Прочитайте онлайн Начало династии | ГРОЗА НАДВИГАЕТСЯ

Читать книгу Начало династии
5018+497
  • Автор:
  • Перевёл: В. В. Симакова
  • Язык: ru
Поделиться

ГРОЗА НАДВИГАЕТСЯ

В замке Фале король, его жена и мать вели серьезный разговор о назначении архиепископа Кентерберийского. Матильда, уже постаревшая, но все такая же настойчивая, говорила сыну, что тот сделал большую ошибку, остановив выбор на Томасе Беккете. Элинор пожимала плечами. Беккет ее не очень занимал, но она корила Генриха за помешательство на этом человеке, которое теперь распространилось и на сына, на молодого Генриха. Последний раз, встречаясь с сыном, она увидела, что он просто обожает архиепископа, смотрит на него как на святого. Хоть и надоело ей это всеобщее поклонение, но все лучше, думала Элинор, когда король проводит время с такими, как Беккет, чем гоняется за разными девками.

Король возражал обеим собеседницам:

— Нет, миледи. Я сделал совершенно правильно. Мы с Беккетом хорошо понимаем друг друга. Он прекрасный канцлер, а когда канцлер и архиепископ — один и тот же человек, вы увидите, как легко у нас пойдут дела.

— Я буду молиться об этом, — сказала Матильда. — Только между королями и церковью всегда происходят трения. Церковь стремится отобрать власть себе, и королям надо это пресекать. Назначив такого человека главой своей церкви, ты даешь ему неограниченную власть.

— На посту канцлера Беккет пользовался большой властью, но мне было с ним совсем нетрудно.

— Король с канцлером просто неразлучны, — заметила Элинор.

— Никак не могу понять дружбу с этим человеком, — вставила Матильда. — Купеческий сын! Меня это удивляет.

— Поверьте мне, в Англии нет более образованного человека. — Невероятно, — бросила Матильда. — Ты обманываешься.

— Да нет же. Он очень учен и от природы благороден.

— Король влюблен в него, будто это женщина, — поморщилась Элинор.

Генрих бросил на нее сердитый взгляд. Что она ополчилась на него вместе с матерью? С тех пор, как он привел в детскую маленького Жефруа, она все время выражает ему неприязнь.

— Я ценю в нем хорошего друга, — поправил ее Генрих. — Ни с кем из моих приближенных мне не бывает так хорошо, как с этим человеком.

— Тебе мало, что сделал его канцлером, еще надо посадить его на церковный престол королевства!

— Дорогие мои! Это — политика. Управление государством. Мой канцлер стал моим архиепископом. Канцлер — слуга государства, а поскольку архиепископ является еще и канцлером, как он может выступить против того, что выгодно государству?

— Ты думаешь таким путем подчинить церковь государству. Будем надеяться, что из этого что-то получится, — сказала Матильда.

— Не бойтесь, мама. Получится.

— Архиепископ действительно светский человек. — Элинор повернулась к Матильде. — Вы знаете, он живет в невероятной роскоши. Содержит семьсот рыцарей, попоны коней расшиты серебром и золотом. Я слышала, у него самый большой доход в королевстве.

— Так и должно быть у канцлера, — возразил Генрих.

— Выскочка! — сказала Матильда. — Простолюдин теперь должен показать всему миру, как он благороден.

— Вы, мама, родились в королевской семье и все же, насколько я знаю, не уставали утверждать свое благородное происхождение.

— О, твой парень любит покрасоваться, — сказала Элинор. — Я слышала, как говорили, что он живет богаче короля.

Генрих снисходительно засмеялся:

— Пожалуй, это единственная его слабость — обожает роскошь. Можно сказать, это у него не врожденное, а приобретенное. Стало быть, заслужил.

— Он тебя просто околдовал, — заявила Элинор.

Генрих ответил ей строгим взглядом. Чего она кусается? Ревнует, наверное. Значит, ее чувства к нему не совсем угасли. Она так же не любит его дружбу с Беккетом, как не переносит его любовные похождения.

Элинор продолжала обсуждать Беккета:

— На его званых обедах все должно быть необычное. Говорят, за блюдо угрей он платит семьдесят пять фунтов стерлингов.

— Ну и пусть говорят. Экстравагантность Томаса делает мне честь. Он же мой канцлер, и я помню, когда он с большим посольством ходил во Францию, там говорили, что, значит, я действительно богат, раз канцлер едет с такой свитой.

— Пусть он умен, — снова сказала Матильда, — только смотри, чтобы он не был слишком умен.

— Вот увидите, какой я делаю блестящий ход. Борьба между церковью и государством на этом закончится.

Дня не прошло после этого разговора, как Генрих испытал такой приступ ярости, какого с ним еще не бывало. Из Кентербери приехал посыльный и привез Большую королевскую печать. Генрих с изумлением смотрел на нее и тут начал понимать, что произошло. К посылке было приложено письмо, и, когда король стал его читать, в глазах у него все поплыло.

— Будь я проклят, Томас, — пробормотал он сквозь зубы. — Я же тебя убью за это.

Томас писал, что он должен сложить с себя полномочия канцлера, ибо не может совмещать два поста. Архиепископ не может быть одновременно канцлером. У Томаса теперь новый хозяин — церковь.

Генрих едва не задохнулся от ярости. Случилось то, что предсказала мать. Оправдались также издевательские заключения Элинор: он слишком уверовал в любовь Томаса; их дружба казалась ему превыше всего. Но Томас так не считал. Вспомнились слова Томаса, что это конец их дружбе.

Генрих рассчитывал избежать борьбы с церковью, когда канцлер и архиепископ будут в одном лице. Если Томас решил занять одну сторону, когда король — на другой, значит, конфликт между ними неизбежен. Дед воевал с церковью. Значит, и ему придется бороться с Томасом.

А он думал, что умнее деда. Именно этого он хотел избежать назначением Томаса. Посадив на церковный престол своего друга, он хотел подчинить церковь государству, чтобы она больше не смела перечить королю. Генрих Плантагенет не желал иметь над собой никаких пап.

И вот его слуга… называвший себя другом, кому он так много даровал… предал его. Принял сан архиепископа и бросил ведомство канцлера.

— Ну, Томас, хочешь воевать — давай воевать! Верх возьму я. Можешь в этом не сомневаться. — Произнеся эти слова, король впал в яростное неистовство. Он в бешенстве колотил кулаками по стене, видя на ней лицо Томаса. Он пинал по комнате скамейку, воображая вместо нее Томаса. Никто не посмел приблизиться к королю, пока гнев его не утих. Лют король в своем гневе.

* * *

Элинор и Генрих попрощались с Матильдой и направились в Барфлер. Король объявил, что Рождество он проводит в Вестминстере.

Со временем гнев на Томаса прошел. Порассуждав, он признал, что сам заставил Томаса принять сан архиепископа, хотя тот не хотел этого и как мог сопротивлялся. Значит, нечего жаловаться, что Томас отказался быть канцлером. Огорчительно, конечно, но надо было знать, что Томас поступит именно так. В конце концов он лицо духовное.

«Теперь нам придется с ним сражаться, — думал Генрих — Ну что ж, отношения с ним всегда были своего рода сражением. Давай сражаться, даже интересно будет. Давненько мы с ним не виделись».

— Мне кажется, ожидая твоего приезда, архиепископ трясется от страха, — сказала Элинор.

— Этого ты у Томаса никогда не увидишь.

— Если он слышал, в какую привел тебя ярость, когда сложил с себя полномочия канцлера, то, думаю, дружеских объятий не ждет.

— Он человек очень прямой. Никогда не покривит душой и не пойдет против совести.

— Значит, уже прощен? Какова любовь! Уверена, что ты ждешь не дождешься послушать его блистательные проповеди. А только что проклинал его на чем свет стоит. Какой же ты, Генрих, вертлявый!

— Ну уж нет, скорее неповоротливый, свернуть меня трудно, хотя сердит бываю ненадолго.

— Слуги это знают. Они так и делают: разозлят тебя, скроются с глаз долой, а потом возвращаются, чтоб получить прощение.

— Ты знаешь, что это неправда, — сказал Генрих и прервал разговор.

«Не думай, — продолжала про себя разговор Элинор, — что можешь отшвырнуть меня, а потом снова приблизить. Других ты можешь безнаказанно унижать, только не Элинор Аквитанскую. Я никогда тебе не прощу, что привел своего ублюдка в мою детскую».

В Барфлере им пришлось пережидать непогоду. При таком ветре выходить в море опасно. Но дни проходили, шторм не стихал, и стало ясно, что к Рождеству домой они не успеют.

Только в конце января они подняли паруса.

В Саутгемптоне их встречали Томас Беккет и сын Генрих. Сыну уже восемь лет, за время их отъезда он заметно подрос. Мальчик учтиво поклонился родителям, отец положил руку ему на голову. Сыном он остался доволен. Томаса работа.

А сам Томас? Они с королем внимательно смотрели друг на друга. Томас явно не знал, чего ему ожидать. И вдруг король взорвался смехом.

— Ну, здравствуй, мой бывший канцлер и нынешний архиепископ.

У них снова все хорошо.

По пути в Лондон король ехал бок о бок с архиепископом, и, как прежде, они мирно беседовали, и довольно часто можно было слышать громкий смех короля. В глазах светилось удовлетворение. Ни с кем ему не бывает так хорошо, как с Томасом.

Уже в конце пути Генрих помянул, как его разозлил поступок Томаса.

— Я думал, что так и будет, — сказал Томас.

— И осмелился на это.

— Иначе было нельзя. Не мог я оставаться канцлером. Именно поэтому я не хотел принимать сан архиепископа. Мне было ясно, что это разрушит нашу дружбу.

— Значит, будем воевать, Томас. Но покарай меня Господь, лучше война с тобой, чем покорность других.

— Нет, милорд, лучше всего гармония.

— Видишь, уже начинаешь перечить.

Томас посмотрел на сумрачное небо над Вестминстерским дворцом и печально улыбнулся.

* * *

Наступило лето. Король переехал в Вудсток, где он мог часто навещать Розамунд. Она радовалась встречам с ним после такой долгой разлуки. Дети подросли и прыгали вокруг в ожидании подарков, а Розамунд им ласково выговаривала: какие еще нужны подарки, когда дорогой папочка сам приехал.

— Как бы мне хотелось приходить к тебе почаще, Розамунд. Здесь мне так покойно, как больше нигде не бывает.

Кроме двух-трех человек, что совершенно неизбежно, о его связи с Розамунд никто не знал, и это придавало всему оттенок романтики, чего не было с его прежними любовницами.

— Никто у тебя тут не был? — спрашивал король ее каждый раз.

Раза два забредали посторонние, заблудившись в лесном лабиринте, натыкались на ее домик. Но это все случайные путники и уж никак не связывавшие Розамунд с королем.

Но у него не проходил страх, а вдруг Элинор как-то узнает о Розамунд. Что тогда будет? Придется ей пострадать. Но все-таки он ее побаивался. Она женщина неординарная, рожденная властвовать. Она его парализует одним своим взглядом, как это делала в самом начале их знакомства, поэтому он и хотел сохранить существование Розамунд в тайне. Задерживаться у нее он тоже не мог, чтобы не вызвать подозрения долгим отсутствием.

Король посещал Розамунд между заседаниями Большого совета, который он специально созвал в Вудстоке. Он с сожалением расстался с ней и нехотя вернулся на заседание. Между королем и Томасом возникло разногласие. Дело не столь уж важное, но служит верным признаком того, что ждет их впереди, подобно дальним раскатам грома, предвещающим грозу. Вопрос увеличения налогов всегда был одним из главных. В личной жизни Генрих непритязателен, но ему все больше и больше требовалось денег для содержания боеготового войска.

По сложившейся практике окружные шерифы собирали небольшую подать. Такой порядок существовал с донорманнских времен, и Генрих предложил, чтобы эта подать шла не шерифам, а прямо в королевскую казну в виде налога. Землевладельцы подняли крик. Шерифов назначает король, и они ему за это неплохо платят. Поскольку подать взимается со всякого землевладения, то шерифы быстро богатеют. Томас заявил: если это станет налогом в государственную казну, шерифы свою подать все равно будут собирать, так что каждый землевладелец будет платить налог дважды. В этом его многие поддерживали, и ему казалось, что убедить короля в своей правоте будет не трудно.

Генрих же, памятуя едкие замечания Элинор, что позволяет архиепископу руководить собой, решил ему не уступать. У Томаса в Кентербери большие владения, они приносили немалый доход, и он со знанием дела защищал землевладельцев:

— При всем к вам почтении, милорд король, мы не будем платить государственный налог за землю.

Как смеет Томас ему перечить! Как он смеет выступать перед Большим советом и прямо заявлять, что не будет делать того, что требует король!

— Видит Бог, клянусь Его глазами, — выкрикнул король свое любимое проклятие, служащее знаком нарастающего гнева и одновременно предостережением для всех, чтобы не испытывать этот гнев дальше, — налог будет уплачен и зачтется в королевскую казну!

— Ссылаясь на те же глаза, — возразил ему Томас, — налог не будет платиться с моей земли и ни единого пенса с земель, по закону принадлежащих церкви.

Вот так из пустяка сам собой возник конфликт между государством и церковью. Генрих вынужден был уступить. У церкви свои законы, и государство ей не указ. Элинор вовсю забавлялась исходом этого спора:

— Мне сдается, что у твоего ловкого архиепископа власти больше, чем у короля.

— Тут законы церкви перевешивают законы государства, — бормотал Генрих в оправдание.

— Значит, пора их поменять. Кто правит этой страной, король или архиепископ Кентерберийский?

Утешать короля Элинор не намеревалась.

* * *

Было очевидно, что новых трений не миновать. Так и случилось вскоре после спора о подати шерифам.

В случае, когда преступление совершается духовным лицом, его судит не королевский суд, а суд церковный. Это правило давно и сильно досаждало высокопоставленным сановникам короля. Считалось, что церковные суды слишком снисходительны к своему клиру, и наказания виновным выносятся много мягче, чем за те же преступления наказывает мирской суд. Примером тому стало дело Филиппа де Бруа.

Он был каноником и обвинялся в убийстве королевского солдата. Дело происходило еще при жизни Теобальда, и епархиальный суд, рассматривавший его дело, нашел его невиновным и оправдал. Но дело это не забылось и имело продолжение. Королевские судьи время от времени ездили по стране и устраивали суд над преступниками на местах. Благодаря этому правилу, введенному Генрихом, в стране и установились закон и порядок, сделавшие передвижение по дорогам безопасным. Несколько человек, убежденных в виновности Филиппа де Бруа, схватили его и привели на суд королевскому судье Симону Фиц-Питеру.

Де Бруа, считая свое дело давно решенным, выказал судье неуважение. «Я — каноник, — заявил он, — королевский судья не вправе меня судить». И потребовал освобождения. Он процитировал закон, и его отпустили.

Услышав об этом, король рассвирепел.

— Оскорблено королевское правосудие! — кричал Генрих. — Я это так не оставлю. Этого человека взять и привести к моему судье Симону Фиц-Питеру! Посмотрим, что он запоет!

О происшествии сообщили Томасу в Кентербери. Он все еще печалился по поводу трений, возникших на Большом совете. А теперь еще и дело этого каноника. Томас считал, что законы церкви должны неукоснительно соблюдаться, даже если это и раздражает короля. Они и раньше спорили на эту тему, но спорили тогда добродушно. Теперь свои убеждения необходимо было отстаивать на деле.

— Государство должно быть превыше всего, — твердил король.

— Во всех делах, если только не посягает на законы церкви, — отвечал Томас.

— Значит, тогда Англией правит папа? — допытывался Генрих.

— Папа есть глава церкви всюду, где она существует.

Томас прекрасно знал, как это уязвляет короля! Генрих не первый, кто хотел бы освободить власть короля от этих ограничений.

— Филипп де Бруа не подлежит суду короля, — объявил Томас. — Но раз король требует нового суда, его будут судить в моем собственном суде в Кентербери. — Тут король был бессилен. На стороне Томаса закон церкви, и, пока его не изменишь, приходится уступать.

Второй раз за пару месяцев!

Кентерберийский суд снова оправдал Филиппа де Бруа в убийстве, но за оскорбление королевского суда приговорил каноника к порке. Кроме того, его на два года лишили церковного жалованья.

— Это что! — кричал король. — Архиепископ Кентерберийский позволяет своим священникам убивать любого, кого захотят?

— Суд архиепископа Кентерберийского оправдал Филиппа де Бруа в убийстве, — был ответ Томаса.

— Для вас один закон, а для мирян — другой? — возмущался король. — Нет, я установлю в стране справедливость!

Трещина в отношениях Генриха и Томаса все больше расширялась.

Под влиянием жены и матери король решил церковь потеснить.

Он собрал в Вестминстере Большой совет и там заявил, что духовное лицо, совершившее преступление в миру, должно быть передано для наказания королевским уполномоченным. Он потребовал, чтобы епископы приняли его решение, ибо оно направлено на поддержание законности и порядка любой ценой. При этом он говорил с таким напором и выразительностью, что все поняли — это выступление нацелено против Томаса Беккета.

Архиепископ Йоркский, тот самый Роджер де Понт Левек, учившийся вместе с Томасом в пору их жизни у Теобальда, узрел возможность опорочить соперника, поднявшегося на вершину церковной власти. Роджер с завистью следил за карьерой Томаса; он скрежетал зубами, слушая рассказы об отношении и любви короля к этому человеку, об их совместных поездках по стране, ребячествах, шутках и играх, будто они кровные братья, — все это причиняло ему нестерпимую боль. Для такого человека, как Роджер, наблюдать стремительный взлет Томаса было настоящей пыткой. Теперь он мог посодействовать падению Томаса, раз этот королевский любимец своими последними шагами стал короля раздражать.

Королевский ультиматум обсуждался на собрании высшего духовенства, а собранием руководили трое: упомянутый Роджер Йоркский, Хилари Чичестерский и Джильберт Фолиот Лондонский. При любом раскладе Роджер решил выступить против архиепископа, и ему удалось убедить епископов поступить так же под тем предлогом, что король слишком силен и бороться с ним не имеет смысла.

Томас призвал епископов в Кентербери.

— Глупцы! — встретил он святых отцов. — Непреложное правило церкви состоит в том, что за один проступок человек не может быть наказан дважды. В этом заключено свободоправие церкви.

— К чему ей свободоправие, если сама она должна исчезнуть?

— Да вы в своем уме! — кричал Томас. — Мало нам своих грехов? Долг епископа вести свое служение, когда церковь в беде, а в мире да покое — это не служение. Раньше люди ради церкви не щадили живота своего, и ныне правый служитель обязан жизнь положить за свободоправие святой церкви. Бог свидетель, я вижу большие беды, когда мы оставим порядки, завещанные нам отцами нашими! Мы не вправе предавать кого-либо смерти, как не вправе участвовать в суде, где решается вопрос жизни и смерти, а когда мы духовное лицо отдаем мирскому суду, его могут приговорить к смерти.

Роджер должен был признать силу убеждения архиепископа, другие святые отцы не пошли за Роджером, и мнение Томаса опять победило.

Генрих снова впал в дикую ярость.

— Я заставлю их подчиниться! — вопил он в бешенстве. — Я не позволю каким-то священникам всякий раз перечить мне только потому, что они в рясе. Всех до единого заставлю присягнуть на повиновение королевским указам во всех областях!

Король созвал всех епископов, включая их хозяина, как он называл теперь архиепископа Кентерберийского. Когда все собрались, король так раскричался, что перепугал всех до смерти, всех, кроме Томаса, которому эти выходки были знакомы.

«Ах, Генрих, Генрих, как далеки мы теперь, — горько думал Томас. — Я знал, что сан архиепископа будет означать конец нашей дружбы».

Печалился и Генрих: «Как же все переменилось, Томас! Когда ты был канцлером, мы хорошо дружили с тобой. Все, что ты делал раньше, мне было по душе. Ты любил меня; был мне хорошим слугой. А теперь ты идешь против меня. У тебя теперь другой хозяин, церковь. Я отниму тебя у нее, Томас. Я заставлю тебя вернуться ко мне!»

— Я буду разговаривать с каждым в отдельности, — объявил король.

Генрих радовался заранее. Его хитрость удалась. Один за другим епископы склонялись перед королем. Роджер это сделал с циничной готовностью, рассчитывая продвинуться выше, когда Томас будет лишен королевской милости, выслан или испьет иную чашу, уготованную для него королем. Место его освободится, и король посадит на него готового ему служить безоглядно.

Томасу оставалось горько оплакивать случившееся. Епископы предали церковь. Он, конечно, знал, как крут может быть король, добиваясь своего. Знал, какие скрытые угрозы могут быть пущены в ход, знал и то, как малодушные епископы примирятся со своей совестью.

Пришел черед Томаса.

— Значит, не хочешь повиноваться своему королю? — вопрошал Генрих.

— Все мирские почести воздам, кроме тех, что не подобают моему сану, — ответил Томас.

Король рвал и метал, но Томас был непоколебим и держался стоически. Король не выдержал и в гневе выбежал из зала. Уже в своих покоях Генрих, призвав секретаря, приказал:

— Пиши: архиепископу Кентерберийскому! Все звания, награды и земли, полученные во время службы королевским канцлером, немедленно сложить и вернуть.

Секретарь составил бумагу, король облегченно вздохнул. Томас будет знать, как перечить своему хозяину! Томас любит свои шикарные дворцы, любит их роскошь и пышность. Пусть теперь проживет без всего этого.

Томас беспрекословно выполнил повеление короля.

— Вот и хорошо, — сказал Генрих.

* * *

Король дал понять, что на этом дело не закончено, просто он занят другим, более неотложным делом. Следовавший за ним брат Жефруа умер, но остался еще самый младший брат Уильям, и пришло время позаботиться о нем. Уильям бесцельно путешествовал то по Англии, то по Нормандии, то еще где-нибудь. Генрих много раз обсуждал это с матерью, и они решили, что при первой же благоприятной возможности брата надо женить.

Такая возможность появилась после смерти Уильяма Блуаского, младшего сына короля Стефана, состоявшего на службе у Генриха. Уильям был женат на богатой графине Вареннской. Став вдовой, решил Генрих, она составит хорошую партию для его младшего брата.

Генрих призвал брата и сообщил ему свой план. Уильям попросил разрешения сначала познакомиться с этой леди и посмотреть, что она собой представляет. Генрих не возражал против таких амуров и был доволен, когда брат пришел к нему и сказал, что всей душой полюбил графиню Вареннскую.

— Тянуть с женитьбой не будем, — сказал король. — Чем скорее приберем к рукам Вареннское графство, тем лучше.

Возражение последовало, откуда Генрих уже привык их получать. Архиепископ Кентерберийский указал, что Уильям Плантагенет и Уильям Блуаский двоюродные братья во втором колене, поэтому женитьба одного на вдове другого противозаконна.

Генрих клял постылого архиепископа на чем свет стоит, но ничего возразить ему не мог: он сам женат на бывшей супруге французского короля Людовика, чей брак расторгнут по причине кровосмесительной связи. Генрих не успокоился и все же прибрал к рукам владения графини, выдав ее замуж за одного из своих незаконных сводных братьев, но продолжал сердиться на Томаса. Разозлен остался и Уильям. Он заявил, что не желает оставаться в стране, которой правит архиепископ, и уехал в Нормандию к матери.

Там они с матерью полностью сошлись в оценке поведения Томаса Беккета, и при содействии Матильды недовольство Уильяма переросло в ярость. Генрих глупец, говорила Матильда, что приблизил к себе этого человека. Ему надо было знать, что нельзя брать себе канцлера из грязи. Она всегда ставила Беккету в вину его низкое происхождение и все время подчеркивала это. Кивать на недостатки других было в ее натуре. Томас Беккет приведет страну к гибели, утверждала Матильда. Генрих должен выслать его и как можно скорее назначить другого примата церкви.

И на этом она не успокоилась. Она день за днем твердила это своему младшему сыну и до того замучила его, что он совершенно пал духом, простыл, и простуда быстро перекинулась ему на грудь. В сыром и холодном замке ему становилось все хуже и хуже, он бредил, вспоминал графиню Вареннскую, говорил, что не хочет жить, раз ему не дали на ней жениться. Уильям умер, и убитая горем Матильда заявила, что сына умертвил Томас Беккет.

«Твоего брата больше нет, — отписала она Генриху. — Он потерял любимую женщину, и жизнь для него утратила смысл. Это все сделал твой архиепископ».

Письмо ошеломило Генриха.

Уильям был совсем молод! И уже в могиле. Разве можно умереть от любви? Мать считает, что можно. Если бы ему не помешали жениться на той, которую он полюбил, этого бы не случилось, утверждает она. И она права, думал Генрих. Томас Беккет все это поломал, и брат умер!

Тебе за многое придется ответить, Томас Беккет, ничего я тебе не забуду и не прощу!