Прочитайте онлайн Небесные тихоходы | Глава 11. Дождь в Алморе

Читать книгу Небесные тихоходы
2012+930
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 11. Дождь в Алморе

Ночью мы проснулись от страшного грохота. Это был такой силы гром, о каком мы, жители умеренного климата, даже не имели понятия. Только новые громовые удары, бабахнувшие под окном, заглушали рокот и отголоски отдаленных раскатов. Вспышки молний, вдребезги раскалывающих небеса, ежеминутно превращали непроглядную ночь в ослепительный день.

Сверкнув, на мгновение возникали в разрывах туч цепи дальних северных гор, среди которых высилась сказочная гора Меру — центр всего мироздания, а чуть выше по звездной дороге (столь ярок был молний свет!), внезапно обозначился, в принципе, неразличимый для глаз грешника — райский тысячевратный град царя небесной тверди Индры.

Сам Индра-громовержец, восседая на огромном божествнном слоне, затеял в ту ночь сражение с демонами тьмы — ракшасами. На помощь ему в сияющей колеснице, запряженной сотней фиолетовых коней, с неслыханным шумом и громыханьем скакал повелитель ветров, бог бури Вайю. Следом поспешали их вестники и воины Маруты, раздающие дождь, ибо жуткий ливень обрушился на Алмору.

Мы сели на кровати, протерли глаза — не веря, что такое вообще возможно.

— Дождь, конечно, тут выразительный, — c уважением сказал Лёня.

И отправился в туалет.

А в нашем туалете жил таракан. Мы когда его увидели в первый раз, то хотели отправить к праотцам. Но потом передумали. Лёня сказал, что тут, в Индии, он проникся местной философией и предлагает к этому таракану, единственному в своем роде, отнестись с пониманием. Мы к нему по-доброму, и он к нам — по-доброму, сказал Лёня.

Он был совершенно один, этот таракан, мы его узнавали в лицо. Он не имел привычки шататься без всякого смысла, делать резкие движения, внезапно появляться и разбегаться в разные стороны. Наоборот, его всегда можно было застать в одном месте — под потолком на трубе. Сутками напролет он сидел, не шелохнувшись, иногда чуть-чуть шевеля усами, видимо, еще не окончательно плюнул на этот суетный мир и не ушел в нирвану. Мы нарекли его Модестом, что в переводе с греческого значит «скромный», и начали выказывать ему всяческое дружелюбие.

— Слушай, этот ураган столь сокрушителен, — рассказывал Лёня, вернувшись из туалета, — что даже Модест разволновался и, обеспокоенный, туда-сюда прошелся по трубе!..

Утром мы увидели громадные дождевые тучи, идущие с востока, темные, отягощенные влагой, именуемые в этих краях небесные коровы. Холмы заволокло, дождь лил как из ведра, до блеска отмывая утёсы и разбросанные по холмам валуны. В сером граните, нависшем у нас над окном, виднелась черная прожилка, а темная базальтовая скала от дождя становилась чернее и чернее.

Пруд с лилиями переполнился водой, обезьяны вскарабкались на деревья. Вороны так промокли, отяжелели, что не могли летать, и множество маленьких птичек нашло себе приют у нас под крышей. Квакали лягушки. Красная земля потемнела, и запах мокрой земли проникал во все углы.

Дом отсырел мгновенно: воздух, стены, пол, потолок, простыни, одеяла… Гигрометр на первом этаже показывал влажность сто процентов. С прошлого дождя мы так и не высушили ботинки, решили не выставлять их на балкон, побоялись, что украдут.

В Индии с ботинками какая-то негласная проблема. Хотя удобнее всего здесь шастать во вьетнамках, к ботинкам индийцы испытывают очень уважительное отношение. «Обутому в башмаки — вся земля кожей покрыта», — говорят индусы. Поэтому Лёня ни кроссовки, ни сандалии нигде не бросал без присмотра. Такой у него был могучий уральский страх остаться без обуви в незнакомой обстановке.

Под грохот вышедших из берегов ручьев, которые на глазах превращались в реки и водопады, мы застыли перед окном, объятые ужасом: а вдруг раньше времени начался период муссонных дождей? И теперь будет хлобыстать тут несколько месяцев? Начнутся наводнения, грязевые сели, размоет и без того не слишком крепкие на вид горные дороги, и мы никогда не сможем отсюда уехать, увидеть маму с папой, сына Серёню и нашего старого доброго английского сеттера Лакки…

Когда мы в тюрьму-то рвались, и разверзлись хляби небесные, просто был «грибной» дождик, по сравнению с этим ливнем! Он лил подряд уже часов тридцать, причем не так, как у нас, а шпарил прямыми параллельными струями, обрушивался каскадами!.. Вода из водостоков, падая с крыш домов, раскалывала тысячелетние камни.

Гималайский дождь, скажу я вам, это что-то чудовищное. Ясно, почему в индуизме боги первостатейной важности — боги ливня и бури. А все поговорки у них на эту тему — с «чёрным» юмором: «Женщина пошла топиться, да вернулась, испугавшись дождя», «Не поступил в школу, чтобы под дождь не попасть», и так далее.

В своих рассказах о ветрах, дождях, разливах рек и наводнениях древнегреческий географ Страбон так прямо и заявляет, что Александр Македонский, двинувши войска на Индию, наверняка бы ее завоевал, но вынужден был повернуть назад: ибо его воины смертельно страдали от ливней.

Под вечер мы просто одурели от этого барабанного боя, раскрыли зонты и отправились в город — попробовать позвонить домой, узнать, как там наши, хотя казалось уже недостижимым счастьем расслышать сквозь гром и дожди Алморы далекие родные голоса.

Телефонист весь вспотел, пока набирал московский номер, столь многозначный, что ему, видимо, чудилось, он звонит на Луну. И все равно чего-то не хватило, соединиться с Москвой не удалось. Мы целый час напрасно проторчали на почте.

— Этот дождь кончится когда-нибудь? — спросил Лёня у телефониста в чалме.

Вполне философски настроенный, тот ответил:

— Может быть, да. А может, нет.

С потолка на него давно капала вода. И несколько прозрачных струй с журчаньем падали на стол, подмачивая толстый, потрепанный жизнью справочник с телефонными номерами нашей планеты.

На улице неподвижно стояла стена дождя, такая плотная — за несколько шагов ничего не видать. Хорошо, мы знали уже этот город наизусть — до тупиков, до закоулков, до мельчайших солярных свастик на деревянных орнаментах старых домов и до отвесных скалистых окраин. Мы и сейчас могли бы с Лёней Тишковым по памяти нарисовать и написать подробный путеводитель по Алморе. Почти как в той истории, которую рассказал индийский просветленный Учитель Бхагван Шри Раджнеш.

Однажды царь попросил художника изобразить на стенах дворца Гималайские горы. Художник ответил:

— Мне нужно три года — пожить в Гималаях и ощутить Гималаи. Пока я не стану частицей гор — не смогу их нарисовать. Я должен раствориться в Гималаях.

Прошло три года, художник возвратился и расписал стену за три дня. Царь ахнул. Натуральные Гималайские горы меркли в сравнении с тем, что там было нарисовано.

— Я вижу тропинку, огибающую гору! — воскликнул восхищенный царь. — Куда она ведет?..

— Минуточку! — сказал художник. — Пойду посмотрю.

Он исчез в своем горном пейзаже и больше не вернулся.

Вот и нам тоже Алмора стала как родная, мы погрузились в ее средневековую атмосферу, ходили уже — со всеми здоровались и спрашивали: «How are you?» Мы прожили здесь счастливейшие минуты. Но в тот день, как говорят герои Киплинга, я не был человеком талисмана.

Онлайн библиотека litra.info

В кошмарном унынии, повесив нос, я шлепала по щиколотку в воде, вдруг остановилась и подняла голову. Из-за стеклянной двери со смехом смотрело родное и знакомое лицо, которое дома в Москве — с самым разным выражением — глядит на меня со стен моей комнаты.

У нас в семье у каждого свои кумиры. Сын Серёня развешивает повсюду Шварценеггера с выпученным глазом и металлической рукой из фильма «Терминатор». У Лёни нет кумиров, он против любых форм идолопоклонничества. А у меня — Бхагван Шри Раджнеш.

Да, сам Раджнеш возник передо мной за стеклом фотомагазинчика, «человек, наполненный божественностью», Ошо — «благословенный», «океанический», просветленный профессор философии, чьи книги я всегда читаю в трудную минуту и пою с благодарностью:

Раджнеш всегда живой, Раджнеш всегда со мной, — В горе, надежде и радости…

Ведь это к нему я всю жизнь рвалась в Индию, в его ашрам — город Пуну, где еще совсем недавно можно было увидеть его и услышать. Долго думала да гадала, как лучше добираться — на самолете или на корабле. Ой, я себя знаю, любые бы преодолела преграды, языковые барьеры, неодолимые пространства — горы, реки, овраги, долины и моря. Пешком бы с котомкой дошла…

Но я уже прочитала его историю о том, как один человек, десятки лет посвятивший поиску смысла жизни, решил отправиться к мудрецу. Тот жил в отдаленном и недоступном районе Гималаев и, поговаривали, знает, в чем кроется потаенная суть жизни. С нечеловеческим трудом, жуткими опасностями и приключениями паломник достиг высокогорной обители, вошел в хижину и увидел отшельника — тот пил чай в абсолютном покое и безмятежности.

Странник пал к ногам мудреца и задал свой наболевший вопрос:

— В чем смысл жизни?

Мудрец молчал, а его гость ждал, затаив дыхание.

— Жизнь, — проговорил наконец старик, — это текущая река.

— Что??? — вскричал наш калика перехожий в ужасном гневе. — Вы хотите сказать: годы напряженного духовного поиска, путь в Гималаи, который я преодолел исключительно благодаря моей безграничной вере в вашу мудрость, — и все это только для того, чтобы мне сказали, что жизнь — это текущая река???

Мудрец взглянул на него с величайшим удивлением и спросил:

— Вы считаете, что это не так?

…И все-таки надо было тогда тронуться в путь, не медлить, потому что теперь его больше нет с нами на Земле. Эх, посидеть бы с ним рядышком, посмотреть — как он двигается, как дышит, как улыбается, как говорит расположившимся у его ног ученикам:

— Посвятите жизнь прекрасному, не посвящайте ее отвратительному. У вас не так много времени, не так много энергии, чтобы растрачивать впустую такую маленькую жизнь. Столь малый источник энергии просто глупо тратить на злость, грусть, ненависть, ревность. Используйте его для любви, используйте его в творчестве, для дружбы, молитвы, для медитации. Чем выше вы идете, тем больше источников энергии станут доступны вам…

— Жизнь, — он им говорил, — это что-то невозможное. Ее не должно быть, но она есть. Это чудо, что есть мы, что существуют деревья, птицы. Миллионы и миллионы звезд — мертвы, миллионы и миллионы солнечных систем — мертвы. Только на планете Земля — такой маленькой, размером с пылинку, случилась жизнь. Теперь это самое счастливое место во всем мироздании…

— Не нужно никакого поклонения, никакой молитвы, — он говорил. — Но превратите обыденное в священное. Истинная молитва одна: все время чувствовать благодарность Существованию. Ведь оно предоставило вам такую возможность, о которой вы никогда не просили, ничем не заслужили, и все-таки получили ее…

— Празднование, — говорил Ошо, — вот моя жизненная позиция, и она не зависит от того, что приносит жизнь…

Жизнь принесла ему напоследок кучу разных невзгод. Ведь многие этих просветленных просто на дух не переносят. Человек просветленный, во-первых, непредсказуем. Он, как говорится, слишком много знает. Его нельзя подкупить или запугать. Он по-настоящему свободен и своей потрясающей свободой щедро одаривает всех, кого ни попадя.

— Когда кто-то готов стать учеником, — говорил Ошо, — это означает, что он готов начать великий поиск. Как я могу ему отказать?..

В Америке, в штате Орегон, фактически в пустыне, он открывает второй Международный медитационный центр, куда съезжаются тысячи учеников со всего мира. Они посадили там деревья, в пустыне расцвели розы. И каждый день, расположившись в своем знаменитом кресле, Раджнеш часами разговаривал с этими счастливцами о том о сём.

Благодаренье богу, они все записывали. Около семисот книг наговорил Ошо, одни названия чего стоят: «Жизнь. Любовь. Смех», «Медитация — искусство экстаза», «Книга тайн», «За пределами просветления», «От секса — к сверхсознанию»… Беседы о Гаутаме Будде, «Дхаммападе» и «Алмазной сутре»; о Бодхидхарме, Иисусе, Сократе… Пять томов об увлекательнейшей практике любви Шивы и Парвати из древнего тантрического трактата Вигьяна Бхайрава Тантра; о просветленных поэтах Кабире, Калиле Джебране, Калидасе, Рабиндранате Тагоре; о древних мастерах дзэн, суфиях, хасидах…

Он говорил о творчестве как о величайшем бунте, о природе ума, о памяти и воображении, смерти и бессмертии, об Абсолюте, о красоте бесформенного, неосязаемого, непостижимого — и я не знаю текстов более вдохновенных и вдохновляющих, наполненных грацией, молчанием, любовью и лучшим в мире смехом — смехом Раджнеша.

— Жизнь — это огромная космическая шутка! — не уставал он напоминать.

Он рассказывал не только притчи, но и анекдоты, брутальные, абсурдные, утонченные — дико смешные, при этом оставаясь серьезным.

Кто-то спросил:

— Возлюбленный мастер! Почему вы никогда не смеетесь, рассказывая анекдоты?

— Я их уже слышал, — ответил Раджнеш.

— Все, что вам нужно, — он им говорил, — это молчаливое путешествие в собственное существование. Я называю это медитацией, паломничеством в свое бытие. Я не даю вам никаких идеалов. Я учу вас двигаться от известного — в неизвестное. Живите интенсивно, страстно, потому что нет иного Бога, кроме жизни…

А между тем по какому-то нелепому обвинению в нарушении иммиграционного режима Раджнеша арестовывают, судят, штрафуют, изгоняют из страны… и дальше начинается сущая фантасмагория. Не успевает его самолет приземлиться в каком-нибудь государстве, как Раджнешу, чуть ли не у трапа самолета, именем властей отказывают в гостеприимстве. Двадцать одно государство не согласилось принять Раджнеша! В Россию он и вовсе не полетел, в те времена у нас ему даже не дали бы опуститься с небес. «Человеку, наполненному божественностью», явно намекали, что подобному существу больше нечего делать на Земле.

В один момент показалось, может, Греция, родина Сократа, позволит Раджнешу остановиться. Но Афины, как двадцать пять веков назад мудрейшего Сократа, обвинили Раджнеша в том, что он «угрожает морали общества».

Пройдет немного времени, и Раджнеш будет признан одним из тысячи величайших деятелей ХХ столетия. Вместе с Буддой, Неру и Ганди это имя войдет в десятку людей, изменивших судьбу Индии. А пока — в кольце вооруженных полицейских, которые сопровождали его обратно к самолету, Раджнеш с улыбкой обратился к толпе греческих журналистов.

— Что это за культура, — спросил он, — если спустя две тысячи лет ее может разрушить один человек с двухнедельной визой?

Он, как и Сократ, подшучивал над своими гонителями.

— Вы можете, конечно, доставить мне неприятности, — говорил им. — Но сделать меня несчастным — не в ваших силах!..

Из страны в страну, из аэропорта в аэропорт, от одних вооруженных людей к другим, из одной тюрьмы в другую, от отказа к отказу продолжалась эта странная Одиссея. Один человек перепугал целый Земной шар!!!

И все-таки те, кому он был дорог, в любой стране шли к нему, старались защитить, сидели у его ног, а он говорил:

— Человек — величайший эксперимент существования. Он рождается, чтобы стать абсолютно сознательным, но может упустить эту возможность. Жизнь — мистерия потрясающей красоты. Если вы можете наполнить свою жизнь поэзией и упускаете это, ответственны лишь вы, и никто другой.

— Грех, — он говорил им во время своего вынужденного кругосветного путешествия, — это когда вы не радуетесь жизни. — Оптимист, — объяснял он, — это человек, который подходит утром к окну и говорит: «Доброе утро, Господь!» А пессимист — тот, кто подходит к окну и говорит: «О Боже, это что, утро?»

Я рассказываю о том, как я застала живого Мастера на Земле и не увидела его своими глазами. Но больше всего я жалею о том, что не связала Раджнешу шапку! Главное, он так любил красивые вязаные шапки! А я, корифей в этом деле, связавшая добрую сотню шапок людям разной степени продвинутости, абсолютно просветленному Мастеру — не связала ни одной…

Кстати, кто-то обнаружил, что просветленные — по большей части лысые, и задал Раджнешу, который был лыс (видимо, еще и поэтому он любил вязаные шапочки), такой вопрос:

— А правда, — спросили его, — все просветленные лысые?

На что остроумный Раджнеш ответил:

— Это лысые распространяют такие слухи…

…Вода ручьем сбегала по стеклу, не только не затуманивая, наоборот, проясняя знакомые мне черты. Конечно, я толкнула дверь и вошла. С зонтов у нас мгновенно натекли две лужи, мокрая одежда прилипала к телу, а я стояла, счастливая, перед фотографией, и продавец магазинчика — с длинными волосами, в сером до полу улфие (одеяние, похожее на мешок), взглянул на меня вопросительно.

— Ошо! — сказала я.

— Да! — он разулыбался. — Это я снял его, когда жил у него в ашраме в Пуне.

— Мне хочется такую фотографию, — сказала я.

— Такой у меня больше нет, — он ответил. — Но я тебе дам другую. У меня очень много его фотографий. Я — личный фотограф Ошо.

Мы поглядели с ним друг на друга, как два далеко не чужих человека. И договорились назавтра встретиться — здесь, в магазине, сразу после открытия.

Совсем в другом настроении я вышла на улицу. Стемнело. Ветра не было, только ливень. Мы хотели вернуться в гостиницу, поесть что-нибудь и лечь спать. Ясно, что в такой обстановке Апокалипсиса никаких развлечений не предвиделось.

Но тут сквозь завесу дождя вспыхнули разноцветные огни, заиграла музыка, ударили барабаны, какие-то крики раздались, индийские песнопения… И мы с Лёней пошли на эти огни, на звуки песен, не понимая, что это вдруг такое началось.