Прочитайте онлайн Наваждение | Глава 37В которой Измайлов читает письмо Петра Николаевича, а Софи знакомится с художественными дарованиями Сони Щукиной

Читать книгу Наваждение
4018+13276
  • Автор:
  • Язык: ru

Глава 37

В которой Измайлов читает письмо Петра Николаевича, а Софи знакомится с художественными дарованиями Сони Щукиной

– Тетя Софи! Тетя Софи!

– Чего тебе, Стеша? – Софи сидела на солнечном пригорке над разливами и, отгоняя веткой мух, читала книгу.

Внизу Измайлов в одних подштанниках вместе с Людой, держа ее за руку, пытался зайти в воду. Люда вырывалась, поджимала ноги и визжала от страха и восторга. Карпуша наблюдал за всем этим издалека. Потом внезапно, молча, вздымая тучу брызг, со своего места бросался в воду и сразу же выскакивал обратно. Софи понимала, что это он так показывает Люде, что вода – вовсе не страшная. Люда, к сожалению, не понимала и только еще больше пугалась.

– Тетя Софи, а почему дядя Измайлов меня Стешенсоном называет? Я же – Стеша…

– Ну… ты когда-нибудь паровоз видела?

– Нет! Меня мама и Матвей каждый год обещают в Тавду свозить и по железной дороге проехать, но каждый раз обманывают. Все какие-то дела у них, дела…

– А помнишь, ты нам свою бочку показывала, в которой уголь под кастрюлей горел и она по деревянному желобу ехала?

– Ну конечно, это я на мамином прииске машину видела. А потом подумала, что ведь она и сама ехать может, а не только другое двигать…

– Стеша, ты, конечно, талант, и что-то с этим делать надо, – задумчиво сказала Софи. – Эта твоя бочка, она вообще-то и есть паровоз. А изобрел его как раз Стефенсон. Понимаешь теперь?

– Ага, понимаю! – обрадовалась Стеша. – Стефенсон-Стешенсон – получается рифма!

– Ага. А ты что – еще и стихи пишешь?

– Нет, стихи не пишу, – вздохнула Стеша. – У меня не получается. Стихи мама сочиняет и еще – Соня.

– Да? – удивилась Софи. – Соня пишет стихи? И что – и Вера до сих пор сочиняет?

– Угу, – подтвердила Стеша. – На разных языках. Папе Леке – на остякском. Папе Матвея – на русском. А еще кому-то – Соня говорила, по-французски…

– С ума сойти! – признала Софи.

Стеша сбежала с пригорка.

– Карпуша! – закричала она. – Карпуша, иди сюда! Сломай мне сейчас вот эту ветку! У меня сил не хватает!

Софи отложила книгу и внимательно наблюдала за детьми.

Мальчик, насторожено глядя, приблизился к девочке.

– Где? – отрывисто спросил он.

– Вот здесь, – указала пальчиком Стеша. – Я ее потом вон в ту дырку на дощечке вставлю, присоединю тот рычаг и…

«Крак!» Карпуша, не по возрасту жилистый и сильный, отломил толстую, гибкую ветку. Протянул Стеше.

– Пойдем туда со мной, – поманила его пальцем девочка.

– Нет.

– Не пойдешь? – удивилась Стеша. – Как же так? Ты же мне еще понадобишься, когда соединять надо… Ну ладно… А я думала, ты уже приручился…

Стеша направилась к своей очередной замысловатой конструкции. Карпуша, понурясь, плелся следом на некотором расстоянии. Стеша, по виду, не обращала на него никакого внимания.

Зато к Стешиному механизму уже подошли Измайлов и Люда. Измайлов что-то сказал Стеше, заспорил, потом растянулся на песке рядом с нею и начал увлеченно чертить палочкой на песке. Люда тоже взяла палочку и, присев, пыталась по-своему исправить чертеж. Карпуша поодаль залез на дерево, чтобы было лучше видно, и сверху наблюдал за всем происходящим.

– Вы знаете, Измайлов, вот я на вас смотрю, и вы меня просто бесконечно раздражаете! – сказала Софи, когда Измайлов оставил детей с корзиной пирогов и бутылкой молока и присоединился к ней (Карпуша мог есть вместе с детьми, но отчего-то отказывался принимать пищу в присутствии взрослых).

– То же мог бы сказать и о себе, но все-таки вместо этого осведомлюсь: чем именно я раздражаю вас на данный момент?

– Вы так здорово возитесь со всеми детьми, какие вам только попадутся, и как будто бы удовольствие от этого получаете…

– Но я действительно получаю от этого удовольствие! Что ж вы в том плохого увидали?

– А то, что это не рационально! – воскликнула Софи. – Коли вам это в удовольствие и детям в радость, то отчего у вас своих детей нету?

– Софья Павловна! – с грустной укоризной сказал Измайлов. – Вы ж знаете, что не всегда мы сами свою судьбу по своим желаниям определяем…

– Да-а?! – не шуточно удивилась Софи. – Не сами? А кто же за нас?… Кто это за вас, Измайлов, вашу судьбу определил, а? Чего-то я никого не вижу… и даже вообразить не могу…

– Если бы все у нас складывалось так, как мы желаем…

– А вот это уже совсем другое дело! Не передергивайте! – оборвала инженера Софи. – Я давно знаю: мир посылает нам не то, чего мы желаем (это было бы слишком просто и человека недостойно!), а то – на что мы осмеливаемся. Понимаете разницу?… Конечно, понимаете, вы же умны на свою беду, чего и спрашивать. Так вот, вы – вы, Измайлов, – при всей вашей любви к детям и умении с ними обходиться, просто – не осмелились! И наверное, уж и не осмелитесь никогда, если кто-то за вас не сделает…

– Что – сделает? – удивился Измайлов. – Детей? Я не понял. Вы про Господа Бога, что ли, говорите?

– Да причем тут Бог?! – раздраженно сказала Софи. – Просто вы трусите всегда в самый момент, и я волнуюсь…

– Ничего не понимаю! Объяснитесь, Софи! За что вы волнуетесь?… Что же касается детей, то мне, быть может, и близко к ним подходить нельзя… Вспомните Волчонка с Лисенком, когда они маленькие были… Вы же все знаете…

– Вот! – вскричала Софи. – Вот это то самое! Вы сначала ввязываетесь во что-то, а потом – трусите и убегаете. Волчонок, Лисенок, Зайчонок… Вы их в мир вывели, первым из нормальных взрослых людей увидели в них не зверенышей, а – личности. Они под вашим влиянием прошли инициацию, как у дикарей, знаете? Читали? Ну вот. Они же и были дикарями, по сути. А с вами – превратились в людей, это у вас талант такой, хоть вот и на Карпушу взглянуть… А потом… Да объясните вы мне: какого черта вам понадобилось лезть в петлю едва ли не у них на глазах?! Что бы вам было в лес не уйти? Еще куда-нибудь?

– Я не знаю… Я не помню теперь… – растерянно сказал Измайлов. – Я не думал…

– Вы не помните! Думать надо было! А помните ли, чем у дикарей обряд инициации заканчивается? Тоже подзабыли? Так я вам скажу: чтобы окончательно стать мужчиной, мальчик должен пойти и убить какого-нибудь опасного зверя. А в некоторых племенах, особенно кровожадных – принести старейшинам голову врага! Ни на какие мысли это вас не наводит? «Звериная троица» не может убивать животных – у них с ними залог побратимства, о чем и имена говорят. По примеру матери они с тайгой – едины. И врагов у них никаких особых не было. Зато был – у вас. Тот, из-за которого вы, как они понимали, едва жизни не лишились. То, что вы в петлю от собственной трусости и ощущения тупика полезли, – этого им в их годы не понять было никак. Вот они, ничтоже сумняшеся, и принесли в жертву своему взрослению вашего врага, этого несчастного провокатора Гаврилова, решив тем самым сразу две задачи. А уже потом, взрослея и дальше очеловечиваясь, врастая помаленьку в теперешнюю, конца 19 века культуру, постепенно понимали, что именно они совершили… И как они теперь, внутри, сами себя чувствуют и понимают, мне об этом даже и думать-то страшно… Анна была еще слишком маленькой и, кажется, они вдвоем сумели ее как-то от всего этого ужаса охранить. У Лисенка есть ее музыка… Весь груз, как я понимаю, сейчас несет на себе Юрий, Волчонок… И чем ему можно помочь, даже вообразить не могу…

– Софи! – сдавленным голосом сказал Измайлов. – Вы во всем правы. И все правильно разложили. Я бы сам так четко не смог, наверное. Но… но зачем вы сейчас все это мне говорите? Чего вы от меня хотите теперь? Чтобы я в церкви покаялся? Пошел и утопился? Не подходил больше к Карпуше, из страха, что он тоже что-нибудь такое… Что?

– Зачем говорю… – задумчиво промолвила Софи, снова взяла на колени отложенную было книгу, раскрыла ее и достала толстый конверт, вложенный между страниц. – Вот, я письмо из Петербурга от мужа получила. Не желаете ль прочесть?

– Прочесть письмо вашего мужа? К вам?! – переспросил Измайлов. Повороты Софьиного воображения уже едва ли не привычно изумляли его. – Разумеется, нет! Не хочу!

– Зря, – сказала Софи. – Я вслух не люблю читать. А до вас касается…

– Письмо Петра Николаевича… касается до меня?

– Да прочтите вы и не кривляйтесь, как институтка! – вконец обозлилась Софи и всунула в руки Андрея Андреевича два сложенных, исписанных мелким и красивым подчерком листка.

Потом демонстративно отвернулась и раскрыла книгу. Вспомнила, как она сама читала это письмо и усмехнулась, мимолетно посочувствовав недотепистому (как она его считала) инженеру.

Июля 16 числа, 1899 г. от Р. Х., С-Петербург

Здравствуй, родная моя!

Как там у вас в Сибири? Не соскучилась ли еще по родным местам и не думаешь ли возвращаться? Как поживают твои многочисленные персонажи и главный герой Андрей Андреевич Измайлов? То, что он тебя не пристукнул еще по дороге туда, считаю твоей и своей большой удачей. Теперь, я думаю, ему на свободе полегче. Передавай ему привет, если вы еще промежду собой разговариваете.

У нас, слава Богу, все здоровы. Даже Джонни летом поздоровел, посвежел, расстался со всеми своими болячками, и теперь весьма бодро ковыляет по садам и лужайкам, предваряемый Констанцией и Эсмеральдой, с попугаем на плече и котом в арьергарде. Сия комическая композиция уже стала для всех привычной, а беззлобный и дружелюбный нрав Джонни, как ты и предсказывала, снискал ему вполне заслуженную приязнь и среди прислуги, и среди деревенских жителей. Теперь его уже вовсе не пугаются и не сторонятся, а напротив, зовут к себе на двор, угощают и его, и зверье. По твоей просьбе я предупредил крестьян, что у Джонни слабый желудок, и лучше бы его вне дома не кормить, но они, кажется, к тому не прислушались. Во всяком случае, вернувшись с прогулок, все, включая кота и попугая, обедать отказываются регулярно.

Павлуша в своем репертуаре, ворчит, читает, осваивает вместе с Марией Симеоновной какую-то новую сельскохозяйственную машину, по возможности третирует Джонни и Милочку, обвиняя их в глупости, никчемности, излишней эмоциональности и нерациональной трате драгоценного времени. Что было бы, с его точки зрения, рациональным проведением времени для Джонни я, право, даже и вообразить не могу. Впрочем, иногда, будучи в хорошем настроении, он с ним даже занимается, и недавно с обоюдной гордостью они демонстрировали мне, что Джонни выучил едва ли не две трети букв алфавита, и может теперь прочесть свое имя и сам сложить из кубиков слово «Мила». Я, разумеется, бурно радовался.

Милочка, вдохновленная твоими, по видимости, рассказами (а может быть, и понуканиями брата), организовала в усадьбе летнюю школу для крестьянских девочек, и теперь каждый вечер по два часа (целый день все, даже самые маленькие, крестьянские дети заняты в хозяйстве) обучает шестерых премилых краснощеких крошек от семи до десяти лет чтению и письму на грифельной доске. Какие у них успехи, я поинтересоваться не удосужился, но из забавного можно отметить тот факт, что эту же «вечернюю школу» прилежно посещает наша кухарка Агафья, которой вдруг отчего-то приспичило на пятом десятке обучиться читать газеты. В плату за учение она обучает всех семерых девочек плести мережки. Образцы, которые изготавливает Милочка, я видал – очень красиво, похоже на зимние узоры на окнах или осенние паутины.

Милочкиным же попечением пополнился и наш зверинец: в сточной канаве за деревней она подобрала утонувшего котенка, сделала ему искусственное дыхание и поселила на кухне; в сарае живет выпавший из гнезда вороненок (надеюсь, что его скоро отпустят на волю – Милочка и Джонни ходят с постоянно расклеванными пальцами, а я все время опасаюсь за глаза); и еще откуда-то появился непонятной породы песик на трех лапках, вполне, впрочем, ласковый, тихий и дружелюбный. Теперь «домашние» звери – Кришна, Радха и обе левретки – бдительно стерегут вход в наши покои и не пускают туда «кухонных» – котенка и трехногого песика. Слуги с интересом наблюдают за этой войной и ратуют за «своих». Джонни и Милочка пытаются всех помирить, в результате оказываются искусанными, исклеванными и исцарапанными. Павлуша советует сдать Джонни вместе с его питомцами в зверинец и обещает его там навещать и приносить гостинцы. Милочка бросается на брата с кулаками, а Джонни уже очень нешуточно интересуется тем, кто такие «троглодиты», и не был ли один из них его папой. Придется, видимо, сводить его в зверинец или в цирк и показать шимпанзе, чтобы ребенок не думал, что «троглодит» – это он сам и есть.

Об Ирен, к сожалению, никаких вестей по-прежнему нет. Костя Ряжский, если верить его словам, развил бешеную деятельность, и даже нанял каких-то платных агентов для ее розыска. Но пока все безуспешно. Я пытался через Густава Карловича задействовать-таки полицию, но старик чего-то темнит, и вообще на удивление мало бывает в своей усадьбе, так как зачастил в город. Розы завязывают бутоны и цветут без него, что, в общем-то, странно. Я, между тем, попробовал сделать такую штуку, про которую прочел в одном английском романе: дал в трех газетах объявления, из которых можно понять, что мы ищем Ирен Домогатскую, и призываем ее откликнуться через газету же. Если она отчего-то прячется и боится объявиться, то, может быть, хоть через газету узнаем, что она жива. Хотя, если честно, Софи, то мне почему-то кажется, что ее уже нет в Петербурге. Ну где, у кого и, главное, зачем она может скрываться?! Если же ее прячут насильно, то опять же – кто и зачем?

Вот новость, которая тебя наверняка позабавит: твоя сестрица Аннет написала роман. Он называется «Увядание розы» и скоро уж должен выйти в издательстве Алмазова. Я просил, умолял, льстил и унижался, но почитать рукопись мне так и не дали. Честно сказать, боюсь даже думать о содержимом. Наталья Андреевна, между тем, гордится и всем рассказывает. Так что, учти, писателей в семье прибыло.

И наконец. Откладывать далее уже нельзя. Потому сейчас соберусь с силами и напишу все как есть.

Твоя подруга Элен Головнина, минуя благословение своего духовника, подала в Святейший Синод прошение о разводе со своим мужем, Василием Головниным. В прошении, разумеется, было отказано. Когда же Элен официально спросили о причине желаемого развода… –

в этом месте Софи, когда читала письмо, испуганно зажмурилась и отложила листок. Ей было нестерпимо страшно читать дальше. Ведь она знала то, что делало ситуацию попросту кошмарной: Элен Головнина никогда не умела врать.

Софи знала также, что Элен не уверена в чувствах Измайлова, и никогда, ни в каких своих самостоятельных действиях не станет упоминать его имени и даже намека не подаст на его существование. Проще всего ей было бы сослаться на супружеские измены Васечки (тем более, что и истина от этого не очень бы пострадала), но кодекс чести Элен…

С трудом взяв себя в руки, Софи снова опустила глаза к строчкам письма.

– …о причине желаемого развода, Элен с непроницаемым лицом сообщила, что Василий не удовлетворяет ее в постели.

– Господи, спаси! – Софи вскочила, выронила листок и закрыла лицо ладонями. Это было даже еще абсурднее и страшнее, чем ей ожидалось.

– …Сказать, что после этого разразился скандал, как ты сама понимаешь, значит – не сказать ничего. Если бы речь шла о ком угодно, но не об Элен Головниной, все это было бы лишь еще одной, но крайне пикантной светской сплетней. Но Элен… Это было просто падение устоев, катастрофа, и весь «свет» именно так это и воспринял…

Я, разумеется, сразу же, как услышал, приехал в Петербург, и предложил ей свое гостеприимство в Люблино, хотя Мария Симеоновна квохтала и пузырилась по поводу всемерного и всепроникающего падения нравов почти неделю.

Элен поблагодарила и отказалась. Если я правильно понимаю, она сейчас живет в родительском имении. Мальчики, разумеется, остались с отцом. Старший публично осуждает мать. Младший – плачет и чахнет. Василий Головнин ходит гоголем, но, само собой, уничтожен свалившимся на него неожиданным несчастьем и позором. Что делается с самой Элен – не могу даже вообразить. Когда я ее видел, она была мила, пухла и привлекательна как всегда. Ни в чем очевидно не раскаивалась и ни о чем не жалела. После такого безумного кульбита я, наконец, понял, что вас связывало, и что питало вашу дружбу с Элен все эти годы. Просто в Элен это было не так заметно…

После сего безумства писать, право, больше и не о чем.

Надеюсь уже скоро тебя обнять.

Остаюсь всегда твой Петр Безбородко

Софи с любопытством смотрела на дочитавшего письмо Измайлова.

От этого откровенного любопытства его тошнило и хотелось дать ей пощечину.

– Я должен был быть там, с ней, – мертвым голосом произнес инженер.

– Вы, Измайлов, удивительный все-таки человек, – заметила Софи. – Вы за жизнь были всем, везде и фактически делали все, что только и должен делать мужчина. Но только все это – либо не на том месте, либо не в том обществе, либо не ко времени. И всегда – категорически невпопад…

Чтобы не ударить ее, Измайлов резко поднялся и пошел напрямик через лес.

Софи подняла оброненные им листки, сложила их в конверт, конверт убрала в книгу и позвала детей.

– А куда дядя Измайлов убежал? – спросила Стеша. – Ему что, плохо стало?

– Ага, – согласилась Софи. – У него живот заболел. Понимаешь?

– Понимаю, – кивнула Стеша. – Понос. У меня тоже бывает.

– Вам правда нравится, Софья Павловна? – Соня даже побледнела от волнения. Бледность шла ей, делала ее простенькое личико тоньше и интересней.

– Гм-м… Да! Вот это вот с утками очень нравится, – Софи ткнула пальцем в картинку, на которой была изображена утиная семья, выбирающаяся из пожелтелых, осенних камышей. Где-то вдали, над горизонтом скапливались тучи, но вода перед камышами была еще тихой, светлой и прозрачной. Только расходились круги от бьющей крыльями мамы-утки… – Да, именно это. Если бы ты могла мне это подарить, я бы заказала у Варвары рамку и повесила у дочери в комнате. Я уверена, она была бы просто в восторге от этой картины…

– Конечно, я подарю вам… – тихо сказала Соня. – Вы это, наверное, специально говорите, чтобы меня утешить…

– А с чего это мне тебя утешать? – с ноткой возмущения спросила Софи. – Что с тобой такого стряслось?

– Я не том смысле, что стряслось, – робко улыбнулась Соня. – В другом. Знаете, как крестьяне говорят: «мне это видеть или слышать – утешно». Вот и вы хотели, чтобы мне тоже утешно стало…

– Ага! – сказала Софи. – Ты слова слышать можешь. Это хорошо… Стеша говорила, и стихи пишешь. Так?

– Так, – кивнула Соня, и краска снова отлила от ее щек и подбородка.

– Покажи! – тут же потребовала Софи. – Меня стесняться не надо. Я сама романы пишу, ты знаешь. И муж у меня поэт, так что – насмотрелась. Потому мне стихи показать, вроде как болячки – доктору.

Соня, не поднимая головы, подошла к полке, сняла оттуда книгу, перелистнула ее, вынула сложенный вдвое листок, протянула Софи.

Подчерк у Сони был крупный, но четкий и красивый.

Любовь моя – дикая кошка,Живет в камышах, на Разливах,Ловит птичек, рыбешкуИщет в мелких заливах.Луна – цыганское солнцеТенями отметила шкуру.Четыре черных полоскиИ пять грязновато-бурых.Весной, когда смолкнут вопли,Ершистых котов у разлива,Пушистая дикая кошкаСтроит гнездо терпеливо.В беззвездные хмарные ночиСводит от голода брюхо,Но колыбельную песню,Кошка мурлычет глухо:Четыре пушистых котенкаУснули, прижавшись лбамиК самой надежной защите –К своей полосатой маме.….А в ночь дождей метеорныхОсенью, в час печали,Четыре подросших котенкаШагнут к камышовым плавням.В их жизни все будет просто,В их жизни все будет мудро –Четыре черных полоскиИ пять грязновато бурых.Уйдут и не оглянутсяВысохшими слезами…Любовь моя – дикая кошка,Их провожает глазами…

Прочитав стихотворение, Софи некоторое время молчала. Потом сказала голосом, чуть более глухим и низким, чем обычно:

– Я, видишь ли, детей не люблю. Но у меня есть подруга, аристократка из аристократок, и вкус у нее, поверь, безупречный во всех отношениях. Вся столица это признает. Так вот она над этим твоим стихом слезами не раз умоется…

– Это комплимент, я понимаю. Спасибо, – тихо сказала Соня.

– Ни черта ты не понимаешь! – крикнула Софи. Соня испуганно вздрогнула и отшатнулась. – Ты! Дикая кошка! Я знаю, – Софи понизила голос и даже подпустила в него мягкости. – Тебе теперь надо из влажного зеленого грота девичества, где спокойно и прохладно, и вода журчит, и мягкие листики, выйти на яркий безжалостный свет. И неизвестно еще, что там станет. Это нелегко, кто бы стал спорить… Но либо ты это сделаешь, либо – засохнешь, превратишься в мумию самой себя. Потом, может, тебя в той пещерке археологи найдут, плоскую такую, коричневую…

Соня нерешительно улыбнулась.

– Решай теперь! – серьезно и почти мрачно сказала Софи, глядя на девушку своими неправдоподобными глазами. – Матвей – благородный и довольно сильный юноша, но кое в чем его самого нужно поддерживать. Если почувствуешь, что не сможешь, отойди в сторону…

– Я решу сама! – в летних полутенях комнаты блеклые Сонины глазки вдруг антрацитово блеснули. – Я и Матвей…

– Правильно, – одобрила Софи. – Только не тяни, девочка. Только не тяните оба…