Прочитайте онлайн Начало династии | ЖЕНИХ ДЛЯ АББАТИСЫ

Читать книгу Начало династии
5018+499
  • Автор:
  • Перевёл: В. В. Симакова
  • Язык: ru
Поделиться

ЖЕНИХ ДЛЯ АББАТИСЫ

Вто самое время, когда Элинор вынашивала своего ребенка во дворце, а Розамунд — в Вудстоке, Генрих обсуждал с Беккетом вопрос помолвки своего сына Генриха с маленькой принцессой Франции.

— Не знаю, как ты найдешь французского короля и как он тебя встретит. Ты, видимо, слышал, королева была его женой и рассталась с ним, чтобы выйти замуж за меня.

— Мне это хорошо известно, сир.

— И вот сложилось забавное положение: мой сын Генрих, который также сын королевы, становится женихом дочери Людовика от второго брака! Разве это не курьезно, как ты думаешь?

— Я думаю, это серьезно, милорд, поскольку укрепляется союз с Францией, а в данный момент для вас это как нельзя кстати.

— Так же думаю и я. До их свадьбы еще далеко. Сыну три года. Принцессе Маргарите только год. Но это не мешает их помолвке, как помешало бы исполнению брачных отношений. Ведь мы не собираемся пока их укладывать в одну постель. Бедняжки невинные! Уж таков удел королевских детей. Скажи спасибо, что ты не королевского рода, канцлер, а то женили бы тебя еще в колыбели, а это могло быть тебе не по вкусу.

— Мне никогда не хотелось супружеских уз, сир.

— Да, странный ты человек, Беккет. Ты равнодушен к женщинам, и такому человеку, как я, очень к ним неравнодушному, тебя никак не понять. Тебе неведомо, чего ты лишаешься. Это такое, что никогда не приедается. Единственное, что в этой игре хочется время от времени поменять, это партнера.

— Ее величеству такое признание лучше не слышать.

— Верно, Беккет. С ее величеством следует быть осторожным. Даже мне.

— Королева привыкла повелевать.

— И в этом ты прав. Наша совместная жизнь это хорошо показала. Поэтому я старался сделать так, чтобы она или ждала ребенка, или уже имела его на руках. Это лучший способ отбить у женщины охоту править.

— Это нельзя делать без конца.

— То же твердит и королева. Она говорила, когда этот родится, она должна сделать перерыв.

— Это необходимо для ее здоровья.

— Должен тебе сказать, что вскоре еще один мой ребенок будет рожден другой женщиной.

— Мне больно это слышать, сир.

Король расхохотался и хлопнул Беккета по плечу.

— Но ты же прекрасно знаешь, что король без наследника — это несчастье для нации.

— Я хорошо знаю, что королю следует иметь законных детей.

— Мой дед считал, что королю следует иметь как брачных, так и внебрачных детей, и в королевских семьях это правило принимают.

— Это правило нельзя считать безгрешным, сир.

— Слушай, Беккет, ты, кажется, хочешь упрекнуть меня. Это я не потерплю. Слышишь?

— Отчетливо, сир.

— Смотри, если заденешь меня, разжалую.

— Меня можно разжаловать, коли будет угодно вашему величеству, а я буду молиться, чтобы у вас был такой же верный слуга, как я.

— Не бойся, Томас. Я знаю твою верность и потому терплю твои нотации. Только смотри, не переусердствуй. Помни!

— Я не забуду, милорд.

— Ты видел мою прекрасную Розамунд. Ну не красавица ли она, Беккет! А в положении она стала еще милей. Просто удивительно, что мои чувства к ней не остыли. Я люблю эту девочку, Беккет. Что молчишь? Стоишь с надутым выражением. Томас Беккет, ты смеешь меня осуждать? Ты что, мой смотритель?

— Я ваш канцлер, милорд.

— Можешь им перестать быть… коль пожелаю. Запомни это, Беккет. А если ты думаешь сказать мне, чтобы я бросил Розамунд, я рассержусь, а ты знаешь, каков я в гневе, Томас.

— Хорошо знаю, сир.

— Тогда мне лучше под руку не попадаться.

— Вы совершенно правы, милорд.

— Значит, не стоит меня доводить до этого. Я поселю ее в Вудстоке, где для нее строится маленький домик. Он будет в лесном лабиринте… секрет которого буду знать один я. Что скажешь на это?

— План достоин вашего величества.

Король сощурился и рассмеялся опять.

— Ты нравишься мне, Томас. Ты упрям, не одобряешь меня, осуждаешь, но нравишься мне. Я почему-то выделил тебя и сделал своим другом.

— Я также ваш канцлер, сир. Мы еще поговорим о миссии во Францию?

* * *

В этой миссии Томас показал себя во всем великолепии. Королевский пурпур и золотые украшения, столь любимые им, могли быть введены в действие совершенно спокойно, ибо это делалось во славу Англии. Не ехать же ему во Францию нищим. В этой поездке демонстрировались блеск и мощь Англии.

Миссию сопровождал отряд стражи, несколько сановников, составляющих часть посольства, двести всадников личного дома канцлера, а также лакеи и прочая дворцовая челядь. Беккет вез с собой собак, охотничьих птиц и двенадцать вьючных лошадей с кормом для них, а на спине каждой сидела длиннохвостая обезьяна. За процессией тянулись повозки с гардеробом посольства и подарками для французского двора. За ними еще несколько больших телег. На одной была устроена домашняя церковь канцлера, на другой оборудована его спальня и еще одна с кухонными принадлежностями, чтобы посольство могло удобно остановиться в любом месте.

Эта величественная, нигде и никогда невиданная кавалькада прошествовала по Франции, всюду собирая толпы людей.

— И что же это за человек, король Английский? — дивились пораженные французы. — Видно, богаче нет его на целом свете, если канцлер, слуга короля, едет в такой роскоши.

О приезде канцлера доложили Людовику, рассказав о его невиданно пышной свите. Король решил не уступать ни в чем и дал всем купцам такой приказ: когда посольство прибудет в Париж, что бы англичане ни пожелали, они все получат в подарок. Французы принимают их как щедрые хозяева, и гости должны все иметь совершенно бесплатно.

Томас усмотрел в этом жесте французского короля особый умысел и, чтобы не быть связанным подарками, могущими помешать исполнению миссии, все необходимое потихоньку посылал покупать за деньги. Вместе с тем он согласился поселиться в главном соборе города, где повелел накрывать роскошный обеденный стол, к которому приглашал всякого, кто приходил его навестить.

Перед лицом такого экстравагантного поведения французам никак не хотелось тянуться за англичанами в гостеприимстве, элегантности и великодушии. Оставалось только перещеголять их в любезностях. И Людовик встретил Томаса с большим почетом. У него и в мыслях не было отказать в руке своей дочери сыну короля, направившего для сватовства такое посольство. Поначалу он испытывал некоторую неловкость. Его Маргарите всего только год. Бедное, невинное дитя, еще не знает, что ей уготовано! А уготовано то, что совсем скоро она отправится к английскому двору, где будет воспитываться как невеста Генриха, который, если ничего плохого не произойдет, станет королем Англии, а Маргарита королевой.

Людовик все еще помнил свою страстную Элинор. Ему казалось, он никогда не сможет забыть того счастья и того горя, которые принесла в его жизнь Элинор. И вот наступило время — сын Элинор от другого мужчины обручается с его дочерью от другой женщины… Такая вот получилась необычная история! Но с женщинами, подобными Элинор, чего только не бывает… Интересно, вспоминает ли Элинор о нем? Спрашивать об этом у английского канцлера, конечно, не станешь. Но эти мимолетные мысли быстро исчезли под натиском раздумий о предстоящем обручении дочери короля Людовика. Он согласился с мнением своих министров, что этот союз будет на благо обеих стран. Он даст народу мир — то, что народу нужно больше всего на свете.

Великолепный английский канцлер пришелся Франции по душе. Людовик против брака не возражал. Даже приветствовал его. Томас остался доволен — ответственная миссия увенчалась полным успехом.

* * *

Пока Томас улаживал столь важное государственное дело Англии с Францией, Генрих отправился в Вудсток и сразу поехал к Розамунд Клиффорд в миниатюрный дворец, втайне построенный неподалеку от королевского. Он не мог нарадоваться домиком любовницы и называл его Замок Розамунд. Генрих в любой момент мог без труда и совершенно незаметно проникнуть к ней. Для этого нужно пройти хитрый лабиринт, секрет которого знали только они двое да слуги Розамунд, чем он страшно втайне гордился и даже своему канцлеру этот секрет не открывал. Томасу совершенно чуждо наслаждение от обладания женщиной, что Генриху было непонятно, непонятным людям он доверять полностью не мог. Порой король подозревал, что Томас скрытно занимался тем, чем другие любили похвастать, и мечтал как-нибудь его на этом поймать. Вот было бы забавно! А как было бы здорово устроить похождение к женщинам вместе с Томасом, мечтал Генрих. Общество Томаса король ценил выше всех остальных. Тем более что Томас в отличие от него самого любил все необычное, а Генрих в этом отношении был слишком прост, даже королевские регалии не носил. Больше того, однажды на пасхальном богослужении вдруг снял с себя корону, возложил ее на алтарь и заявил во всеуслышание, что больше ее не наденет.

— Вот она — символ верховной власти. Хранись она здесь или на моей голове, она все равно остается таким символом. А насчет меня не заблуждайтесь! Я — король. Им сделала меня не корона. Я ваш король от рождения и, сидя на троне, лучше всего послужу своей стране хорошими законами и защитой ее от посягательства врагов своей сильной рукой и мудрой головой, а корона мне только мешает думать и действовать.

Таков этот человек, обычного роста, с обветренными руками, в коротком, не связывающем движения камзоле, человек неуемной энергии, страшный в гневе — чистое воплощение королевского величия. И говорит он правду. Чтобы предстать королем Англии, корона вовсе ему не нужна. Одного взгляда на него достаточно, чтобы понять, кто он.

А все же в Вудстоке король появлялся украдкой, соблюдая осторожность. Себя в душе он уверял, что этим он щадит нежную Розамунд, ограждая ее от неприятностей. Ему хотелось, чтоб она оставалась такой, какая она есть, чистая и невинная, — полная противоположность Элинор. Вероятно, он немного побаивался королеву, хотя и не признавался себе в этом. И не мудрено. Элинор женщина опытная и хитрая: кто знает, что она могла придумать ему в отместку. Из-за Элинор он и держит втайне свою связь с Розамунд.

Розамунд кормила лебедей на пруду возле своего маленького дворца. Она поднялась и радостно вскрикнула, его увидев. Беременность делала ее еще очаровательней. Она дышала покоем материнства.

Генрих взял ее руки и поцеловал.

— Моя роза рада видеть своего короля?

Розамунд закивала с таким видом, будто радость от встречи с ним ей не выразить словами.

Немного смущаясь, Генрих игриво потрогал ее живот.

— Мальчик?

— Растет себе потихоньку. А если это девочка? Вы не рассердитесь?

— Нет-нет, я прощу ее, если возьмет десятую долю красоты и очарования своей мамы.

Обнявшись, они пошли в дом. Тут Генрих останется на ночь. Здесь он просто Генрих. Идиллия простого человека. Однако он вовсе не заблуждался, будто рожден для такой жизни. Свое королевство он ни на что не променяет, но иногда и ему хотелось побыть одному под ласковым взором любимой женщины. Порой он испытывал желание привести сюда Томаса и рассказать ему о своих чувствах. Но сам же себе возражал — нет, лучше не надо. Даже Томасу. Никто не должен знать, что делает с ним невинная девочка.

У Розамунд скоро роды, ей надо обеспечить хороший уход.

— Когда вернусь из Франции, приду посмотреть на ребенка.

Розамунд пугалась всякой его поездки за море. Ей мерещились опасности, и она просила короля быть осторожнее. Он подсмеивался над ней, но ласково. Как король может быть осторожным?

— Это мирная поездка. Мне надо поговорить с Людовиком насчет женитьбы моего сына на его дочери. Согласие на это он дал. Мой славный канцлер получил его, а мне надо закрепить этот союз и привезти сюда принцессу, чтобы воспитывать ее здесь как будущую жену моего сына.

— Бедное дитя! Бедная мать!

— Ах, Розамунд, скажи спасибо, что ты не королева-мать. Пойми, насколько ты будешь счастливее со своей крошкой в этом милом маленьком дворце, покойно ожидая своего господина и повелителя. А я тебе обещаю, что он будет приходить к тебе, как только представится такая возможность, а ребенок, которого ты носишь, получит большие почести и никогда не пожалеет, насколько это будет от меня зависеть, о том дне, когда королю повстречалась самая прекрасная на свете роза.

Генрих оставил ее вполне довольной своим уделом; единственное, что ее тревожило, это опасности, подстерегающие короля за морем. Какое чудо — беззаветная любовь этой девочки, ничего себе не требующей, никаких почестей — может быть, одному ребенку только, а для себя ровным счетом ничего! Она даже молится не за себя, а лишь за него и за ребенка.

«Вот если бы она была моей женой, — думал он. — Не было бы человека счастливее меня».

* * *

Но женой была Элинор, а с ней все иначе. Перед отплытием во Францию Генрих узнал, что Элинор снова беременна и сопровождать его не сможет.

— Я тебе говорю, — шумела Элинор, — больше этого не будет. Как только вышла за тебя, я рожаю одного за другим.

— Вы хорошо наполняете детскую короля, ваше величество, — возразил Генрих. — Сколько на свете королев, которые молятся и ходят на богомолье, чтобы родить хотя бы одного-единственного сына. У вас их уже двое, а то, что я любезно посеял в вас, может снова оказаться сыном. Только подумать! Трое сыновей в детской!

— Это не считая твоего ублюдка.

— Жефруа? Как он там?

— Он меня совершенно не интересует.

— Ты, оказывается, ревнива.

Элинор не ответила. Она ему никогда не простит этого внебрачного ребенка. Когда она была в него так влюблена, все время думала о нем, он развлекался с женщинами сомнительного поведения, а одной до того увлекся, что поместил ее ребенка в королевскую детскую.

— Как бы я хотела поехать с тобой за море.

— Тебе нравится еще мое общество? Я польщен.

— Нет, хочу увидеть мою дорогую и прекрасную Аквитанию.

— Чтобы посидеть в саду в окружении певцов, которые воспевают твою красоту и притворяются, будто в тебя влюблены?

— Зачем им притворяться?

— Потому что ты уж совсем не молода, а вынашивание детей женщин никак не украшает, только прибавляет им лет. Они лукавят, возвеличивая тебя как «королеву любви». И знаешь, почему? Только потому, что ты королева Англии.

— Все, на этом закончено. Когда родится этот, я снова уеду в Аквитанию.

Генрих насмешливо кивнул, а сам тем временем мыслями был уже далеко, со своей милой Розамунд.

Вскоре он уехал во Францию.

* * *

Генрих получил письмо от матери. Она просила его приехать в Нант, где ждала его вместе с братом Жефруа.

Матильда была рада вновь увидеть любимого сына. Обняв его, она чуть отстранилась и стала рассматривать Генриха.

— Как дела в Англии?

— Хорошо. Все дела я поручил очень надежному человеку. У меня лучший в мире канцлер. Да и Элинор не новичок в управлении государством.

— У тебя хорошая жена.

— Она очень утомляет, — поморщился Генрих.

Матильда не удивилась. Уж ей-то хорошо известно, как утомительна может быть женщина: сама грешна этим.

— Я позвала тебя приехать из-за Жефруа.

— Опять он! Снова плетет заговор?

— Жефруа больше никогда не будет плести против тебя заговоры.

— В это трудно поверить.

— Да, сын мой. Твой брат безнадежно болен. Я думаю, ему уж не подняться с постели.

— Жефруа… да он же совсем молод!

— Смерть не щадит никого, ни старого, ни молодого. Тебе надо побеспокоиться, чтобы с его смертью ничего не потерять.

— С его смертью! Да что ты говоришь!

— Увидишь сам. Хотела тебя подготовить.

Матильда провела сына в комнату, где лежал брат.

— Жефруа, сын мой, твой брат приехал.

— Король Англии… — слабо улыбнулся Жефруа.

— Это я, — сказал Генрих. Он припал на колено возле кровати и всмотрелся в лицо брата. — Что с тобой, Жефруа?

— Пришел мой конец. Недолго я пожил, как видишь…

— Не надо, ты поправишься.

— Это приказ?

— Считай, что приказ.

— Ты всегда хочешь всеми нами командовать. Но смертью, брат, не покомандуешь.

— Вздор все это. Ты поправишься.

— Не думаю. Так что правь Англией и вместе с ней Анжу, которая должна быть моей.

— Я тебе заплатил за нее, ты забыл?

— Я не забыл о твоем обещании пенсиона. Но не помню, чтобы что-то получил.

— До королевского кошелька много охотников.

— Знаю, знаю. Не о том сейчас речь.

— У тебя есть Бретань. Ты получил ее моей милостью.

— За что должен сказать тебе спасибо. Разве не обязаны собаки чувствовать себя благодарными за объедки, перепадающие им с богатого стола?

— Само собой, только я не богатый стол, а ты не собака.

— Конечно, Англии и Нормандии мало… что еще тебе надобно, братец? Теперь очередь Бретани, не так ли?

— Жефруа, давай по-хорошему.

Больной улыбнулся и протянул брату руку.

— Никогда не следует ссориться с умирающим. Не бойся, братец, я больше не буду докучать тебе упреками. Я всегда гордился тобой. Ты любимчик у нашей матери. Она любит только тебя. Чтобы заслужить такую любовь, надо обладать какими-то особыми свойствами. — Он улыбнулся. — Ты помнишь, как она ненавидела отца?

Генрих опустил голову.

— А отец уже в могиле, — продолжал Жефруа. — Скоро за ним последую и я. А ты иди дальше к своей славе, Генрих. Спасибо тебе, что ты пришел к моему смертному ложу. Или ты пришел за Бретанью?

Генрих посмотрел на брата с сожалением. Ему вспомнилось, как они играли в детстве; но мысли о Бретани не покидали его. Что надо сделать? Норманнские герцоги всегда зарились на эту провинцию. Надо будет переговорить об этом с Людовиком, когда они встретятся.

Жефруа он об этом не стал говорить. Как мог пытался его утешить. Поговорили немного о детстве, но из-за бесконечных ссор родителей эти годы счастливыми не назовешь.

Жарким июльским днем Жефруа скончался. Глядя в мертвое лицо брата, Генриху не верилось, что это смерть. На глазах навернулись слезы, он сожалел, что они не были друзьями.

Тут же пришло известие, что на Нант движется Конан Бретонский, сын смещенного герцога Бретани. Генрих немедленно занялся сбором войска. Подняв полки вассалов, он оставил их отражать нападение, а сам поспешил в Париж, чтобы добиться от Людовика согласия на то, чтобы Бретань отошла к нему.

Людовик встретил Генриха с самыми большими почестями. На встрече присутствовала королева Констанца. Ей хотелось посмотреть на человека, женатого на первой супруге короля. Он показался ей смельчаком, немного грубоватым, но человеком большой силы, и она сразу поняла, что это полная противоположность ее Людовику. В отличие от Томаса Беккета Генрих прибыл в Париж без торжественных шествий и показной пышности. Большую и лучшую часть своего войска он оставил защищать Бретань, а потом королю Англии и герцогу Нормандии, правителю большей территории, чем владения французского короля, вовсе не требуется заявлять о том, что и так все знают.

И вот Людовик и Генрих присматриваются друг к другу. Шесть лет назад Элинор сделала свой выбор и вышла за Генриха. Людовик оправился после этого унижения, и теперь у него новая королева; что касается Генриха, то страсть его к Элинор умирает, и обоюдная неприязнь монархов притупилась. Но близкими друзьями им никогда не стать. Слишком они разные во всем. Людовик, чтобы сделать гостю приятное, устроил торжественное богослужение. А Генрих предпочел бы посмотреть, как живет простой народ, как работают законы этой страны; ему хотелось бы познакомиться с прекрасными женщинами Франции… Но он приехал по делу, и оно должно быть улажено.

Начались переговоры. Людовик обещал поддержать Генриха в вопросе о Бретани; в приданое маленькой Маргарите он даст спорную землю Вексан, что на границе Нормандии и Иль-де-Франс. Это несомненно упрочит безопасность Нормандии. Все прошло вполне благополучно, и, когда Генрих покидал Париж, с ним везли маленькую Маргариту, которая будет теперь воспитываться в Англии как его собственная дочь.

В Бретани обстановка сложилась еще лучше. Когда Конан Бретонский столкнулся с войском герцога Норманнского и короля Английского, он изменил свое решение и вместо сражения предложил заключить с Генрихом мир. Тот предусмотрительно согласился и даже пошел навстречу, пообещав Конану титул герцога Бретонского при условии, что он становится вассалом герцога Норманнского и короля Английского. Конан согласился с этим и на принародной церемонии поклялся всю жизнь служить Генриху.

Между тем Генрих получил из Англии два сообщения.

Жена родила сына. Его назвали в честь покойных брата Жефруа и отца Генриха Джефри — на английский манер. Генрих печально улыбнулся. Теперь в детской будет два Джефри-Жефруа. Он представил, как теперь старшего будут называть Жефруа Незаконный. Это все проделки Элинор. Зачем еще она выбрала такое имя, как только не досадить ему!

Второе известие пришло от Розамунд, тоже родившей ему сына. Того назвали Уильям. Это порадовало Генриха. Ему не терпелось повидать своих новых сыновей, но больше всего — Розамунд.

* * *

Не успел Генрих покинуть Францию, как пришло известие еще об одной смерти, достаточно сильно его расстроившей. И дело было не в скончавшемся человеке лично, а в том, что его кончина имела политическое значение, потому что покойный был сыном короля Стефана. Генрих кое-чем ему обязан: тот, будь он с честолюбием, мог заявить свои претензии на английский трон, что было бы вполне резонно, поскольку оставался единственным законным сыном покойного короля. Но Уильям оказался не честолюбивым и не имел ни малейшего желания собирать войско для войны против Плантагенета. Более того, у него хватило ума понять, что английский народ принял Генриха как законного наследника и в случае чего встал бы на его сторону.

Так что Уильям уступил трон Генриху, а сам довольствовался титулом графа Булоньского, унаследованным по материнской линии, против чего ни у кого никаких возражений не было. Но ввиду связи с королевским троном Булонь считалась вассальным графством английской короны. При жизни Уильяма положение в Булони для Генриха было благоприятным: никаких претензий у графа к королю не было, и беспокойства он не доставлял, но с его смертью возникла необходимость предпринять срочные меры, чтобы все так там и оставалось, и сохранить Булонь как английского вассала.

Воевать Генриху не хотелось, зачем? И он сразу же придумал, как это дело можно уладить другим способом. У Стефана была дочь Мария, еще в юности посвятившая себя Богу и бывшая ныне настоятельницей женского монастыря в Ромзи.

Генрих действовал быстро. Он велел ей немедленно приехать к нему в Нормандию. Перепуганная настоятельница стала возражать прибывшему в Ромзи посланнику короля. На это ей было сказано, что неповиновение приказу короля означает измену. Чем это чревато, она знала хорошо: король в таких случаях поступал беспощадно, монастырь разорялся, монахинь разгоняли, а она еще дочь покойного короля, так что ее положение совсем незавидное. Она знала, что брат Уильям, который только что умер, затем и покинул Англию, что счел неразумным, будучи единственным законным сыном покойного короля, оставаться в стране, где на трон вступил другой король.

Встревоженная аббатиса отправилась в Нормандию. Король при встрече сказал ей, что она должна безотлагательно приготовиться к свадьбе, у него есть для нее жених.

— Какой жених! — в ужасе воскликнула аббатиса. — Я пострижена в монашество! Я настоятельница монастыря в Ромзи!

— Вы были, — отрезал король. — Больше таковой не являетесь.

— Но ведь я приняла обет! Никто, кроме папы, не может снять его с меня.

— Оставьте это мне.

— Боюсь, милорд…

— Нечего бояться! — рявкнул Генрих. — Приказываю вам выйти замуж.

— Да за кого? Кто захочет жениться на мне?

— На вас, мадам, хочет жениться мой кузен Мэтью, которому я сказал, что он это должен сделать. Он хорошо знает, что значит ослушаться меня.

— Но… чего ради? Я в годах…

— Вы в годах повиноваться своему королю. Выйдя замуж, вы получаете Булонь, а Мэтью становится графом Булоньским.

Аббатиса поняла, в чем дело. Генрих опасается, что после смерти Уильяма кто-то мог захватить Булонь. Он хотел сохранить ее для короны.

— Я должна обратиться к папе.

Генрих сощурился, и лицо его раскраснелось.

— Не думайте, что у меня нет влияния на него.

От Генриха аббатиса Мария кинулась к Томасу Беккету, который сопровождал короля. Когда она рассказала ему о случившемся, тот пришел в ужас. Король, зная, как Томас отнесется к этому, ничего ему не сказал.

— Папа поддержит вас, — утешил он Марию. — Вы же приняли обет. Его нельзя отбросить просто так, ради прихоти короля.

— Что мне делать?

— Вы сказали, что обратитесь к папе. Вы должны это немедленно сделать.

— Вы поможете мне, милорд?

— Я тут же отошлю папе ваше обращение.

* * * Узнав о вмешательстве Беккета, король пришел в ярость. Он вбежал к канцлеру с пунцовым лицом и глазами, налитыми кровью, а его торчащие рыжие волосы и вовсе делали его похожим на свирепого льва.

— Итак, господин канцлер, вы решили взять корону себе! Значит, теперь вы правитель Англии и Нормандии?

Томас воспринял это спокойно.

— Это дело аббатисы вас так разгневало, милорд?

— Разгневало? Я в такой ярости, скажу тебе, что сам схвачу раскаленное железо и выжгу тебе наглые глаза!

— Вы казните меня, даже не выслушав,

— Я же король, Беккет.

— Я хорошо это знаю, милорд.

— И ты не боишься моего гнева?

— Я боюсь только неправого дела.

— Значит, ты хочешь рассудить нас, а? Ты, Томас Беккет, купеческий сынок, хочешь быть судьей короля!

— Им может быть только Господь, милорд.

— Брось ты свою святость! Ну, Томас, моему терпению пришел конец! Ты же просто человек, а изображаешь из себя святого. Ну, я доберусь до тебя! Ох уж доберусь! Если тебе мила жизнь, отзови свое письмо папе насчет дочери Стефана.

— Это была ее воля, милорд, я только послал ее просьбу папе.

— Знаю. Здесь только одна воля — воля короля.

— Есть власть высшая.

— Ты кому служишь, папе… или своему королю?

— Правому делу, милорд.

Король умерил гнев. Ему самому странно, но сердиться долго на Томаса он не мог.

— Не валяй дурака, Томас. Ты что, хочешь, чтобы я потерял Булонь?

— Если Господу будет угодно.

— Хватит разговоров о Господе! Я ни разу не слышал, чтобы Господь выступил против моего деда или прадеда.

— Не сомневаюсь, что они много раз просили Его поддержки.

— Поддержки — да, но они не сидели и не ждали, пока он завоюет для них новые земли. Иначе бы им пришлось ждать очень долго. А мне что делать? Что, если земля попадет в руки неумелого правителя? Нет, Томас, ты канцлер, а не священник. О рясе забудь. Путем этой женитьбы я без труда сохраню за собой Булонь. Я избегаю нового конфликта и войны лишь тем, что какая-то монашка снимает с себя обет и выйдет замуж.

— Это грех.

— Это решено.

— Вы не правы, милорд.

— Напиши папе еще раз. Скажи ему, что леди согласна на замужество. Убеди Рим не препятствовать этому браку.

— Я не могу этого сделать, милорд.

Лицо короля налилось кровью. Он шагнул к Томасу и замахнулся. Томас стоял недвижимо. Какое-то мгновение казалось, что сейчас Генрих налетит на канцлера и разорвет его в клочья или кликнет стражу взять его. Глаза короля побелели от ярости. Глянув в спокойные глаза Томаса, он схватил скамейку и швырнул ее в стену.

— Перечить мне! — заорал король. — Мне перечит тот, кого я считал другом! Сговорились у меня за спиной! Ну погоди, увидишь у меня!

Томас стоял и молчал. Тут король с воплем кинулся наземь, схватил горсть тростника, расстеленного на полу, и стал в ярости грызть.

Томас вышел, оставив короля валяющимся на полу.

Он раз или два видел такую сцену, когда Генрих в ярости терял над собой всякий контроль, но гнев короля никогда еще не обращался на лично него.

Томас не знал, чем все это закончится.

* * *

От папы Александра пришло ответное послание. Он получил письма касательно аббатисы и от короля, и от канцлера. Они поставили папу перед трудным выбором. Его избрали совсем недавно, и оппозиция его возведению на папский престол еще существовала. Поскольку эта оппозиция пользовалась поддержкой императора Священной Римской империи Барбароссы, то его положение продолжало оставаться неустойчивым. Поэтому Александр побоялся пойти против Генриха Плантагенета, и не только потому, что это король Англии, но и потому, что он становится самым могущественным правителем в Европе. А тут еще конфликт канцлера, который совершенно прав, с хозяином, который не прав; если папа откажет ему в желаемом, это может сильно разозлить английского короля.

Исходя из этих соображений, папа даровал разрешение на снятие обета.

Получив такой ответ, довольный король развеселился. Первым делом он послал за Томасом Беккетом.

— Хо-хо! — встретил он вошедшего канцлера. — Что пишет тебе твой друг папа, Томас?

— Ответа нет, милорд. Видимо, еще надо подождать.

— Мне-то ждать не приходится. Папа оказался умным, Томас. Более того, он умнее моего канцлера. Я получил его разрешение.

Генрих возликовал, увидев, как побледнел Томас.

— Не может быть.

— На, взгляни.

— Но…

Генрих по-дружески хлопнул Томаса по плечу.

— Разве могло быть иначе? Он же в трудном положении. Так что учись, Томас, у него. Если не научишься, можешь сильно задеть того, кто вправе лишить тебя головы. Знаешь, порой бывает лучше служить ему, а не правому делу, как ты выражаешься. О, ты, кажется, не согласен? Ты странный чудак, но тем больше мне нравишься. Стало быть, разрешение получено, наша скромная аббатиса очень скоро окажется в супружеской постели, а Булонь остается моей.

Томас хранил молчание, а король продолжал:

— Ну, Томас, жду аплодисментов. Кто кого, а?

Томас не отвечал.

— Так, и что я теперь должен сделать с канцлером, посмевшим меня ослушаться? Могу бросить в темницу. Могу выжечь глаза. Не знаю, что будет тебе хуже. Страшно и то, и другое. Навсегда лишиться света, никогда не видеть зеленых полей. Ах Томас, Томас, ну какой же ты дурак, что ослушался своего короля.

— Я в вашей воле.

— Я могу послать тебя на казнь, наблюдать за ней и получить удовольствие. Но кажется, сделав это, я потом не найду себе места. Лучше друзей сохранять. Ты — мой, Томас, я знаю это и знаю, что служишь ты верно до конца одному Господу, правде или справедливости… зови это как хочешь. Ты нравишься мне, Томас. Знай. Если ты мне друг, я тебе друг тоже.

После этого король взял Томаса под руку, и так вместе они вышли.

* * *

Их дружба стала еще крепче.

После возвращения в Англию большую часть времени они проводили вместе, общество канцлера Генрих находит несравненно полезнее всех остальных. А трещина в отношениях с Элинор становится все шире. Она не могла ему простить пребывания в детской незаконного сына Жефруа, а Генрих, разжигая в ней злобу и ревность, дразнил ее подчеркнутым к нему вниманием. Сложные взаимоотношения привели к тому, что он все чаще стал искать успокоения в домашнем уюте Вудстока. Любовь к Розамунд не убывала. Очевидно, это объяснялось ее нетребовательностью. Она неизменно оставалась нежной и любящей, всегда прекрасной. У нее уже есть маленький сын, и она снова забеременела. Редко какому королю выпадало такое счастье домашнего уюта, каким одаривала его Розамунд, а кроме того, Генриху нравилась тайна ее существования; никто, кроме прислуги Розамунд, не знал о посещениях короля, а те хорошо понимали, что им грозит, если секрет раскроется по их вине.

Король счастлив. В королевстве относительный мир и покой. Внимания, конечно, ослаблять нельзя, от этого королю не уйти. Но пока он мог спокойно посидеть в Англии и насладиться обществом своего лучшего друга Томаса Беккета. Иногда он спрашивал себя: почему он так полюбил этого человека? Более несхожих людей трудно вообразить. Даже внешне они сильно отличались друг от друга. Томас — высок и элегантен, король — коренаст и небрежно одет. Привычка Томаса хорошо одеваться смешила Генриха и служила постоянным поводом для шуток короля. И все же почему всемогущий король, который мог избрать себе в компаньоны самых благородных из благороднейших, предпочитал общество одного этого чудака? Томас на пятнадцать лет старше. Старик по сравнению с ним! Все, во что Томас свято верил, — Генрих отрицал; король говорил «да» — Томас продолжал твердить «нет»; король мог выходить из себя, а Томас оставался спокоен и не уступал. Несмотря на аскетическую внешность и религиозную углубленность, Томас обожал роскошь, и это очень забавляло Генриха. Томас также может быть очень веселым. Король обожал шутливые проделки над другом, и Томас ему платил тем же. Порой король хохотал до слез, даже если шутка случалась над ним самим. Никто при дворе не мог позабавить короля, как это умел делать Томас Беккет.

Они по-прежнему проводили вместе почти все время. Когда король отправлялся на прогулки верхом, канцлер ехал рядом. Иногда они вдвоем гуляли инкогнито, заходили в таверну, толковали с народом. Темноволосого высокого джентльмена с тонкими белыми руками и его молодого веснушчатого компаньона-крепыша с крепкими обветренными руками опознать не мог никто. Какая смешная пара, скорее всего думали окружающие, глядя на них, и мало кто знал, что это король со своим канцлером.

Для короля не было большего удовольствия, как в чем-то взять верх над канцлером, и он часто вспоминал ту булоньскую женитьбу аббатисы.

Холодный зимний день. Они с канцлером ехали по лондонской улице, насквозь продуваемой морозным восточным ветром, Генрих озорно поглядывал на друга. Томас с трудом переносил холод. В такую погоду он надевал на себя вдвое больше одежды и против обыкновения требовал от повара жареного мяса и цыпленка. Жидкая кровь, говорил на это король; куда ему до крепких ветвей древа Плантагенетов! Изящные руки Томаса спрятаны в элегантные, но теплые перчатки, а руки короля даже под этим пронзительным ветром голые. Он говорил, что перчатки ему только мешают.

На глаза королю попался идущий навстречу бедняк с синим от холода лицом в продуваемой всеми ветрами одежонке.

— Видишь этого несчастного? — обернулся король к канцлеру.

— Бедняга, этот ветер выдувает из него душу.

— А я вижу его тело сквозь дырявую одежду. Будет благом в глазах Господа отдать ему теплый плащ.

— Конечно! И вы, милорд, столь нуждающийся в милости небесной, сможете ее завоевать таким благодеянием.

— Тогда давай спешимся.

Они сошли с коней, когда бедняк приблизился.

— Послушай, любезный, — обратился к нему Генрих, — не холодно ли тебе на этом ветру?

— О, милорд, еще чуть-чуть — и из меня дух вон.

— Тебе нужен теплый плащ. Что ты скажешь, если тебе его дадут?

— Вы смеетесь на бедностью, сэр, — сказал нищий и хотел пройти мимо, но Генрих задержал его и обернулся к Томасу:

— Я давно хочу посмотреть, как ты совершишь благодеяние. Посмотри, какой на тебе красивый и теплый плащ. Он богатого красного сукна и подбит мехом. Отдай его бедному старику.

— Милорд, — взмолился сразу побледневший Томас, — вы не так страдаете от холода, как я. Отдайте ему свой, вы не то, что я, вам все едино!

— Это так. Но тем благороднее будет твоя милость.

С этими словами он стал стягивать с Томаса плащ, тот всеми силами сопротивлялся, у них завязалась борьба. Генрих хохотал так, что прохожий решил, что оба сошли с ума.

— Давай, давай, — кричал король. — Давай, святой Томас Беккет. Этому бедняку нужен плащ, а у тебя он есть. Давай его сюда! Ничего, отдашь, отдашь!

Томасу не одолеть сильнющего короля, и скоро плащ оказывается в руках у Генриха.

— Надевай, любезный, — сказал Генрих прохожему. — Теперь тебе будет тепло и днем, и ночью. Не забывай молиться за того, кто дал тебе его, хоть плащ и не его, но достался тебе по его доброй милости.

Прохожий бедняк, не веря в свою удачу, быстренько закутался в плащ и бегом отправился восвояси, боясь, что эти странные благородные соперники могут передумать.

Генрих продолжал хохотать на всю улицу.

— Томас, у тебя нос посинел! Ну и ветер, до костей пробирает! Скажи спасибо, что не велел отдать бедняку еще и твои перчатки. Какой ужас, если твои тонкие деликатные пальчики станут такими же красными и обветренными, как у твоего августейшего повелителя! Хвала Господу, Томас Беккет, наконец-то я сделал из тебя благодетеля.

Генрих веселился вовсю. Томасу на морозном ветру было не до смеха.

Это типичная сценка взаимоотношений двух друзей.