Прочитайте онлайн Начало династии | ВЗЛЕТ БЕККЕТА

Читать книгу Начало династии
5018+494
  • Автор:
  • Перевёл: В. В. Симакова
  • Язык: ru
Поделиться

ВЗЛЕТ БЕККЕТА

Талант Томаса Беккета находил признание не только у короля. Этого удивительно одаренного человека заметил и по достоинству оценил архиепископ Теобальд.

Происхождение Томаса было необычным. Отец его, по имени Джильберт, вышел из семьи купца в городе Руане. Этот купец увидел в Англии после норманнского завоевания большие возможности для торговли и, подобно многим искателям счастья, переселился туда. Детство Джильберта проходило в деревне Тиерсвиль. Одним из его друзей по детским играм был Теобальд, мечтавший посвятить свою жизнь служению церкви. Так у мальчика и получилось. Его жизненный путь, начавшись в монастыре, постепенно привел его на престол архиепископа Кентерберийского, а привязанность к другу детства у него сохранилась.

Дело купца процветало, он вошел в число самых почетных горожан Лондона. Дом Джильберта был открыт для дворянства, и многие рыцари охотно останавливались на ночлег у гостеприимного купца. Он не преследовал цели превратить свой дом в обыкновенную гостиницу, нет, почетные гости были именно почетными гостями; все дело в том, что, открыв свой дом для богатых и знатных особ, купец обрел влиятельных друзей и полезные для своего дела связи, что сыграло свою роль в судьбе двух дочерей и сына.

Сам Джильберт по характеру был человеком романтичным. Еще в молодые годы, когда был холостым, он, подобно очень многим в те времена, решил совершить паломничество в Святую землю. Отправился он в этот долгий и опасный путь с одним слугой, верно ему служившим, по имени Ричард. После многих злоключений они добрались до цели, помолились у гробницы Христа и, почувствовав себя освобожденными от грехов, отправились обратно.

Дорога домой оказалась полной еще более опасных приключений. Не успели они отъехать далеко, их караван перехватили сарацины, и Джильберт с Ричардом попали в плен. К своему несчастью, они оказались в руках жестокого эмира Амурата, имевшего обыкновение обращать пленных христиан в рабство. Когда новые пленники предстали пред злобным неверным, благородство и гордая осанка англичанина произвели на него впечатление. Первым желанием эмира было сломить гордеца. Джильберта бросили в подвал и заковали в цепи. Но пленный христианин и там держался с достоинством. Тюремщики стали относиться к нему с уважением, он, быстро научившись понимать их язык, даже сдружился с ними.

Однажды, придумывая себе развлечение, эмир вспомнил о рабе-христианине. Ему подумалось, так ли он хорош и горд, каким держался в первые дни плена. Велел привести раба и снова поразился его выдержке. Хотя и жесток был Амурат, он любил красивое во всех проявлениях, и ему стало жаль губить обаяние этого человека. Но каково было изумление эмира, когда Джильберт заговорил с ним на его собственном языке. При этом поспешил объяснить, что тюремщики вели себя с ним как и полагается, просто он чуток к чужой речи и быстро ее усваивает, ничего другого, мол, тут не кроется.

Это сломило холодность сурового эмира. Обладая некоторой ученостью, он не мог не оценить эту способность пленника. Амурат стал его расспрашивать о жизни в Англии, о христианской вере. Толковые ответы Джильберта так его заинтересовали, что на следующий день он снова велел привести к нему раба и завел долгую беседу о нравах и обычаях западного мира. Так Джильберт стал регулярно покидать свое узилище для бесед, которые вошли у эмира в привычку. Вид пленника никак не вязался с дворцовой роскошью и содержанием утонченных бесед. Эмир решил, что место для Джильберта не в подвале, а в дворцовых покоях. Он велел отмыть Джильберта и переодеть в новое платье.

Для Джильберта началась жизнь благородного сарацина. Но он продолжал чувствовать себя пленником и не переставал думать о побеге. Пользуясь своим новым положением, он тайно встречался со своими земляками, оказавшимися в доме эмира в качестве рабов и прислуги. Одних там держали в цепях, другие ходили с колодкой на шее, но все мечтали вырваться из плена. Джильберт никого не оставлял без внимания, поддерживая и помогая, чем мог. Он неустанно думал о способе освобождения для всех. Его привилегированное положение в доме очень помогало. Зная расположение всех помещений дворца, ему было нетрудно наметить безопасные пути для бегства. Помогло ему и то, что эмир стал брать Джильберта с собой в загородные прогулки, и он хорошо изучил окрестности дворца.

Собратья Джильберта по несчастью глубоко почитали его за доброту и порядочность и верили ему безгранично. Покаянием у Гроба Господня он очистился от грехов, и, как человек религиозный, он не мог взять на душу новый грех небрежения к своим братьям по вере, даже захоти он поступить так умышленно. Помыслы же у Джильберта были обратные. Он часто молился вместе с ними, и самой горячей и общей мольбой несчастных пленников была молитва о святом наставлении на путь спасения из рабства.

Время шло, а интерес эмира к пленнику не убывал. День ото дня Джильберт изъяснялся все более бегло, а беседы с эмиром становились все более глубокими, и однажды в награду за такое развлечение эмир позвал Джильберта к столу на обед. Обед этот определил всю дальнейшую судьбу Джильберта, потому что за столом оказалась вся семья эмира и в том числе его младшая дочь.

Черноокая красавица внимательно рассматривала чужеземца поверх чадры. Он не был похож ни на одного знакомого ей человека. Ей нравилась его светлая кожа и гордая осанка норманна, она вслушивалась в его голос, тоже ни на чей не похожий. Таких людей она никогда не встречала. Своего интереса к пленнику она не показала, понимая, что отцу это не понравится и может обернуться бедой для обоих. Когда обед закончился, отец с христианином удалился к себе для обычных бесед, девушка ушла на женскую половину, но с той минуты красавец христианин не выходил у нее из головы. Она влюбилась в чужестранца-христианина, без него уже не мыслила себе жизни. Но что ей было делать? Открыться отцу она не могла. Как все девушки своего племени, она вела жизнь взаперти под строгим надзором. Скоро ей выберут мужа и без ее согласия выдадут за него, ее не спросив. Девушка решила разузнать, какая это христианская вера, что побуждает этих белых людей покидать свои удобные жилища и подвергать себя смертельной опасности. Она уже знала, что Джильберт приехал из Лондона, где у него богатый дом. Слышала, как он описывал его в разговоре с отцом. И такой дом он оставил, пойдя на тяготы и мучения, рискуя потерять жизнь — и все ради веры.

Джильберт каждый день уединялся для молитвы в укромной комнатке, специально выделенной эмиром. Теперь час времени Джильберт мог посвятить общению со своим Богом.

Однажды, войдя в свою молельню, он увидел, как висящая на стене богатая шпалера шевельнулась и открыла спрятавшуюся за ней дочь эмира.

— Не ожидал, что тут кто-то есть, — сказал Джильберт. — Я тотчас удаляюсь.

Девушка мотнула головой:

— Постой.

— Это непозволительно, мне следует уйти.

— Я хочу больше узнать о твоей вере, — сказала дочь эмира, останавливая его.

Джильберт посмотрел на девушку: может быть, это редкая возможность привлечь в христианство живую душу?

— Что ты хочешь знать о моей вере?

— Хочу знать, почему светлеет твое лицо, когда ты говоришь о своем Боге. Почему ты не боишься моего отца, почему ты так говоришь с ним и даже возражаешь, чего не смеет никто в этом доме.

— Я верю в своего Господа. Будет Его на то воля, и Он спасет меня. Когда наступит мой конец, меня ожидает вечное бытие. Поэтому у меня нет никакого страха.

— Что такое вечное бытие?

Он объяснил, как его учили этому в детстве.

— Я могу принять христианство? — Можешь, если уверуешь в Спасителя.

— Я буду верить.

— Этому надо учиться.

— Ты можешь научить меня?

Джильберт оглядел комнату и сказал:

— Твой отец убьет меня, если обнаружит тебя со мной.

— Значит, ты боишься.

— Нет, этого я не боюсь. Что-то мне говорит, что я должен открыть твою душу для Господа. Такова Его воля.

— Когда ты будешь приходить сюда молиться, я буду здесь. Ты обучишь меня.

— Пусть будет так.

Они преклонили колена, и он стал учить ее молитве.

Так все началось.

Каждый день, придя на молитву, он встречал ее в этой комнате; она быстро усваивала правила обряда. Джильберт сказал, что ей нужно христианское имя, и предложил называться Магольт — вариант Матильды.

— Так называли жену величайшего норманна, завоевавшего Англию и принесшего процветание этой стране и благополучие всем норманнам, таким, как я, которые теперь владеют этой страной.

Девушке понравилось имя, и она с радостью согласилась носить его. Она жила молитвенными встречами с Джильбертом и стала прилежной христианкой. Закон любви к ближнему она приняла всей душой. Убеждать ее в том, что любовь лучше войны, не было необходимости. Войны несут людям бесконечные страдания, и, как женщина, все радости которой сосредоточены в муже и детях, она восставала против страданий и потерь близких в этом бессмысленном занятии. Магольт стала убежденной христианкой. Джильберт задумался, что ждет его, когда эмир узнает, что он обратил его дочь в свою веру. А девушка, прерывая его размышления, забрасывала его вопросами:

— Христос умер за тебя на кресте. А ты готов умереть на кресте за него?

— Я готов умереть за Господа нашего.

— Верно ты говоришь! — удивлялась девушка. — Если отец только узнает, что мы проводим время вместе, он придумает тебе такую смерть, что будет пострашнее распятия на кресте. А ты не испугался, учишь меня и сделал из меня христианку.

— Я вывел тебя к свету, Магольт. Но если будет Божья воля, чтобы я разделил участь его единственного сына, я приму ее не дрогнув.

Через поклонение Богу Джильберта дочь эмира пришла к поклонению самому Джильберту.

Однажды она сказала ему:

— Рабы-христиане задумали бежать. Я знаю это.

— Ты же не понимаешь их языка.

— Зато я понимаю, что говорят их глаза. Они хотят бежать и сделают это.

— Как думаешь, удастся им это?

— Если не удастся, мне страшно за них. Но они будут пытаться. — Тут она вся задрожала. — А ты, Джильберт? Если они устроят побег, ты уйдешь с ними?

— Это мой народ.

— Если ты уходишь, я ухожу с тобой.

— Что ты, Магольт, тебе нельзя!

— Если рабы могут бежать, могу бежать и я.

— Нет, Магольт, ты дочь своего отца. Тут твой дом.

— Я теперь христианка. Мой дом теперь за морем в твоем Лондоне.

— Нет-нет. Ты не можешь бежать с нами.

— Ты должен взять меня с собой.

— Да как это сделать?

— Ты можешь жениться на мне. Я буду хорошей христианкой и матерью твоих сыновей.

— Это невозможно. Об этом даже думать тебе не стоит.

— Я не могу запретить себе думать. Рабы собираются бежать, ты уходишь с ними, я тоже хочу пойти с вами.

— Тебе это нельзя.

— Значит, раз ты уходишь… мы должны расстаться?

— Если мне предстоит уйти, значит, должны.

— Этого я не вынесу, — сказала она твердо. — Я отправлюсь с тобой. Джильберт, не оставляй меня здесь, иначе я умру. Я без тебя не могу жить. Ты спас мою душу и должен взять меня с собой.

Джильберт только качал головой, а Магольт продолжала настаивать, но он не стал продолжать этот разговор.

Настала пора осуществить давно задуманный побег. Некоторые из христиан работали в конюшнях, и Джильберт устроил так, что к назначенному времени были приготовлены надежные кони. Осталось перепилить конюшенные цепи, взнуздать коней, и все готово… Риск огромный: если беглецов схватят, хорошие отношения с эмиром его не спасут. В этом случае самые страшные пытки уготованы им всем. Но ни один не дрогнул, не отказался от опасной затеи — так все истосковались по дому.

Встречаясь с Магольт в молельне, Джильберт не раз порывался поделиться с ней планами побега, но так и не решился. Сам он ей полностью доверял, и она могла бы им очень помочь, но это касалось жизни других. О часе бегства он ей так ничего не сказал.

Наступила долгожданная ночь. В стойлах стояли оседланные кони. Джильберт заранее приготовил и спрятал в конюшне инструменты, чтобы сбросить кандалы. Никто из сарацинов ничего не заподозрил, и все прошло точно по плану: Джильберт уверен — их вел Господь. Когда беглецов хватились, они уже покинули владения эмира и добрались до той части страны, которую занимали христиане. Оттуда уже можно было отплыть в Англию.

Весть о бегстве повергла Магольт в страшное горе. Хотя Джильберт и не обещал ей взять с собой, она же ему не безразлична! Разве он не рисковал даже большим, чем просто смерть, когда заботился о ее душе? Если бы отец разрешил им пожениться! Но отец ни за что не выдаст свою дочь за христианина. Но она-то уже христианка, ревностная христианка, и другой уже не станет! А Джильберта потеряла, потеряла того, кто дороже всех на свете!

Магольт стала думать о смерти, о жизни в раю, обещанной Джильбертом. Она слегла, эмир не знал, чем ей помочь. Бегство Джильберта его взбесило. Без него жизнь стала скучной. Он предался оргиям и плотским наслаждениям — тому, что заполняло его жизнь до появления Джильберта, но выяснилось, что это не заменяет той радости и того удовольствия, которые он испытывал от общения с пленным христианином.

Бессонной ночью у Магольт родилась идея. Джильберт бежал. А почему бы ей тоже не бежать? Она присутствовала на обеде, когда Джильберт рассказывал о своем пути из Лондона в Святую Землю. Если он проделал такое путешествие, почему она не может совершить то же, только в обратную сторону?

С этой мыслью она стала быстро поправляться. Восстанавливая силы, она оставалась лежать в постели и обдумывала план своего побега. Ей было совершенно ясно, что впереди ее ждут огромные трудности; еще ни одна девушка-сарацинка ничего подобного не предпринимала. Но даже если она погибнет в пути, это все лучше, чем пустое и бесцельное прозябание. «Вера делает чудеса», — говорил Джильберт, и это стало ее путеводной звездой. Почему ее вера не может совершить чудо?

Магольт быстро поправлялась. Можно было только удивляться, что сделали с ней святая вера и убеждение, что она обязательно найдет Джильберта. И вот девушка уже на ногах. Она выпросила у слуг самую скромную одежду, зашила в платье драгоценные камни и в один прекрасный день пешком вышла из дворца. По дороге от владений отца в сторону земли христиан мало кто ходил, но из страха быть пойманной она избегала встреч с кем-либо, и, только покажется какой-нибудь путник, она сразу же пряталась. Так она добралась до границ христианской страны.

Удача сопутствовала ей. Буквально в первый же день она заметила группу людей, в которых по внешнему виду и поведению она узнала земляков Джильберта. Она подошла к ним, и опять счастье ей улыбнулось: среди них нашелся, кто понимал ее язык. Она откровенно поведала им свою историю: приняла христианство и хотела попасть в Лондон, чтобы жить согласно новой вере. Только не знает, как туда добраться.

— Тебе нужно сесть на корабль, — сказали ей.

— А где этот корабль?

— Они изредка отплывают туда. Мы сами дожидаемся такого.

— Я могу заплатить, если вы возьмете меня с собой.

Новые знакомые внимательно на нее посмотрели. По глазам видно, что эта девушка твердо настроена добиться своего, поэтому и просит помощи. Ей нужно в Лондон, где она должна отыскать одного человека. Подумав, они согласились: свой проезд она оплатит прекрасным сапфиром. А пока они ждут прибытия корабля, она поживет с ними. Магольт даже не удивилась такому везению. Она теперь точно знала, что, помолившись Богу о чуде, она его получит. Все так просто!

Путешествие было, конечно, полно всяких опасностей, другим оно и быть не могло. Они чудом ускользнули от пиратов, потом пережили ужасный шторм, когда корабль едва не разбился о скалы. Но Магольт считала, что светлая вера проведет ее через все преграды, и так она благополучно прибыла в Дувр. Она знала всего два английских слова: Лондон и Джильберт. Первое слово было очень полезным: все понимали, куда она направляется. От берега моря она пошла к заветному городу, пользуясь этим единственным словом, и наконец он открылся перед ней — Лондон.

В то время в городе и предместьях проживало сорок тысяч жителей. Лондон привлекал людей своей активной и бурной жизнью, не сравнимой с тихим и размеренным бытом села.

Ее встретил шум и гам, какого она никогда не слышала. На улицах полно лавок, заваленных всевозможными товарами. Здесь продавалось все, что только можно себе вообразить: хлеб, мясо, одежда, молоко, масло и сыры, и в каждом квартале — свое. Молоко, масло и сыр — на Молочной улице, мясо — на улице Св. Мартина возле перевоза Св. Павла. Была Хлебная улица, где стоял аромат свежевыпеченного хлеба. Свои места у золотых и серебряных дел мастеров, у торговцев платьем и галантерейщиков. Повсюду нищие. Магольт могла бы испугаться этого большого города, но она знала, что близка к своей цели, что христианский Бог поможет ей найти Джильберта.

Она уверенно шла по улицам города и только спрашивала: Джильберт? Джильберт? Ее жалели, пускали на ночлег. Каждый новый день она встречала с надеждой, что сегодня найдет этого человека.

* * *

Джильберт приехал в Лондон за несколько месяцев до описываемых событий. Он возобновил свою торговлю, и его дом снова был открыт для друзей. Среди них — норманнский рыцарь Ришар де Лэгль, человек образованный, владелец большого имения. Ришар любил приезжать в Лондон, где он вечерок-другой мог провести со своим старым другом Джильбертом Беккетом. Они беседовали с ним далеко за полночь о том о сем, пока Джильберт с восковой свечкой в руках не провожал гостя спать. Ришар, конечно, знал из рассказов Джильберта о его приключениях во дворце эмира. Слуга Джильберта, Ричард, разделивший с хозяином тяготы пути и злоключения плена, тоже много и охотно рассказывал об этом, только уже слугам, приехавшим вместе с рыцарем Ришаром.

В один из таких дней Джильберт, беседуя с другом о своем невероятном похождении, предположил, что своим благополучным возвращением домой он обязан провидению, и добавил:

— Я поклялся, если доберусь до дома живой, то еще раз совершу паломничество в Святую землю.

— Значит, снова поедешь. Но теперь не надейся на такое везение.

— Подожду, чтобы Господь объявил мне свою волю, и, что бы это ни было, приму покорно.

— А я думаю, ты искушаешь провидение, полагая, что уж если единожды удалось, то можно попробовать еще. Не забывай о тех, кто погиб в пути.

Так они разговаривали, как вдруг вбежал слуга Ричард:

— Господин! Я видел… я видел…

— Ну, Ричард, выкладывай, что ты там видел.

— Привидение объявилось? — спросил Ришар.

— Нет, ваша милость, я видел дочь эмира.

— Что?!

— Мне сказали, что на улице ходит чужеземка и кричит все время: Джильберт, Джильберт. Я пошел посмотреть, мне мальчик сказал, что она тут недалеко. Смотрю, это она.

— Дочь эмира? Ты путаешь что-то.

— Нет, господин. Не путаю, потому что она сама меня узнала и громко закричала от радости. Она же видела меня во дворце отца.

Джильберт вскочил.

— Веди ее сюда.

— Она здесь, господин.

Джильберт бросился к дверям, распахнул их, а там — Магольт. Увидев его, она вскрикнула и упала перед ним на колени. Джильберт поднял ее, посмотрел ей в глаза и заговорил с ней на ее родном языке, которого она так давно не слышала:

— Ты пришла… так далеко.

— Меня вел Господь, — ответила она просто.

— Так… и ты надеялась меня найти?

— Я знала, что найду, если на то будет Его воля. И нашла.

Ришар де Лэгль с изумлением наблюдал за ними, а Джильберт приказал слугам поскорее приготовить ей еду. Она выглядела измученной, ноги разбиты, и конечно, голодна. Она же смеялась и плакала от радости. Чудо свершилось: за далекими землями и морями она наша Джильберта!

Он внимательно ее рассматривал. Несмотря на долгий и утомительный путь, она была прекрасна. Вера в Христа столь же сильна, как и любовь. Живой пример благородной силы души, наставленной на путь спасения! Но оставлять ее у себя в доме он не мог. Этого не позволяли нормы приличия, и он не знал, как с ней поступить. Рядом с его домом жила одна добрая женщина, вдова, которая иногда обращалась к нему за помощью. Теперь Джильберт обратился к ней, рассказал о своем затруднении и попросил взять девушку под свою опеку, пока он придумает, как все устроить. Вдова согласилась, и юную путешественницу устроили в ее доме.

У Джильберта всюду друзья, к ним он и пошел за советом. Дочь эмира неверная и таковой остается, пока не примет крещение. В Лондоне в то время проходил собор епископов, и ему подсказали, что лучше епископов никто не разрешит его затруднение. Этому собору Джильберт и изложил все дело. Тогда епископ Чичестерский, словно находясь во сне, вдруг встал и проговорил:

— Это рукой Господа, а не волей человека приведена сюда женщина из столь далекой страны. Она родит сына, труд и святость которого пойдут на благо церкви и прославят имя Господа нашего.

Джильберт подивился этим словам. Он даже не заикнулся о том, чтобы жениться на ней, хотя подумывал об этом. Сказанное звучало пророчеством. Тут он сразу решил, что женится на ней.

— Тогда нужно, чтобы она крестилась, — сказал епископ Лондонский. — И если она согласна, можешь жениться на ней.

Джильберт все это рассказал Магольт. Ее глаза радостно заблестели. Она будет счастлива креститься. Она для того и пришла в Англию, чтобы выйти замуж за Джильберта.

Они поженились, и скоро она забеременела. Притом знала, что ей суждено родить сына. Так, еще не родившись, Томас уже заявил о себе миру.

* * *

Дочь эмира, теперь уже крещенная как Магольт, чувствовала себя счастливейшей из женщин: Бог сотворил для нее чудо. Она просила его, и он воздал. Она теперь жена Джильберта, что казалось немыслимым во дворце ее отца. А здесь это получилось совершенно естественно. Настоящее чудо. Когда она забеременела, то не сомневалась, что родит сына. Это предрек епископ Чичестерский, сказавший, что Господь провел ее сквозь все испытания, дал ей совершить путешествие, какое мало кому по силам, и привел в чужую страну, на языке которой она знала всего два слова: Лондон и Джильберт. Если страну отыскать не так трудно, то к Джильберту ее привел Господь.

Ее стали посещать видения. Сын ей представлялся великим человеком. Ради сына привел ее Господь в Англию. Она видела сына во сне всегда в легком сиянии. Сын будет христианином, посвятив свою жизнь Богу. Возможно, что он будет церковником, а высший сан — архиепископ.

— Верю, что мой сын станет архиепископом, — говорила Магольт.

А Джильберт переживал. Он уже не мог пойти в паломничество, о чем дал обет. Теперь он женат, и скоро у него родится ребенок. Магольт почувствовала, что его что-то гнетет, и спросила. Он сказал, что дал зарок снова сходить в Святую землю, если благополучно доберется до дома, но теперь, чувствуя свою ответственность за нее и за их будущего ребенка, он не сможет исполнить паломнический обет.

Магольт улыбнулась:

— Обо мне не беспокойся. Ты дал обет и должен его исполнить. Ричард знает мой язык, и если он останется со мной, то все будет в порядке; я скоро сама научусь говорить по-английски, мне это нужно, чтобы воспитывать сына.

В свой срок ребенок появился на свет. Родился мальчик, как она и думала, и когда повивальная бабка взяла его в руки, Магольт услышала: «Мы держим в руках архиепископа». Она не поняла, что сказала женщина, и только потом через Джильберта пыталась узнать у нее, что означали ее слова. Повитуха ответила, что ничего такого она не говорила.

* * *

Мальчика назвали Томас, он стал светом в окошке для матери. Ничего она для него не жалела. И уже сейчас думала о том, что ему будет дано самое лучшее образование. А пока Джильберту следует исполнить обещанное Богу без промедления, потому что, когда сын подрастет, отец ему будет нужен гораздо больше.

Джильберт снова отправился в Святую землю, а Магольт целиком посвятила себя сыну и учила английский язык. Предчувствие великого будущего сына не оставляло Магольт. Однажды ей приснилось, что нянька оставила ребенка в колыбели раскрытым, а когда она упрекнула в этом женщину, та сказала:

— Нет, миледи, он покрыт красивым одеяльцем.

— Принеси его сюда, — сказала Магольт, думая уличить служанку в обмане.

Та принесла большое красивое одеяло из алой ткани. Положила его госпоже на кровать и стала разворачивать. Чем больше разворачивала, тем больше становилось одеяло. Они перенесли его в самую большую комнату, но и там не смогли развернуть полностью. Вынесли на улицу, а одеяло все росло и росло, вот уже покрыло всю улицу, дома вокруг, все ширилось и ширилось, и наконец распростерлось до края Земли.

Магольт проснулась с мыслью, что сон не простой, что он предвещает великое будущее ее сыну. Она не могла придумать, как лучше отблагодарить Господа за то, что дал ей новую веру, привел в Лондон, дал сына; она стала часто взвешивать сыночка, и сколько он весил, столько одежды и еды она раздавала бедным. При этом Магольт говорит сыну, что нужно делать добро и тем служить Богу и что лучше всего это служение осуществить заботой о других.

— Всегда помогай тем, кто беднее тебя, мальчик мой. Вот лучший путь служения Господу нашему.

Джильберт вернулся из паломничества через три с половиной года, когда Тому было четыре годика. Мальчик поразил отца не по годам пытливым умом. Велика была радость Джильберта снова оказаться дома, никаких новых клятв он больше не давал. Два хождения в Святую землю достаточно, чтобы умилостивить Создателя, тем более что на его совести не было тяжких грехов.

Очень скоро Джильберт, как и его жена, убедился в том, что их сын необычайно одарен. В последующие годы у Беккетов родились еще два ребенка. Это были дочери, две прелестные крепкие девочки, но до Томаса им было далеко. Сэр Ришар де Лэгль стал бывать у них в доме чаще прежнего. Он не переставал интересоваться рассказами о том, как Магольт нашла Джильберта, и продолжал поражаться, как молодая девушка проделала такой путь, зная всего два путеводных слова. Сэр Ришар склонялся к тому мнению, что только святое провидение могло указать ей этот путь к Джильберту, и поэтому он внимательно следил, как рос их необыкновенный сын.

Когда Томас достиг определенного возраста, отец отдал его в Мертонскую школу каноников, куда отправляли учиться детей благородных семейств, кому предстояло стать служителями церкви.

— Это для начала обучения сына, — говорил Джильберт жене. — Потом он будет набираться знаний у самых ученых людей, а Мертон заложит ему хорошую основу, и это недалеко от дома.

В школе Томас удивлял всех учителей своими способностями, и родители еще больше уверовали в его великое будущее. Во время уборки урожая, когда главная забота всякого хозяйства скорее засыпать зерно в закрома, учеников Мертонского монастыря, чтобы не мешали страде, отправляли по домам. В это время к Беккетам приехал сэр Ришар и, застав Томаса дома, предложил взять его с собой в замок Пивенси. Там он учил Томаса благородным манерам высшего общества. Томас и эти навыки усваивал столь же легко и быстро, как постигал школьные науки. Ришар обучил его ездить верхом по-рыцарски, охотиться с соколом и еще многому другому, чего нельзя было почерпнуть в лондонском доме.

Томасу очень понравилось гостить в замке Пивенси, а хозяин так полюбил молодого Беккета, что такие приглашения стали регулярными. Магольт была очень довольна: она видела, как мужает и хорошеет ее сын: Томас стал красиво одеваться, разговаривал как настоящий джентльмен. Магольт считала, что это Бог послал им Ришара де Лэгля, потому что теперь Томас мог подняться на самый высокий государственный пост.

Вот Томас закончил свое обучение в Мертоне и мог уже сам зарабатывать себе на жизнь службой у какого-нибудь лондонского купца, но родители решили по-иному. В то время самое лучшее образование давалось в Париже, и они сочли необходимым отправить туда Томаса. Молодой Беккет уехал в Париж. Там он усовершенствовал свой французский язык до такого уровня, что разговаривал как прирожденный француз; обретенные в замке Пивенси навыки держать себя легко и непринужденно позволили ему сблизиться с высшим обществом. Никто в элегантном Томасе не мог бы угадать сына простого купца, а ему в это время захотелось блеснуть и завоевать положение среди людей света, жить, как они, удобно и в роскоши.

В Лондон он вернулся с манерами благороднейшего дворянина, а по образованности — на голову выше любого из них. Магольт по-прежнему верила, что ее сны о великом будущем любимого сына сбудутся, но даже она должна была признать, что у Томаса не было никакого влечения к служению церкви. Вместо этого он пошел на службу в городскую управу, где сразу выделился живым умом. Многие богатые купцы, дружившие с его отцом, наперебой предлагали ему перейти на службу к ним.

Магольт не огорчалась и продолжала свято верить, что его будущее связано с церковью. У нее стало плохо со здоровьем: после сухого и жаркого климата своей родины она сильно страдала от постоянной сырости Лондона. Одна из ее дочерей, к удивлению многих, решила посвятить себя Богу и ушла в Баркинский монастырь, а другая вышла замуж за лондонского купца. Обе благополучно устроены; только Томас ее немного беспокоил. Но она не сомневалась, что все образуется. Ему предстоит большое будущее, поэтому он должен хорошо познакомиться с разными сторонами жизни, чтобы уверенно идти по пути своей судьбы.

Томасу исполнилось двадцать, когда умерла Магольт. До последней минуты он был подле нее и, стоя на коленях, говорил ей о своей любви и благодарности. Она лежала, слушала сына и улыбалась, вспоминая, как первый раз увидела Джильберта, полюбила его и его Бога. Она ни о чем не жалела, знала, что все случившееся с ней было просто предвестием появления Томаса.

— Ты избран Богом, сын мой, — ее глаза сияли вещим светом. — Предназначение моей жизни, приведшее меня сюда, — это твое рождение, Томас.

Она говорила так убежденно, что Томас не мог не поверить; и потом, в самые трудные минуты он вспоминал эту убежденность в глазах умирающей матери, и тогда возвращались к нему вера в свои силы и уверенность, что он идет по правильному пути.

Смерть матери стала первым ударом по Беккетам. Без нее жизнь в доме замерла. Джильберт забросил свои дела, Томас безутешно горевал. У него пропал интерес к развлечениям и соколиной охоте в замке Пивенси. Он понял, что растрачивал себя, стараясь быть на короткой ноге с богатыми и знатными. Теперь все мысли его были о том, как много он потерял, оставшись без такой матери, и корил себя за то, что не смог осуществить ее мечту, пока она была жива.

А тут другая страшная беда обрушилась на Беккета-старшего: дотла сгорели его дом и лавки. Пожар начался в деревянных постройках, и его не могли погасить, пока он все не уничтожил. Несчастье, добавившееся к глубокому горю после смерти жены, и свалило Джильберта с ног. Он лишился всего, не осталось и сил восстановить свое дело. Через несколько месяцев он умер.

Томас остался один.

Тоска охватила Томаса. Он совсем забросил охоту, перестал бывать в домах друзей, так любивших его общество. Вел жизнь настоящего отшельника. В это время пришло письмо от Теобальда, архиепископа Кентерберийского, с приглашением посетить его. Теобальд рос в одной норманнской деревне с Джильбертом и, узнав о смерти друга детства, пожелал познакомиться с его сыном. Они сразу пришлись по душе друг другу. Теобальду жилось одиноко в своем дворце, и он увидел в Томасе сына, какого ему самому не суждено было иметь. Он любил слушать рассказы Томаса о родителях. Они думали одинаково, им хорошо было вместе. Томас стал часто бывать в доме архиепископа, и с каждым разом Теобальд все неохотнее с ним расставался. Однажды он сказал Томасу:

— Живи у меня. Здесь для тебя найдется много работы. Мне нужен помощник, близкий мне человек, кому я могу довериться.

Томас был в нерешительности.

— Значит, я должен начать служение церкви?

— А почему бы нет. Ты подходишь для этого. Подумай над моим предложением.

Долго Томас не мог решить, что ему делать. Куда это его приведет? Но куда-то идти надо, а он пока просто топчется на месте. Томас вспомнил о том, как приснилось матери архиепископское одеяло, и решил принять предложение Теобальда.

В возрасте двадцати пяти лет Томас стал одним из приближенных архиепископа Кентерберийского.

* * *

Архиепископский дворец находился в Харроу. Теобальд был одним из богатейших людей своего времени, ему принадлежали многие замки и имения по всей стране. Необъятной была и власть архиепископа, уступающая лишь власти короля. Влияние Теобальда огромно, он не просто глава церкви, он мог смещать и назначать государственных чиновников. Знатные люди со всего света бывали в его доме.

Теобальд по-прежнему испытывал к Томасу большое расположение, уверенный в том, что через несколько лет из него вырастет крупный деятель, он во всем помогал ему. Но пока Томасу недоставало умения и знаний, какими обладали давние приближенные архиепископа. Теобальд объяснил это Томасу, и он сразу занялся восполнением пробела. Присущая ему элегантность, прекрасные манеры, аккуратность и стремление все быстро постичь восхищали архиепископа и тех, кто желал Томасу добра. Но нашлись во дворце и завистники.

«Как он втерся в такое доверие к архиепископу?» — вопрошали они. Кто вообще этот Томас Беккет? Сын какого-то купца! И говорят, мать его была сарацинка. Да как смеет купеческий сын, простой приказчик лезть вперед всех! А сомневаться в особом к нему расположении главы церкви не приходилось: среди всех молодых людей, работавших и учившихся в доме архиепископа, чтобы стать видными фигурами в церкви, этот молодой человек отмечался особо.

По вечерам, когда становилось темно, чтобы читать или писать, все они собирались за большим столом и рассуждали о делах земных и духовных. Архиепископа в ту пору глубоко волновало положение в стране после смерти Генриха I, и вопросы политики обсуждались особенно горячо; при этом высказывания Томаса производили самое сильное впечатление. Он выделялся всем: умом, внешностью, ростом, телосложением. Томас Беккет уже тогда был человеком, который невольно обращал на себя внимание; невысокого происхождения, но обладавший прекрасным образованием и манерами, он заметно отличался от отпрысков даже самых благородных семейств; утонченный эстет, прекрасный наездник, любитель и знаток соколиной охоты, долгие часы проводящий в молитвах на коленях. Никто никогда не видел, чтобы он бросил на кого-то похотливый взгляд.

Всем было ясно, что Томас Беккет — человек выдающийся. Во всяком случае, архиепископ, внимательно за ним наблюдавший, думал именно так и его выделял, что ставило Томаса выше остальных молодых людей.

Среди тех, кто работал и учился у архиепископа, был очень умный молодой человек по имени Роджер де Понт Левек. До прихода Томаса он считался первым среди учеников Теобальда. Ему прочили самые высокие посты в церкви; но появившийся Томас затмил его своим умом и талантом. Роджер, как человек тщеславный и завистливый, сразу невзлюбил Томаса за его блестящие знания и предпринял попытку вовлечь новичка в грязные делишки, дабы уронить его в глазах Теобальда, а когда это не удалось, он возненавидел Томаса. Не смирившись, он попробовал уничтожить его иначе: ловко объясняя отдельные свойства и качества Томаса, он ухитрился убедить Теобальда, что при всех своих достоинствах Томас не сможет быть хорошим служителем церкви.

Теобальд подумал и согласился. Томас покинул архиепископский дворец. И так бы, наверное, завершилась карьера Томаса, если бы не родной брат архиепископа, по имени Вальтер, служивший архидьяконом в соборе Кентербери и глубоко веривший в великое призвание Томаса. Он забрал Томаса к себе и держал, пока не убедил брата в необходимости возвращения Томаса. Причем это повторялось дважды: архиепископ еще раз отстранял Томаса, тот снова жил у Вальтера, пока снова не удавалось уговорить Теобальда вернуть ученика, — таким сильным врагом оказался вероломный Роджер.

Когда Вальтер стал епископом Рочестерским, Роджера назначили на вожделенный им пост архидьякона собора в Кентербери. В такой ситуации, казалось, все надежды Томаса на получение высокого церковного сана должны были бы рухнуть, однако к тому времени он еще больше сблизился с архиепископом, и уже ничто не могло поколебать его прочного положения. Теперь он неотлучно находился при Теобальде. Когда король, не сойдясь во мнениях по некоторым вопросам с архиепископом, сослал его временно в Париж, Томас последовал за ним.

Вскоре скончался король Стефан, и на трон взошел Генрих Плантагенет. В 1154 году Роджер стал архиепископом Йоркским, что означало, что место соборного архидьякона Кентербери стало вакантным. Теобальд с легким сердцем поручил это служение Томасу Беккету.

* * *

Задатки великого короля у Генриха увидели все и сразу, но вместе с тем молодой король проявил себя человеком крайне несдержанным в своих чувствах, и это сильно беспокоило Теобальда. Пытаться сдерживать такого правителя все равно что усмирять дикую лошадь, а король, кроме того, и не потерпит никакой направляющей руки. Короли издавна ссорятся с церковью, это как бы стало традицией. И Теобальд порой расходился со Стефаном. Но идти против воли Генриха будет делом совсем иного рода. Этот вопрос Теобальд обсуждал с епископом Уинчестерским, братом короля Стефана, одним из самых влиятельных служителей церкви в стране.

— Короля надо придерживать, но так, чтобы он не видел и не чувствовал этого, — говорил старый епископ. — Это сподручно лишь хорошему канцлеру. Нам нужно найти такого человека. Если мы не сделаем этого, предвижу большие трения между церковью и государством, и мы очень скоро будем горько жалеть, что Генрих Плантагенет — это не мой мягкий брат Стефан.

— Согласен. Нам нужен человек, который стал бы другом короля и мог бы на него исподволь влиять.

— Ты знаешь такого человека?

Теобальд задумался, и вдруг улыбка осветила его лицо.

— Да, кажется, знаю. Это мой архидьякон Томас Беккет.

— Беккет? Он же низкого происхождения!

— Он далеко превзошел свое происхождение. В Англии вряд ли найдется другой человек, который бы больше понравился королю.

— Мне показалось, что король не очень чествует нашего брата.

— Беккет тем и хорош, что совсем не походит на нашего брата. Меня часто тянет упрекнуть его, что он ведет себя слишком по-мирски, хотя твердо знаю, что нет человека более духовного. У него всегда хороший стол, но это для других; сам же очень умерен в пище. Он элегантно одет, держит ястребов, собак и коней; но щедро одаривает бедных. Это человек, который нам нужен. Он будет близок королю во всем. Он сумеет скакать с королем на коне и охотиться; но короли иногда нуждаются в хорошем собеседнике, и этому желанию угодит Беккет.

Старый епископ все же сомневался, но, повидавшись и поговорив с Томасом, согласился: лучшего для Англии и церкви канцлера придумать нельзя.

* * *

Так в тридцать пять лет Томас Беккет занял самый высокий государственный пост. Он с воодушевлением принял его и не из-за оказываемых теперь ему почестей, а потому, что у него появилась возможность многое поправить в жизни страны. Уже несколько лет прошло, как закончилась гражданская война, когда множество людей потеряли свои замки и скромные жилища. Некоторые ушли в леса и занялись разбоем. Канцлер нужен для того, чтобы их всех переловить, сделать дороги страны снова безопасными, какими они были во время правления Вильгельма Завоевателя и Генриха I; он должен позаботиться, чтобы заброшенные во время войны поля снова возделывались. Ему надо вернуть в суды закон и справедливость, пригласить всех, кто обижен и притеснен, со своими горестями обращаться прямо к нему.

Всякий порядочный человек, способный и желающий вернуть в суды закон и справедливость, мог это сделать, но Томасу предстоит сделать большее. Беккет способен покорить короля. Теобальд сказал ему, что благодаря этой способности он избран для высокой миссии. Томас мог быть интересным, остроумным и занимательным и тем понравиться королю. В этом состоит его долг. Став королю близким другом, он смог лучше понять его расположение духа и тем самым незаметно им руководить. Томас знаком с нравами высшего общества, чтобы чувствовать себя уверенно при королевском дворе. Никто, включая самого короля, не сможет определить, что Томас не такого происхождения, как остальные придворные. Вот почему выбор остановился на Томасе Беккете.

Все прошло без каких-либо осложнений.

— Пришлите мне этого дьякона, — сказал Генрих, — посмотрим, как он станет читать мне проповеди.

Но, увидев Томаса, король поразился. Он сразу разглядел в нем то, что всем внушало глубокое уважение. Этот высокий и элегантный человек, остроумный и интересный собеседник, с кем можно было и отправиться на охоту или прогулку верхом, и поговорить на фривольные темы придворного быта. Но Томас столь же легко погружался в обсуждение глубоко волновавших Генриха серьезных проблем. Король настолько привязался к Томасу, что очень часто при большом собрании людей он оглядывался и говорил: «Где Беккет? Где мой канцлер?» И когда того приводили, смеялся: «Ха, Беккет, ты мне нужен. Давай-ка сбежим отсюда и пойдем куда-нибудь, где можно поговорить».

Наблюдая за их крепнущей дружбой, Теобальд и епископ Уинчестерский поздравляли себя с удачей. Генрих не мог нарадоваться новым другом. Одним из первых дел Томаса стал ремонт королевского дворца в лондонском Тауэре. Королю понравилось, как покрасили дворец.

— Слушай, Беккет, я думал, как церковнику, тебе больше пристало заботиться о бедных, а не ублажать короля.

— Довольный король скорее станет ублажать своих бедных подданных, нежели король, выведенный из себя неудобствами.

— Он может выйти из себя независимо от того, удобно ему или нет.

— Когда король понимает это, со временем и с Божьей помощью он, несомненно, исправится.

«Этот малый мне забавен», — говорил Генрих о своем канцлере и все чаще призывал его к себе.

Не прошло и года после назначения Томаса канцлером, как Генрих заявил: «Никогда не думал, что могу подружиться со священником, но клянусь, у меня еще не было такого славного друга!»

Теперь Генрих запросто являлся к Томасу и кричал: «Пошли, Беккет. Мне нужно поговорить с тобой».

— Ты церковник, а сам живешь, как король.

— Я бы сказал, король живет, как церковник.

В доме Томаса на полу всегда расстелен свежий тростник; летом поверх клали зеленые ветки, зимой — душистое сено, но всегда свежее.

— Твоя любовь к чистоте превосходит любовь к Богу, — замечал король.

— Почему они не могут идти рука об руку, сир? — отвечал Беккет.

— Разве подобает слуге Господа выставлять на стол золото и серебро?

— Подобает, если этим он выражает любовь к друзьям.

Король, бывало, обнимал канцлера за плечи и говорил шутливо:

— Как-нибудь я буду вынужден тебе сказать, какой ты самодовольный хлыщ, и хорошенько проучить тебя. Ты погляди, какой у тебя стол, какой дом! А тебе надо с посохом и сумой идти в люди, нести им слово Божье!

— Я иду в люди с посохом своего поста и несу им понятие справедливости.

— Молодец, Томас, ты нравишься мне, и я отпускаю тебе грехи.

— Будем надеяться, сир, что наш другой Властитель, который один мог прощать наши прегрешения, будет так же милостив к вам.

Так крепла дружба этих двух, и редкий день король проводил без Беккета.