Прочитайте онлайн Не прячьте ваши денежки | Глава 12

Читать книгу Не прячьте ваши денежки
2716+1598
  • Автор:

Глава 12

Дома я первым делом бросилась к телефону, включила автоответчик и услышала тревожный голос Селезнева:

— Варька, во что ты впуталась? Позвони мне, как только прослушаешь это сообщение. Я пока на работе.

— Позвонишь потом, по мобильному, — сказал Леша, который нервно переминался с ноги на ногу в дверях спальни. — Нам нельзя тут задерживаться.

— Ничего, я быстро, — пообещала я. — Выйди-ка на минутку.

— Не могу. Марк велел не спускать с тебя глаз.

— Леша! — послышался из коридора укоризненный голос Генриха. — Нельзя же понимать все так буквально!

— Можно, — отрезал Леша.

— Ты что же, собираешься наблюдать, как я буду переодеваться? Может, и в туалет со мной пойдешь?

Леша задумался.

— Не пойду, — выдал он после мучительно долгого молчания.

— Ну, тогда и тут нечего торчать. Разрешаю держать под наблюдением дверь.

Леша неохотно удалился. Я набрала рабочий номер Селезнева и попросила его к телефону.

— Ты дома? — спросил он, не называя меня по имени. — Я… занят. Через минуту перезвоню.

Я положила трубку и пошла собирать одежду. Минуты через две раздался звонок. Селезнев заговорил, не успела я произнести «алло».

— Варька, что у тебя случилось?

— Да, в общем, ничего особенного.

— Кому ты хочешь врать? Я все равно все узнаю! И кое-что уже знаю. Есть тут у нас один тип, Пружанов. Самодовольный, недалекий карьерист, не выношу его… Впрочем, он меня тоже. Встречаемся мы с ним сегодня в курилке, он мне и говорит: «Что, Селезнев, накрылось твое очередное звание? Стал персоной нон грата?» Идиот, не утерпел! Ему ведь наверняка было велено помалкивать. Я, естественно, обеспокоился, стал наводить справки. В конце концов дошел до меня слушок, будто Песич, то есть Петр Сергеевич, наш начальник, поручил Пружанову и еще одному парню, Тусепову, некое дело, особо подчеркнув, чтобы меня в него ни под каким видом не посвящали. Я немедленно двинул к начальству, изобразил смертельную обиду — ну, не совсем изобразил, обиделся-то и вправду, — просто слегка утрировал. Мне, говорю, когда писать заявление об уходе? Прямо сейчас, или вы сначала намерены провести служебное расследование? Песич от души обложил Пружанова матом, а потом не выдержал, раскололся. Тут, говорит, такое дело, Федя. Петровский из прокуратуры жаждет крови твоей Варвары. Больше я тебе ничего не имею права сказать, слово дал. Короче, говорит, ты тут не шустри, ребят наших не искушай и вообще сиди-ка лучше тихо, пока вся эта петрушка не закончится.

— А ты начальство не послушал?

— Не послушал. Заловил Тусепова — он у меня давно в должниках ходит — и попытался выдавить из него чистосердечное признание. Он и мялся, и жался, и прощения просил, но так и не открыл страшной тайны. Правда, кое-что все-таки сказал, и это кое-что мне очень не понравилось.

— Не пугай, заикой стану. Что он сказал?

— Дословно следующее: «Не злись, Федор, у меня приказ. Если я изложу тебе факты, с меня шкуру снимут. Могу только поделиться своими впечатлениями, и то по секрету и исключительно из дружеского к тебе расположения. Влипла твоя Варвара по самую макушку. Не знаю, за что Петровский так взъелся на девчонку, но, сдается мне, тут что-то личное». Так что ты мне лапшу-то на уши не вешай. Рассказывай, что натворила.

— Честное слово, ничего особенного! Просто оказалась в ненужном месте в ненужное время. А Петровский на меня еще с прошлого раза глаз положил, ты же помнишь. Как увидел снова мое имя в списке свидетелей, так аж заколдобился. Перелопатил базу данных, вытащил на свет божий мое криминальное прошлое и решил, что теперь-то я ему за все отвечу. А тут еще ты со своим неуместным враньем про невесту! Петровский быстренько подсчитал, сколько минут прошло между твоими оперативными подвигами в деле о самоубийстве и нашей, с позволения сказать, помолвкой, и в его подозрительной следовательской головенке зародилось нехорошая мысль: а что, если ты в свое время скрыл факт нашего знакомства и помог мне, убийце, уйти от правосудия, уничтожив улики? Так что прав твой Песич: сиди тихо и не высовывайся. На этот раз я выкарабкаюсь без твоей помощи.

— Ты сначала расскажи, в чем дело, а там посмотрим… — Не расскажу. Не дай бог, не утерпишь и сунешься в пекло! И мне не поможешь, и сам с работы вылетишь.

— Почему не помогу?

— Потому что Петровский не поверит ни единому доказательству, свидетельствующему в мою пользу, если оно будет обнаружено тобой, неужели непонятно? В общем, оставь это неблагодарное занятие Пружанову и занимайся своими делами.

— Сильно сомневаюсь, что Пружанов будет искать доказательства твоей невиновности. Он с удовольствием тебя потопит, лишь бы насолить мне.

— Вот видишь, как нехорошо врать коллегам, изобретая себе невест! Кстати, как там поживает Сандра?

— Спасибо, хорошо, — рассеянно ответил Селезнев и тут же спохватился: Ты это к чему?

— Да так, ни к чему. Передавай ей привет. Все, Дон, давай заканчивать! У меня, как ты понимаешь, нет времени точить лясы. Освобожусь — позвоню. Лет эдак через десять… — Стой, Варька! Не вешай трубку, подумай: вдруг я все-таки могу тебе чем-нибудь помочь?

— Конечно, можешь. Помолись за меня на сон грядущий.

— Все шутишь? — грустно сказал Селезнев. — Никогда еще не видел человека, который бы так веселился, когда запахнет жареным.

— И не увидишь. Это мое личное тавро. Не вешай нос! Вот разберусь с Петровским, и ты еще станешь майором.

— Да пошла ты к черту!

— Ты все перепутал. К черту должна посылать я, а тебе полагается пожелать мне ни пуха, ни пера.

— Ни пуха, ни пера! — послушно повторил Селезнев.

— Да пошел ты к черту!

* * *

По дороге в больницу мы заехали на рынок, чтобы купить Тамаре фруктов.

— Вот свинство! — сказала я, оглядывая прилавок, который ломился от персиков, груш, абрикосов, винограда и прочих чудес. — В июне — и такое изобилие. Раньше, бывало, и пучок редиски с трудом найдешь, а теперь выбирай тут, мучайся.

Мы набрали всего понемногу и уложили в машину два внушительных полиэтиленовых мешка.

— Генрих, — сказала я, покосившись в его сторону, когда мы тронулись с места, — ты плохо справляешься со своими обязанностями.

Генрих, в мрачной задумчивости теребивший нос, встрепенулся.

— А? Какие обязанности?

— Ну, должны же быть у тебя какие-то обязанности! Я веду расследование, Леша не спускает с меня глаз, а ты должен поддерживать наш боевой дух по-моему, так будет справедливо. Расскажи нам что-нибудь веселенькое.

— Ладно, — согласился Генрих и на минуту задумался. — Поскольку мы едем в больницу, я расскажу вам анекдот из жизни, который услышал от одного бывшего врача «скорой помощи», хорошего приятеля Машенькиного отца. Работа на станции «скорой помощи» очень тяжела; мало кто больше десяти лет выдерживает — либо увольняеися, либо спивается, либо зарабатывает инвалидность. Поэтому туда направляют самых молодых — тех, что только-только вылупились из ординатуры. Знакомый Машенькиного отца, Василий, по счастью, эту работу бросил. Он мужик с юмором, а в молодости вообще был мастер на всякие выдумки и стресс снимал по-своему.

Так вот, повадилась во время его дежурств звонить в «скорую» некая бабуся. Ничего страшного в ее немочах не было, но жила она одна, поговорить не с кем, пожаловаться на болячки — тоже. Участковый врач ее давно слушать перестал. Прибежит, отругает за вызов, черкнет рецепт и убежит. А то и вовсе не является. Вот бабушка и переключилась на «скорую». Что ни ночь — то вызов. Уж Василий ее и уговаривал, и стыдил, и объяснял, что, пока она его своим жизнеописанием донимает, кто-нибудь по соседству помрет, не дождавшись помощи. Ничто бабульку не берет, звонит каждую ночь — и все тут! В конце концов терпение Василия иссякло, и он придумал такую штуку. Раздобыл где-то балалайку, научился играть на ней незатейливую мелодию, а фельдшера своего снабдил губной гармошкой. Потом подумал еще и принес из дома деревянные ложки — для шофера. И вот бабуся вызвала «скорую» в очередной раз.

И они явились. Впереди — Василий с балалайкой в футляре, за ним фельдшер с губной гармошкой, а замыкает процессию шофер с ложками. Все серьезные, что твои дьячки на отпевании. Вошли. Сели перед бабусей рядком. Василий достал из футляра балалайку, трио с каменными лицами исполнило свой оригинальный музыкальный номер, поднялось и, ни слова не говоря, отправилось восвояси.

Бабуся сначала обалдела, потом опомнилась и снова бросилась к телефону. Звонит в «скорую». «Приезжала тут ко мне ваша бригада, — говорит, — так они мне даже давление не померили. Пришли втроем, расселись, один на балалайке бренчит, другой в дудку дует, третий ложками стучит. Потом подхватились все и уехали». Ну, дежурный на станции ее выслушал, записал все аккуратно в тетрадочку и отправил к бабусе другую бригаду. Психиатрическую.

— Генрих, что ты делаешь! — воскликнул Леша, видя, что машина вильнула в сторону. — Она же за рулем!

— Все, — всхлипунула я. — Все… уже… в порядке.

* * *

В маленькой больничной палате стояли четыре кровати. Четыре бледные женщины разом повернули головы к двери, когда я вошла.

— Варвара? — слабо улыбнулась Тамара. — Вот не ожидала! — И замолчала, переведя вопросительный взгляд куда-то за мою спину.

— Это Леша, мой друг, — представила я, не оборачиваясь. — Не удивляйся, у него мания преследования. Редкий случай, совершенно нетипичный. Обычно параноики боятся, что кто-то преследует их, а Леша страдает маниакальным желанием преследовать меня.

Леша смутился. Тамара робко хихикнула.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, — пробормотал Леша.

— Там, в коридоре, остался еще один мой друг, Генрих, — продолжала я. У него нет мании преследования, он просто присматривает за Лешей.

Тут даже Лешина невозмутимость дала трещину.

— Прекрати, Варька! — буркнул он сердито. — Как вы себя чувствуете? Это уже Тамаре.

— Лучше, — ответила она, пряча улыбку. — Послезавтра, наверное, уже выпишут.

— Тогда не знаю, как ты все это осилишь, — сказала я, покосившись на пакеты в Лешиной руке. — Леша, не стой как истукан, вручи выздоравливающей фрукты.

Что он и сделал с мрачной торжественностью. Тамара глянула на его физиономию и не выдержала, рассмеялась.

— Ой, извините! Ох, ну зачем это! Не нужно было! Спасибо, но мне ни за что столько не съесть.

— Остатки раздашь нуждающимся, — сказала я непререкаемым тоном. Знаешь, я хотела бы поговорить с тобой о Веронике. Она ведь так и не нашлась… Улыбка на ее лице мгновенно поблекла. В темных глазах мелькнуло мучительное воспоминание.

— Ужасно! А ты не пробовала связаться с Романом? Может быть, он что-нибудь знает?

«Значит, о смерти Романа ей ничего неизвестно. Или это притворство?»

— Я ездила к нему вчера. Вероники у него нет.

Тамара откинула одеяло и спустила ноги с кровати.

— Давайте-ка выйдем в коридор. Поговорим там.

— А тебе можно вставать?

— Да, конечно. Даже нужно, иначе совсем в инвалида превращусь.

Мы с Тамарой под ручку вышли из палаты. Леша дышал нам в затылок. У стены напротив двери стоял Генрих. Я представила их с Тамарой друг другу, после чего мы прошли в холл и расположились там в креслах.

— Понимаешь, — заговорила я. — В последние три недели мы с Вероникой почти не виделись. Я совсем замоталась с делами и даже не всегда находила время перезвонить, когда она оставляла сообщение. А ты встречалась с ней чуть ли не каждый день на репетициях. Вот я и подумала: может, она рассказала тебе или при тебе что-нибудь такое, что поможет ее найти.

Тамара медленно покачала головой.

— Нет, я ничего такого не припоминаю.

— Да я и не надеялась, что ты сразу вспомнишь. Просто расскажи подробно, как проходили последние репетиции. Глядишь, что-нибудь и всплывет. Вы репетировали в театре?

— Нет, у Вероники. В театре шел ремонт. Сурен очень нервничал, боялся, что рабочие не успеют закончить к премьере.

— А почему он так торопился с премьерой?

— Начинается сезон отпусков и гастролей, а до осени он бы не вытерпел. Он так давно мечтал о своем театре… Да и все мы сгорали от нетерпения. У нас были такие надежды! Вероника и Люся… — Она закрыла глаза рукой. — Обе светились от счастья… — Тамара, если вам тяжело об этом говорить… — начал было Генрих.

— Нет-нет! Тяжело молчать. — Она отняла ладонь от лица, и мы увидели, что веки у нее мокрые. — Когда молчишь, внутри все рвется от боли. Я потому сюда и попала, что сначала не могла говорить. Мне и доктор советует: не молчите, говорите все время, кричите, если нужно, но не держите это в себе. Хорошо, что вы пришли. Соседок по палате я уже замучила. Только не обращайте внимания на слезы. Плакать мне тоже полезно. Так о чем я? Да, Вероника. Знаете, я немного ревновала к ней Люсю. Они в последнее время практически не разлучались. На работе вместе, на репетициях вместе, выходные, и то вместе проводили. Секретничали, шептались о чем-то… Хотя, ясно о чем — о своих парнях. Я замужем, со мной шептаться неинтересно, поэтому иногда я чувствовала себя в их компании лишней. А ведь до знакомства с Вероникой Люся делилась со мной всем… Помню, как она переживала из-за Жени… — Люся давно с ним познакомилась?

— Примерно год назад. Он вел переговоры с иностранцами о поставках оборудования для своей фирмы, и ему потребовался переводчик с хорошим знанием шведского. А у Люси в институте шведский был основным языком. Она даже ездила на практику в Стокгольм. Вот кто-то и порекомендовал ее Евгению. У них завязался роман, но какой-то такой… неопределенный. Люся не могла понять, есть ли у них будущее. Иногда ей казалось, что Евгений вот-вот сделает ей предложение, а иногда… Ох! Вам же это совсем неинтересно.

— Ради бога, Тамара, рассказывай, как тебе проще.

— В общем, не так давно дело у них наконец-то сдвинулось с мертвой точки. А вскоре Вероника познакомилась с Ромой. Естественно, они с Люсей делились сердечными тайнами, и это сблизило их еще больше. А тут Сурен взял Веронику в студию, и получилось, что Люся и Вероника повсюду вместе.

— А до этого кто занимался в студии?

— Самой первой была Люся. Прошлой осенью Сурен признался ей, что закончил какие-то там режиссерские курсы и мечтает создать свою труппу. А мы с Люсей когда-то играли в институтском театре, о чем она рассказала Сурену. Тот обрадовался и предложил ей собрать желающих и организовать театр-студию. Поначалу дело у них не пошло. Желающие приходили и уходили. Кому быстро надоедало, у кого не получалось, у кого менялись обстоятельства. Люся звала меня, но до Нового года я была очень занята и не могла выкроить время. После Нового года все начало налаживаться. Собрался костяк, шесть человек — Сурен, Люся, я и еще две девушки и один парень. А в конце марта Люся уговорила Сурена принять Веронику.

— Знаешь, Тамара, в субботу я видела ее на сцене первый раз, и мне показалось, что она неважная актриса.

— Честно говоря, так оно и есть, но она была так увлечена! Сурен сам когда-то не смог поступить в театральный институт, поэтому к неумелым новичкам относится снисходительно. Он давал Веронике эпизодические роли, и ее промахи не слишком портили общее впечатление. Но потом все изменилось. Сурен узнал, что в одном доме на Бауманской дешево продают большое полуподвальное помещение. Он сразу загорелся идеей купить его под театр, но денег у него не хватало даже на четвертушку подвала. И Вероника дала ему недостающую сумму — двенадцать тысяч долларов.

— Сколько? — переспросила я, переглянувшись с Лешей и Генрихом.

Тамара повторила цифру.

«Ах ты, маленькая лгунья! — мысленно обратилась я к Веронике. — Значит, сектанты, выманившие десять штук, были плодом твоего воображения! Прошка-то, оказывается, не так уж далек от истины. Во всяком случае, притворяться ты действительно умеешь».

— Сурен купил помещение и взял в банке кредит на ремонт. Он, конечно, понимал, что его затея с театром может провалиться и с возвращением денег возникнут проблемы, но в крайнем случае банк бы просто отобрал у него подвал. Зато мы получили шанс превратиться из доморощенной студии в настоящий театр! Теперь нам нужна была хорошая пьеса, лучше всего — новая. Мы перебрали уйму вариантов, и все никак не могли ни на чем остановиться. Спорили, ругались и в конце концов отвергли все. Тогда Люся где-то раздобыла «Сеньоров»… — Она не говорила, кто автор?

— Нет, напустила таинственности. Автор, как она сказала, новичок, он очень боится провала и не хочет обнародовать свое авторство, пока не убедится, что пьесу приняли зрители. Но пьеса была хороша. Она всем нам сразу, с первого прочтения, понравилась. И тут разразился скандал. Вероника пожелала получить главную роль, и Люся ее поддержала. Сурен не мог отказать фактической владелице театра, я это понимала и не возражала. Но остальных ее амбиции возмутили. Конфликт, наверное, еще можно было бы как-нибудь уладить, но когда Вероника попросила отдать роль Карлоса Роману, который прежде и в студии-то никогда не появлялся, произошел взрыв. И все-таки Сурен не решился отказать Веронике, тогда трое наших актеров хлопнули дверью.

— Боже, страсти-то какие! — воскликнула я. — А Вероника ни разу не упоминала о скандале.

— Вы же в последнее время не общались, а это произошло совсем недавно. И потом, Веронике, наверное, не очень-то приятно вспоминать о конфликте, причиной которого была она.

— Наверное, — согласилась я. — Но я тебя перебила. Итак, Вероника выпросила себе роль Марии, а Роману — роль Карлоса, и ваши товарищи в знак протеста ушли из студии.

— Да. Рома тоже не блещет актерским талантом, зато внешне он — вылитый Карлос: высокий брюнет, красавчик с тонкими чертами лица. Да и по характеру, между нами говоря, роль ему подходит. Карлос по пьесе — глуповатый хвастунишка, скрывающий свою ординарную сущность за обволакивающими манерами дамского угодника.

— Удивительно точное описание Романа, — не удержалась я.

Тамара посмотрела на меня с неожиданным интересом.

— Похоже, ты ему не очень-то симпатизируешь, да, Варвара?

Я вспомнила тело с ножом в груди, неподвижно лежащее у моих ног, и мгновенно остыла.

— Да нет, я бы не сказала. Поначалу меня несколько нервировали его пируэты вокруг Вероники, но я быстро вспомнила, что вразумлять взрослых девиц по части их сердечных пристрастий — дело неблагодарное. Пусть сами разбираются. А помимо его заигрываний с Вероникой, других претензий к Роману у меня никогда не было.

Тамара кивнула.

— Я тебя понимаю. Мне тоже не понравилось бы, если бы за моей близкой подругой ухаживал некто подобный, но во всех остальных отношениях Рома кажется безобидным. И работать с ним довольно приятно. В отличие от Вероники, он реагирует на критику безболезненно, легко соглашается повторить ту или иную сцену, иногда по десять раз кряду. Правда, и после десяти раз результат, бывало, оставлял желать лучшего, но тут уж винить его сложно. По крайней мере, с ним не надо обращаться, как с фарфоровой вазой… — Это ты на Веронику намекаешь?

— Да. Она ужасно расстраивалась после любого замечания. Мы то и дело прерывались, чтобы ее утешить. Поэтому Сурену пришлось пойти на хитрость. Он останавливал репетицию и обрушивал гнев на кого-то еще, а к Веронике обращался как бы между прочим, мягко так, без нажима. Дескать, с твоей-то игрой все в порядке, но вот есть один маленький недочетик. И показывал ей, как надо. Наверное, не меньше ста раз прокрутил каждую сцену с доньей Марией. И с доном Карлосом тоже. Вот так и проходили наши репетиции. В конце концов Сурен все же добился от Вероники с Романом приличной игры и назначил день премьеры.

— Я бы не назвала игру Вероники и Романа приличной.

— Ну, в последний раз они действительно не блистали, но это, скорее всего, от волнения. Ведь они впервые играли в присутствии зрителей. Мы тоже нервничали, хоть и не новички. Сами понимаете, открытие театра, новая пьеса, через несколько дней премьера… Господи, неужели теперь ничего этого не будет!

Тамара снова спрятала лицо в ладонях. Я помолчала, потом осторожно дотронулась до ее плеча.

— Прости, что пристаю к тебе со своими проблемами. Тебе сейчас, конечно, не до этого. Вы с Людмилой были близкими подругами, да?

— Я любила ее, как сестру. Мы прожили в одной комнате три года и делились всем, начиная с одежды и кончая девичьими секретами. Правда, потом я вышла замуж, переехала к Саше, родила Настю, и мы с Люсей немного отдалились, но все равно и она, и я знали: случись что, и каждая из нас немедленно придет на помощь. А теперь… как же я буду без нее?

— У вас с Сашей нет других друзей?

Тамара покачала головой.

— У меня есть приятельницы: девушки с работы, бывшие соученицы, соседка Ася, с которой мы выгуливаем детей и подменяем друг друга, если кому-то нужно отлучиться. А у Саши — никого. Ты ведь видела его, Варвара. Он у меня стеснительный, замкнутый молчун. Ему бы целыми днями ковыряться в своих схемах, а общение с людьми для него — мyка.

— Как же вы с ним познакомились? Ты — филолог, он — технарь, к тому же еще и необщительный… На ее лице мелькнула улыбка.

— Чистая случайность. Мама вывезла его на Волгу отдыхать, и они сняли у нас комнату с верандой. Сначала Саша сразил мою маму, починив наш телевизор, от которого отказались все ремонтные конторы, а потом покорил и меня — трепетным и очень выразительным молчанием во время романтических прогулок по городу.

— Слушай, ты извини, что я обо всякой ерунде, но раз уж об этом зашла речь, не дашь ли ты мне Сашин рабочий телефон? Понимаешь, у меня монитор время от времени начинает мигать, возила его в мастерскую — без толку. А Саша у тебя, видно, настоящий умелец. Может, отвезу ему при случае эту штуковину.

— Зачем тебе тащить такую тяжесть? Давай я его попрошу, он сам к тебе подъедет.

— Нет, спасибо, я лучше сама. Ему сейчас и без меня забот хватает. И потом, у меня принцип: деловые отношения со знакомыми должны быть сугубо официальными, иначе возникает ненужная неловкость при оплате.

— Ну, как скажешь. — Тамара продиктовала телефон. — Фирма называется «XXI век». Это на Кутузовском проспекте, неподалеку от парка Победы. Ты предварительно позвони, Саша часто уезжает по вызовам.

— Ладно, спасибо. Мы тебя еще не утомили?

— Нет-нет, я рада, что могу поговорить. Но вам от моей болтовни, наверное, мало проку… Честно говоря, я ума не приложу, куда могла подеваться Вероника.

— Она не упоминала при тебе о каких-нибудь новых знакомствах?

— Нет. Наши разговоры в основном вертелись вокруг пьесы и будущего театра. Мы подшучивали друг над другом, мечтали, строили планы. Иногда вспоминали курьезные эпизоды на работе, особенно Люся, Сурен и Вероника — у них на курсах часто происходят забавные истории. Разок поговорили о политике, расспрашивали Веронику о жизни в Америке, вот, пожалуй, и все.

— Скажи, а в субботу, на последней репетиции, тебе ничего не показалось необычным? Может быть, кто-нибудь держался иначе, чем всегда, больше нервничал или был более молчалив?

— Я уже говорила: все мы нервничали больше обычного, поскольку впервые показывали пьесу публике, хотя и в такой камерной обстановке. Больше всех волновалась Люся, по крайней мере, вначале. Евгений обещал привести на спектакль свою сестру, и Люсе очень хотелось произвести на будущую родственницу хорошее впечатление — тем более, что она знала, как высоко Женя ценит мнение сестры. Она прямо места себе не находила до тех пор, пока не пришел Евгений и не сказал, что Лена задержится, а может, и вообще не сумеет вырваться. Вероника с Романом тоже сильно переживали, и тоже по вполне понятной причине — для них это вообще было первое публичное выступление. А в остальном ничего необычного не было. Ни зловещих взглядов, ни леденящих душу оскорблений, ни дурных предзнаменований. Я просто глазам своим не поверила, когда увидела Люсю… там, на полу… с этой штукой на шее… Я тактично подождала, пока Тамара справится со слезами, и, не обращая внимания на знаки, которые подавал мне Генрих, задала очередной вопрос:

— Тамара, ты, конечно, не могла не думать, кто это сделал. Я понимаю, что ответа у тебя, скорее всего, нет, но все же… К каким выводам ты пришла? Кто мог желать Людмиле смерти?

— Не знаю… Честно, не знаю. Да, я думала, но у меня получается какая-то чепуха… — Какая именно чепуха? Не бойся, скажи, мы не собираемся разглашать твое мнение, но нам очень важно знать, кого ты подозреваешь. В конце концов, ты знала Людмилу лучше, чем кто бы то ни было, а исчезновение Вероники, возможно, каким-то боком связано с убийством.

— Нет, я не могу вам сказать.

— Почему? Ты думаешь — это я?

— Ты?! — Тамара подняла голову и немедленно прекратила плакать. — Что за ерунда? Ты же видела Люсю от силы два раза в жизни!

— Три, — уточнила я.

— Ну три, какая разница! Судя по вашему поведению, никаких претензий друг к другу вы не имели. Да и Люся наверняка бы рассказала мне, если бы между вами черная кошка пробежала. Нет, ты — последняя, на кого бы я подумала… — Значит, Вероника?

Она медленно покачала головой.

— Нет. О Веронике, я, признаться, размышляла. Но главным образом потому, что она убежала. Других причин подозревать ее у меня нет. Они с Люсей не ссорились, это я знаю точно. От Люсиной смерти Вероника ничего не выгадывает ни в каком отношении. И потом, премьера… Я понимаю, для вас это звучит смешно, но видели бы вы, как загоралась Вероника, говоря о нашем театре! Она ни за какие блага не согласилась бы сделать что-либо такое, что поставило бы под вопрос существование театра или хотя бы скорую премьеру… Нет.

— Тогда почему ты не можешь поделиться со мной своими соображениями? Что тебе мешает, если, по-твоему, убийца — не я и не Вероника?

— Да нет у меня никаких соображений! Нет ни фактов, ни доказательств, ничего! Просто я перебрала всех, кто был в тот вечер у Вероники, и… — И остановилась на ком-то, действуя методом исключения?

— Да, примерно так.

— Кого же ты не смогла исключить? Сурена? Романа? Евгения?

— Евгения. — Тамара вздохнула. — Но предупреждаю: я не знаю о нем ничего порочащего. Просто он единственный, у кого с Люсей могли быть разногласия, которые она старалась скрыть. Я уже говорила, вначале их отношения складывались не совсем гладко, но Люся редко на него жаловалась. Иной раз я видела, что она переживает, а спрошу — хорохорится, не признается. Только когда уж совсем сникнет, из нее удавалось что-то вытянуть. А во всем остальном Люся была очень открытой. Про таких говорят: душа нараспашку. Я уверена, если бы у нее возник конфликт с кем угодно, кроме Евгения, она не стала бы таиться.

— Тогда расскажи о нем поподробнее, пожалуйста. Все, что тебе известно.

Тамара посмотрела на меня с сомнением.

— Но, Варвара, это смешно! Допустим, они и вправду поссорились, но ведь из-за этого не убивают… Я говорю глупости! Но это просто потому, что не знаю, на кого еще подумать.

— Слушай, я ведь не собираюсь обвинять Евгения в убийстве, основываясь на твоих смутных соображениях. Но кому повредит, если ты нам о нем расскажешь? Кто он по профессии, чем занимается, что за человек?

Тамара все еще колебалась.

— Не думаю, чтобы от моего рассказа был какой-то прок. Мы практически незнакомы. Все, что мне известно о Евгении, я знаю со слов Люси. А по ее мнению, он самый замечательный человек на свете. Такой, знаете, сильный, решительный, но при этом нежный и заботливый.

— Нежный и заботливый? — удивилась я. — Но, насколько я поняла, до недавнего времени он не особенно щадил ее чувства.

— Да, мне тоже так казалось, но Люся его оправдывала. По ее словам, Женя боялся серьезных отношений с женщинами из-за сестры. Они потеряли родителей, когда ему было семнадцать, а ей четырнадцать. Евгений заботился о девочке, как отец. Ушел из института, устроился на работу, чтобы дать ей возможность учиться, долгие годы был ее единственной опорой. Естественно, они очень привязаны друг к другу, и Евгений боялся, что появление другой женщины в его жизни разрушит эту связь. Представляете, в ту злополучную субботу Люся впервые должна была увидеть Елену.

— Сколько же лет его сестре?

— Двадцать восемь.

— По-моему, достаточно много, чтобы жить своей жизнью. Или она тоже избегает серьезных отношений с мужчинами из боязни потерять привязанность брата?

— Не знаю. Вообще-то она уже побывала замужем, но брак быстро распался возможно, по этой самой причине.

— Да уж! Я бы сказала, будущее желающих войти в эту семейку не особенно обнадеживающее. Пожалуй, Елене повезло, что она не пришла на вечеринку. Иначе я знаю, на кого в первую очередь упало бы подозрение. Но для Евгения мотив слабоват. Если он намеревался сохранить свою семью в первозданном виде, достаточно было просто порвать с Людмилой… Ой! — Последнее восклицание вырвалось у меня невольно, поскольку Генрих наступил мне на ногу. Я поймала его многозначительный взгляд, потом увидела напряженно застывшее лицо Тамары и догадалась, что в задумчивости перешла на привычный легкомысленный тон, недопустимый в беседе с женщиной, потерявшей близкую подругу и перенесшей сердечный приступ. Чтобы исправить положение, пришлось быстро (и довольно неуклюже) поменять тему:

— А каково финансовое положение Евгения? Не возникало ли у него в последнее время острой нужды в деньгах?

— Не думаю, — суховато ответила Тамара. — Евгений — человек состоятельный. Ему принадлежит оздоровительный комплекс «Отдых и здоровье». Знаете такие заведения для денежных мешков — с бассейном, саунами, тренажерными залами и салоном красоты? Хочешь — сгоняй жир в поте лица, хочешь — ложись на операционный стол и жди, когда этот жир откачают под наркозом.

— И дело процветает?

— Именно так. Во всяком случае, рассказы Люси были только восторженными.

Нет, непохоже, что мне удастся вернуть дружеское расположение Тамары. Ее голос теперь звучал так, словно она с трудом удерживалась от грубости. Не желая окончательно все испортить, я встала и начала прощаться. Генрих и Леша последовали моему примеру.

— Может быть, позвонить кому-нибудь из твоих друзей? — предприняла я последнюю попытку примирения. — Если врач советовал побольше разговаривать, тебе нужны собеседники.

Тамара немного смягчилась:

— У меня больше нет близких друзей. Так, добрые знакомые, не более того. Люсю никто из них не заменит.