюань Цзан отправлялся в странствие, император Танской династии подмешал в питье горсть земли и подал ему со словами: «Вы поступили бы хорошо, выпив эту чашу, ибо разве не сказано нам, что горсть родной земли стоит больше, чем десять тысяч цзиней иноземного золота?»

Причем на подходах к Индии они застревали в какой-нибудь индийской колонии, в Индонезии или на Суматре, чтобы до прибытия на родину Будды как следует изучить санскрит.

Это были выдающиеся люди, грандиозные личности, выполнявшие серьезную работу. Буддийский мастер Кумараджива (не менее легендарный индиец, чем дзэн-буддист Бодхидхарма), прибывший по суше в четвертом веке в Китай, наставлял своего ученика, монаха по имени Фа Сянь, тот во что бы то ни стало решил повидать Индию:

— Только не потрать всё свое время на религиозные постижения, а тщательно изучай жизнь и обычаи людей, тогда китайский народ сможет лучше понять индийский.

По суше путь от Китая проходил через пустыню Гоби, потом вдоль старых караванных путей — сквозь равнины и горы Центральной и Средней Азии, и, переправившись через северные проходы в Гималаях, ты, наконец, попадал в Индию.

Существовал и другой способ — морской, не менее опасный, зато более короткий: на корабле через Индокитай, Яву и Суматру, Малайю и Никобарские острова.

Бесподобный Сюань Цзан в седьмом веке прибыл в Индию по суше и так же отбыл спустя годы, оставив уникальные записки о приключениях и опасностях, которые он пережил.

Он исходил Индию вдоль и поперек, встречая повсюду почет и уважение. Любознательного китайца интересовало буквально всё: Ганга, Инд, Брахмапутра, Индийский океан, Аравийское море и Бенгальский залив, засуха, наводнения, бесчисленные сорта риса и роз, конопля, цветок лотоса, опиум, старинные книги, написанные на огромных сушеных древесных листьях; горные недра, хранящие несметные богатства — в том числе золото и соль; носороги, слоны, гепарды, исполинские крокодилы, живущие в Ганге и пожирающие все на своем пути, даже крокодилов других пород; культ обезьян, почитание змей, синие лисицы, огромные ящерицы, похожие на китайских драконов; магические танцы, музыкальные инстументы, подземные храмы, йоги, факиры, местная версия сотворения мира, преступления и наказания, бытовые пейзажи, еда индийцев, утварь, обряд венчания, наука о любви «Камасутра», безбрачие, многоженство, суеверия, касты, похоронный обряд, фантастические истории, культ Гаруды, лекарственные травы и сказочное дерево талипат колоссальных размеров.

«Дерево это достигает полного роста не ранее как через восемьдесят лет, — писал неутомимый китаец. — Тогда на его верхушке со страшным треском и шумом лопается огромный стручок, из которого появляется гигантский белоснежный цветок. Со временем цветок перерождается в циклопическую гроздь. И на протяжении полутора лет из нее сыплются на землю орехи. Оставив на земле семена, дерево медленно увядает и падает при натиске первого муссона».

Это был человек, которого коснулись вибрации великого мира. Никто никогда не видел его сбитым с толку или зараженным жадностью, гневом и человеческими привязанностями. Куда бы он ни шел, он приносил с собой целительную силу какой-то безграничной космической радости.

Высоколобая Индия одарила его почетными наградами, учеными званиями и степенями, он стал магистром права и проректором крупного индийского университета!..

Мата Бхарата плакала, когда ей пришла пора провожать его в обратную дорогу. Зато весь Китай во главе с императором ликовал по случаю возвращения поистине бесценного сокровища нации живым и невредимым.

То уважение, которым он пользовался в обеих странах, привело, ни много, ни мало, к установлению политических связей между правительствами: Индия и Китай обменялись посольствами.

А Сюань Цзан, не откладывая в долгий ящик, даже не дав отстояться впечатлениям, засел за книгу об Индии, тотчас взялся переводить целый чемодан привезенных им рукописей. И все писал письма в Индию — просил прислать еще.

«Дорогой Сюань Цзан! — отвечал ему знакомый индийский ученый. — Шлём вам пару белых одеяний, чтобы показать: мы не забываем о вас. Путь долог, а потому не сетуйте на ничтожность подарка…Что касается сутр и шастр, которые могут понадобиться, просим вас немедленно прислать список…»

«Мой дорогой и внимательный друг! — писал ему Сюань Цзан. — Из числа сутр и шастр, которые удалось привезти с собой, я перевел уже тридцать томов. Со смирением вынужден уведомить вас, что, переправляясь через Инд, я потерял груз со священными текстами. Вот список этих текстов. Прошу вас прислать их мне, если будет такая возможность. Примите, пожалуйста, в подарок несколько мелких, незначительных предметов. Бесконечно преданный Вам — Сюань Цзан».

Балкон ресторана «Луна» плыл над китайской деревушкой, её дощатыми пагодами и чужеземной речью, словно корзина аэростата. Наверное, кто-то в те давние времена, с такими муками и трудами добравшись в Индию, не решился возвращаться в Поднебесную. Отсюда пошли, мне кажется, крошечные кусочки Китая, разбросанные по всему полуострову Индостан.

Так вот, на этом балконе в свободное от работы время усаживались на стулья из фанеры и часами сидели два наших старика-официанта. Что интересно, и того и другого деда звали Индра. Просто Индра, в честь многорукого тысячеглазого громовержца, бога богов небесной тверди. Два дяди Индры в дымчатых мягких пилотках глядели в полном молчании, как с гор в долину стекают облака. Если к ним выйдешь, они обернутся, посмотрят на тебя, не улыбнутся, не скажут ничего, только взглянут, но это уже много. Хоть три часа, хоть пять, будь уверен, и слова не проронят.

Лёня любил постоять-помолчать с ними на балконе. Позавтракает, выйдет из-за стола:

— Пойду, — скажет, — с мужиками покалякаю!