Прочитайте онлайн Набор фамильной жести | Часть 9

Читать книгу Набор фамильной жести
3518+618
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

– Римки нету, укатила, она на выходные всегда уезжает. Она бы раньше убралася, да ты явилася, не запылилася, вот ей и пришлося задержаться. Ох и злилася она, ох и злилася… Да и Ангелина уж изждалася-извелася, а ты все глаз не кажешь… Ни стыда, ни совести у молодежи.

Баба-Яга говорила как в сказке, даже немного нараспев, и только упоминание про молодежь вывело Пашу из ступора.

– Я была у нее… часа два назад… – Паше все-таки удалось протолкнуть через пересохшее горло эти слова. Снова встретиться с теткой, да еще в сопровождении ужасной Яги? Нет, пожалуй, больше Паша не выдержит.

– У кого ты была! – снова яростно зашипела ведьма. – Верка тебе никто, Верка полоумная! Ты меня слушай, что я тебе говорю! Была она… Я Ангелине сразу сказала, что ты бестолочь – дергается, как припадочная, и бегает, будто ей под хвостом скипидаром намазали. Я вона подумала, что еще одну привезли, тебя то исть, и оно самое то, лечить тебя нада… – Яга деловито заправила под платок седой клок волос и перевела дыхание. – Щас пойдем, поднос-то не опрокинь, а то на него так и сядешь. Рыбу-та чего не съела? Только расковыряла. – Баба-Яга взяла сиротливо лежавший на тарелке кусок и в два приема затолкала его в свой беззубый рот. Потом тыльной стороной ладони обтерла губы и снова поправила платок. – Пошли теперя, только тиха.

И они пошли, причем по всем правилам конспирации – старуха неожиданно проворно проскользнула в коридор и поманила за собой Пашу. Лампочка в коридоре, несмотря на густой полумрак, пока не горела, возможно, стараниями Пашиной проводницы.

Паша на секунду замешкалась и, скинув тапки, взяла их в руки, потому что двигаться в них «тиха», да еще с ноющим коленом, не было никакой возможности. Пожалуй, она не могла бы ответить честно, жалеет или нет, что бдительной Римки нет на месте и некому их схватить. Паша ничего толком не понимала, кроме того, что теперь была в лапах ведьмы и та ее куда-то вела, то есть к Ангелине, Пашиной тетке. Сейчас они будут исполнять перед Пашей дуэт: «Тиха, психованная!» «…и пошли они по всей земле, счастливые…».

Похоже, что старуха по совместительству была еще и летучей мышью, потому что прекрасно ориентировалась в темноте. Она бесшумно вывела Пашу на лестницу, которая едва освещалась тусклыми лампочками, горевшими лишь на площадках. Паша стиснула в одной руке тапки, а другой сжала перила – загреметь на этих ступеньках было бы очень некстати, потом костей не соберешь.

А может, следовало бы заорать, чтобы сбежались люди? Ну, хоть кто-нибудь обязательно должен был прибежать на Пашин визг. Если, конечно, старуха не придушит ее раньше. Они поднялись на третий этаж, и ведьма цепко схватила свою жертву за рукав халата, спасибо, что не за руку, но все равно Паша с трудом подавила в себе желание этот несчастный рукав вызволить.

Похоже, и здесь, этажом выше, царили экономия и бережливость. Коридор, в котором они теперь оказались, был довольно просторным и даже имел нишу, какие в общественных учреждениях обычно называют высокомерным словом «холл». Так вот, и коридор, и холл освещались одной-единственной лампочкой без абажура, стыдливо проливавшей скудный свет и на потертый линолеум, и на облезлые стены, и на замученное растение неизвестного вида в кадке, видимо, призванное украсить все это убожество. Старуха помедлила секунду, будто принюхиваясь, затем, не колеблясь, выбрала одну из совершенно одинаковых дверей с окошечками, зачем-то вначале прислушалась к тому, что за ней происходит, а потом осторожно, без стука, стала ее открывать.

У Паши было несколько секунд для того, что бы повернуться и броситься наутек, но она, будто загипнотизированная, смотрела в приоткрывшуюся черную щель до тех пор, пока цепкая старухина лапка не втянула ее внутрь.

В комнате, как сначала показалось Паше, было совершенно темно, но затем она разглядела голубоватый квадрат окна и колеблющуюся бесформенную фигуру… Потом эта фигура зашепталась на два голоса и разделилась.

– Че встала-то? – Баба-Яга снова оказалась рядом с Пашей и подтолкнула ее к плохо различимому силуэту. – Подойди к тетке-то, бестолковая…

– Шура, оставь ее в покое, ты свое дело сделала, – велел чей-то тихий голос, – и ступай лучше, посмотри, что там и как. А то налетят и не дадут поговорить.

И старуха покладисто ответила:

– Не, не налетят, Сережка в деревню к своей ушел на ночь, пока Римки нету. Если чего, я тута буду, недалеко. – И исчезла.

– Так, и что это значит?

Пашу этот вопрос, заданный пусть и тихим, но очень строгим голосом, буквально потряс. Ничего себе, можно сказать схватили, притащили куда-то и теперь еще спрашивают «что это значит?»! Это она должна была спрашивать. Теперь, когда ее глаза привыкли к темноте окончательно, она различила худенькую старушку, сидевшую на постели. Старушка казалась совсем крохотной, и, кажется, у нее были совершенно белые волосы, как у тетушки Метелицы из старой детской книжки.

С виду совершенно безобидная бабулька, и даже какая-то уютная. На ней было нечто бесформенное, зато на плечах, насколько могла разглядеть в свете луны Паша, лежал широкий, кажется, кружевной воротник, который производил странное впечатление. Вроде бы хозяйка комнаты принарядилась. Старушенция весьма властно похлопала по одеялу рядом с собой и велела негромко:

– Сядь! – И Паша не посмела ослушаться, сев как можно дальше от хозяйки комнаты.

– Я спрашиваю, в чем дело? Почему ты обрядилась в этот халат? Лицо поцарапано, как Шура сказала. И эта почти лысая голова… Прасковья, ты напоминаешь умалишенную!

Паша открыла и закрыла рот. В эту минуту все события последних суток пронеслись в ее мозгу со скоростью сверхзвукового экспресса. А что, может, она и в самом деле сошла с ума?

– Можно подумать, что тебя тоже упекли в эту психушку. Даже Шура, и та не сразу узнала. Еще хорошо, что тебя не в палату, а в келью поместили, вот она и догадалась, что ты гость.

– Я не умалишенная, и это пансионат. – Все дело было в том, что старушкины слова уж очень походили на правду.

– Ну да, если это, как ты говоришь, пансионат, то я – папа римский. Это приют для умалишенных стариков. Хотя нет, Николаша, к примеру, не старик. Надо ли говорить, что я тоже еще достаточно молода и – единственный нормальный человек здесь. Единственный! Зря старалась эта змея подколодная…

Пока бабулька вела себя куда разумней Пашиной родственницы и выглядела уж точно лучше. Вот только при упоминании «змеи подколодной» ее голос задрожал от гнева, и Паша напряглась – а ну как разойдется не на шутку, успокаивай потом. И она спросила первое, что пришло в голову.

– А кто же тогда, по-вашему, та… женщина? Ну, с которой я встречалась?

– Шура все знает. Но тебе какая разница? По крайней мере, не твоя полоумная тетка. Потому что твоя тетя – я.

Паша подавленно молчала, совершенно не представляя, что сказать. Вторая тетка за один вечер и тоже не вполне нормальная. А она-то в мыслях видела себя избавительницей их семьи, представляла, как вернется домой и скажет матери, что причин для беспокойства больше нет, что… Паша вдруг по-новому взглянула на сидевшую рядом женщину. Даже если очередная кандидатка в родственницы ничего не сочиняет, то что она может? Вот эта хрупкая, будто вырезанная из старого пергамента старушка?

– Ты только вообрази, с родной племянницей разлучить хотели!

Паша вообразить не могла, у нее вообще голова шла кругом. Эта бабулька совершенно не походила на ту змею подколодную, к которой она ехала. И вела себя так, будто они разговаривали шепотом не в темной палате, а сидели в… будуаре, так, кажется, это называется.

– Кто хотел разлучить? – Все-таки бабушка была нездоровым человеком, и сейчас это было тем более очевидно: вся эта обстановка и ее таинственность…

– Твоя мачеха, кто же еще.

– ?!

– Боже мой, да-да-да, это же очевидно. И этого вечно пьяного идиота подкупила, и Римку его. Конечно, Римка, будь ее воля, всех бы в порошок стерла, но раз деньги замешаны…

Итак, у старушенции начался бред. Может быть, все-таки нужно встать и уйти? Пока еще есть такая возможность. Или надо спросить что-то такое, что положит конец этому недоразумению и не разозлит нездорового человека. И тут Паша придумала, как задать вопрос половчее.

– А откуда вы знаете, что я точно ваша племянница?

– Какая глупость, господи! Я знаю это со дня твоего рождения. А уж про то, что ты точная копия твоей матери, я даже говорить не стану. Это очевидно! – Вдруг сухая старушечья лапка коснулась Пашиной головы. – Но все-таки почему ты лысая? Так себя изуродовать!

– Это стрижка такая, отрастут… – Нет, Паша и в самом деле замерзла под той ужасной дверью, и теперь ей видятся предсмертные кошмары: она сидит в темной палате, рядом тихопомешанная старуха обсуждает с ней стрижку. Абсурд! Паша растерянно повела плечами.

– Господи помилуй, ты делаешь плечами, точно как твоя мать! Наша бабушка всегда делала ей замечания – это дурной тон!

Ну вот, опять начинается, с тоской подумала Паша. Она приехала в такую дыру, потом кралась в эту темную комнату, чтобы услышать лепет полубезумной старухи и ни на шаг не приблизиться к цели своего путешествия.

– …и ты должна быть рыжей! Ты была темно-рыжей, я прекрасно помню твои дивные кудри. И что теперь! Мыслимо ли так коротко стричься!

Нет, эта несчастная старуха выдавала желаемое за действительное. Возможно, у нее где-то в самом деле есть племянница по имени Прасковья с дивными кудрями, или ей очень хотелось бы иметь такую. Да, так оно и есть, произошла дурацкая ошибка.

Пожалуй, теперь Паша испытывала легкое сожаление – лжететушка была куда симпатичней той, настоящей. Но все равно, этому фарсу следовало положить конец, напрасно она сюда пришла. Паша неловко поднялась и прошептала:

– Простите, мне нужно уйти. Я потом к вам приду, в другой раз… У меня очень болит голова.

Она быстро-быстро, только бы ее не остановили, пошла прочь из комнаты. Нужно было еще заткнуть уши, чтобы не расслышать недоуменный вопрос:

– Какой другой раз? Что ты такое несешь, Прошка?

Все получилось ужасно, скверно, гадко. Она, в сущности, хамски поступила с больным и, возможно, совершенно одиноким человеком. Паша очень боялась, что старушка сейчас откроет дверь и будет звать ее обратно, но все равно была вынуждена секунду помедлить, соображая, в какую сторону идти. Эти ужасные темные коридоры, напоминающие лабиринт Минотавра.

Шурх, шурх, шурх… От смутно знакомого звука у Паши похолодело в животе. Из-за угла вышла призрачная фигура и, видимо тоже заметив Пашу, остановилась. Если она сделает в ее сторону хоть шаг, если только стронется с места… Паша нервно дернулась, и призрак тоже дернулся и скользнул в одну из дверей. Ну вот, напугала себя и кого-то из старичков. Только почему они ночью расхаживают по коридорам?

Паша почти ползком спускалась по лестнице, нащупывая ногой ступени и обеими руками держась за перила. Она думала только о том, чтобы не оступиться, потому что ни о чем другом думать просто не хотела, да и не могла – голова и в самом деле наливалась тупой тяжестью. Что-то было не так. Ах да, она забыла свои тапки-скороходы в комнате у тетушки Метелицы. Ну и черт с ними, с тапками. Завтра она уедет отсюда.

Комната, в которую Паша вернулась, и в самом деле напоминала келью, а еще больше склеп: жесткая кровать под серым одеяльцем, холод, исходящий даже от стен. Нужно перетерпеть только одну ночь, а потом Паша постарается забыть все это, как страшный сон. Она постояла, прикидывая, как бы запереть дверь изнутри, но скоро сообразила, что подобное здесь просто невозможно. Села на кровать и обхватила себя руками, стараясь сдержать вдруг охвативший все тело озноб. Пожалуй, она не отказалась бы от маленького костерка, чтобы греть руки над жарким пламенем и ждать утра. Недаром Николаша так боится пожара – здесь подобные мысли сами лезут в голову.

Да, пансионат она, может, и позабудет, а старушку вряд ли. И как же та сказала, что-то вроде… «Прошка, не уходи». Зачем назвала ее этим глупым именем?

Сколько времени Паша в оцепенении просидела в темноте – час, два, больше, она не знала. То есть вначале она все-таки попыталась прилечь, но почувствовала, что не в состоянии лежать неподвижно, и снова села. Если вот так едва заметно покачиваться, то еще можно как-то терпеть все это. В окно заглядывала круглолицая равнодушная луна, заливая комнату холодным голубоватым светом. Паша натянула на себя свой маленький пестрый свитерок, теперь оказавшийся как никогда кстати, а сверху еще укуталась тощим одеяльцем.

Ну вот, она сидела и покачивалась, и лес-сад за окном тоже слегка покачивался. Вдруг Паше почудилось, что что-то шевельнулось в темных кустах, и она даже перестала дышать. Собака? Странная собака, которая ни разу не залаяла. Хотя все правильно – в сумасшедшем доме и сад тоже должен быть немного сумасшедшим, и его обитатели, если таковые имеются.

Паша все еще продолжала всматриваться в черные тени, когда в дверь кто-то поскребся. Она испуганно подумала: «Надо же, точно собака!» Собака не стала дожидаться приглашения и вошла. Уж лучше бы это и в самом деле была она.

Яга юркнула в комнату – как к себе домой, неприязненно подумала Паша, – что-то держа перед грудью. С этим чем-то она осторожно, но быстро прошла дальше, и теперь Паша разглядела, что нос Яги почти уткнулся в стоявший на тарелке стакан, наполненный темной жидкостью.

– Чай, – коротко провозгласила ведьма, хотя у нее это получилось как «щай», и поставила тарелку на тумбочку, затем покопалась в кармане халата и достала… конфету. Паша смотрела на чайную церемонию в оцепенении, она готова была услышать ругань, упреки, но только не это.

– Пей, пока горячий! А то тута холодна, – приказала Шура. – Солений-варений нету, а щай хороший, цейлонский. Конфета одна, на всех не напасесся, и без выкрутасов мне тута.

Это был «жест доброй воли» или шаг к примирению, если Паша хоть что-то понимала в тонкостях дипломатии. Оказывается, она ужасно хотела пить, поэтому осторожно взяла горячий стакан и поднесла к губам. И в самом деле, пахло хорошим чаем. А она думала, что Яга приготовила ей зелье. Вот бы еще она исчезла.

Между тем Шура и не думала уходить. Пока Паша маленькими глоточками с удовольствием пила, она суетливо поправила платок, ни на йоту не улучшив этим свою внешность, затем что-то невидимое смела с пустой тумбочки и, наконец, достала из кармана очередной гостинец. То есть это Паше показалось, что вдруг подобревшая Шура извлекла из своих запасов еще и кусок сахара, и она отрицательно помотала головой – это было уже слишком.

– Читай давай, нечего тута… – свирепым шепотом скомандовала Шура, отобрала у Паши полупустой стакан и сунула ей в ладонь сложенную в несколько раз записку. Теперь Паша даже не дрогнула. Она подошла к окну и развернула листок.

На каком-то жалком клочке бумаги карандашом были выведены крупные корявые буквы: «Прошка ты миня ниправильна паняла жду и все обисню. Захвати сигареты». И подпись: «твая тетя».

Паша перечитала послание один раз, затем другой. Писал почти неграмотный человек, и эти крупные детские каракули вдруг вызвали в Паше очередной приступ острой жалости. Да еще это обращение: «Прошка». И как быть с сигаретами? У Паши их не было, курить она так и не научилась. Она повернулась и посмотрела на Шуру в сомнении, но та по-своему истолковала ее замешательство.

– Ну че, щас и пойдем? Лучше щас. Молодежь! Совсем совести нету, тетка с ней говорит, а она фыркает! Геля к тебе сама идти хотела, во как! С ее-то ногами. Еле отговорила, сказала, приведу. Вот теперя и таскайся туда-сюда. Ладно, Клавдия, нянечка дежурная, уже легла, у нее давление. Сережки тоже нету, завсегда на выходные в деревне у своей ночует. А Римку, слава те господи, черти унесли, а то она бы уж ущучила, при Римке только чихни, она тута как тута… А теперя таскайся в потемках, раз ума нету.

Итак, старушка собиралась к Паше прийти сама. Это было уж слишком. Но теперь у Паши, собственно, не оставалось выбора. Уж если Шура обещала доставить ее пред светлые очи своей подопечной, то можно было не сомневаться – она это сделает. Ладно, тетя так тетя. От Паши не убудет, а человека уважит. Пожалуй, она даже испытывала облегчение, уж очень противно было на душе после позорного бегства. Паша в очередной раз повесила себе на грудь сумочку. Мало ли кто забредет в комнату в ее отсутствие.

Обратный путь они вдвоем проделали, пожалуй, успешней, чем в первый раз. Еще одна такая ночь, подумала Паша, и я превращусь в местного призрака, хозяйски шастающего по коридорам и закоулкам.

Окно старушкиной комнаты выходило на ту же «лунную» сторону, и в комнате было почти светло.

– Сигареты не забыла? – первым делом спросила бабулька. Теперь она была завернута в одеяло и напоминала маленькое щуплое привидение. И оно, это привидение, очень разочаровалось, когда Паша виновато развела руками.

– Ах ты, беда какая. А я-то думала покурить, пока Римки нет. Шура привозит иногда сигареты, но такое дерьмо. Нет, но как же так? Впрочем, правильно, тебе вредно. Но я бы покурила, одна радость в жизни осталась. Ладно, по крайней мере, Николаша клянчить не будет…

Старушка вела себя так, будто такие встречи были для них с Пашей обычным делом, и та не исчезала из ее комнаты, бормоча какие-то глупости. Она снова села на кровать и велела сделать то же самое Паше:

– Садись, хотя нам с Лилей твоя прабабушка, Прасковья Николаевна, категорически запрещала сидеть на кроватях. Конечно, эта женщина даже слыхом не слыхивала о правилах хорошего тона, я имею в виду твою мачеху…

Терпение, велела себе Паша, нужно просто молча выслушать и простить больного человека.

– Полы ледяные, залезай с ногами. Шура мне контрабандой еще одно одеяло добыла, так что не замерзнем. Ты ноги, ноги укутывай. – Хозяйка комнаты возилась в темноте, неловко подтыкая под Пашины ноги угол одеяла, и той вдруг захотелось зарыдать в голос, не скрываясь, размазывая по щекам слезы и чтобы эта старушка уговаривала ее: деточка, деточка, ну что ты, успокойся. Наконец они устроились и уселись рядышком, голова к голове.

– Но, Паша, неужели ты ни разу не услышала голос крови, ее зова? Воронцовы! Прасковья, я не поверю, что Воронцовы себя никак не проявили! Ты рисуешь? Музицируешь?

Она? Нет, Паша ничего такого в себе не замечала и не слышала, даже шепота. Нельзя же называть рисованием ее каракульки, разве что с «музицированием» дела обстояли лучше, да и то с натяжкой. Естественно Воронцовы никак себя не проявили именно в ней, в Паше. А с какой стати? Она всегда была старательной, но не более того. Только вряд ли старушка обратит на Пашины доводы внимание. Но нужно же было о чем-то говорить с этой больной старой дамой, и Паша вспомнила про Маню, а почему бы и нет? У нее голос, у нее талант, и если Пашу записали в племянницы, то чем хуже Машка?

– Я не рисую, музицирую так себе, а вот Маша очень хорошо поет.

– Какая Маша, при чем здесь Маша? Ты говоришь о дочери Николая и этой женщины ? Но какое отношение она имеет к нам, Воронцовым? Речь идет о тебе. – Ого, с каким высокомерием старая дама произнесла эти слова!

У Паши появилось странное ощущение, что она раскачивается на качелях: вверх – перед ней милая трогательная старушка, вниз – надменная умалишенная старушенция, возомнившая себя Наполеоном. И Паша меньше всего ожидала, что речь пойдет об этой фамилии.

– А разве не имеет? – осторожно спросила она, чтобы хоть как-то поддержать ускользающую нить их странной беседы.

– Ты бредишь, деточка. Воронцовой была твоя мать, но не отец. Конечно, Николай, царствие ему небесное, был выдающимся музыкантом, но при этом еще и обыкновенным подкаблучником. Ему нужна была железная рука, сам он решения принимать не умел. А Лиля, гордая до глупости, впрочем, как мы все, не смогла простить измены, и вот результат! Его прогнали, он поплакал, повалялся у Лили в ногах и… ушел. Он не должен был ее слушать, не должен был уходить! То есть нужно было дать Лиле время, возможно, она бы смогла изменить решение.Так нет же, он подчинился, и Маринка тут как тут, еще бы, дождалась своего часа – накинула на шею аркан и увела. А твоя мать осталась ни при чем.

Ладно, Паша не стала принимать близко к сердцу эти бредни насчет ползающего на коленях отца, она пропустила их мимо ушей.

– А где… И что с ней случилось?

– То, чего и следовало ожидать. Ей не нужно было рожать, так считали врачи, и я тоже так считала. У них с Николаем долго не было детей, и вот именно в такой момент Лилия узнала, что ждет ребенка. Немыслимо. Почти сорок, это, знаешь ли, и для здоровой женщины поздно, а уж Лиля всегда была хрупкой до прозрачности. Она умница, талантливая пианистка, между прочим. А повела себя как обычная баба. Рожу, и все тут. – Старушка помолчала. – Я думаю, что Николай, если бы узнал, что она ждет ребенка, с ума бы сошел. Две бабы, и обе беременные.

Ну вот, она его прогнала и ничего говорить не стала. Беременности обрадовалась, не знаю как. Сказала, что это ей дар великий, что о большем она и мечтать не может. Мне тоже велела молчать, мол, рожу для себя, это мой, и только мой ребенок будет. Вот и родила. Она умерла через три месяца – сердце остановилось, и все. Я то время не очень хорошо помню. Наш отец, твой дед, за год до этого умер, потом Лилия. Николай тебя взял в новую семью. Я бы не справилась, Прошка. Я никогда с детьми не имела дела, я испугалась и сама в больницу попала, просто не выдержала этой абсолютной пустоты вокруг.

Паша судорожно перевела дыхание, и тетя истолковала это по-своему:

– Нет, ты не думай, я тоже с сердцем слегла. Это потом уже стерва придумала меня чокнутой объявить, когда Николая не стало. И ведь нашла, чем меня сюда заманить. Наталья – а мы с ней всю жизнь, с первого класса друг друга знали – мол, в этом пансионате и при смерти лежит и меня зовет. И я приехала, Прошка, сама приехала! Я никогда ни в ком не нуждалась, не привязывалась ни к кому, кроме отца и сестры, а с возрастом сентиментальной стала, что ли, и поехала… все-таки Наташа была единственной подругой, с детства, после смерти Лили только она…

– А она тут… была? – очень тихо спросила Паша.

– Не знаю, мне сказали, что я опоздала, она уже умерла. Если она меня и в самом деле сюда звала, то уж точно не навсегда, знаешь ли. – Голос тети стал как будто жестяным.

– И вас никто не искал?

– А некому было, я всегда держала всех на расстоянии. Да и кому нужна одинокая вздорная старуха? И я даже представить себе не могла, что мне тоже дар будет в виде Шуры…

«Меня тоже, наверное, никто искать не станет, если что», – подумала Паша и испугалась этой мысли. Старая дама бредила, говорила чушь, ей нельзя было верить.

– Но зачем?! Для чего все это? – Теперь Паше хотелось, чтобы эта странная старуха выкинула какой-нибудь нелепый номер или произнесла откровенную глупость, чтобы не было так невыносимо тяжело дышать, чтобы стало ясно, что все это лишь игра ее больного воображения.

– Зачем? Хотя бы затем, что теперь эта дрянь – моя опекунша, как я понимаю. У полоумной, но очень небедной старухи нет никого из близких, про племянницу знаем только мы с Шурой да она. Маринка – десятая вода на киселе, но какая-никакая родня. По крайней мере, она наверняка расстаралась это доказать. Лилия ее сама в наш дом пустила, занималась с ней, бездарью. Как же, девочка из провинции, рано осиротела, ничего хорошего в жизни не видела, но так мечтает о сцене! Вот она сестрицу и отблагодарила, тем более что мечтала в основном о «положении». Николай оказался очень кстати. А главное, Прошка, это коллекция картин самого Воронцова! Вот человек и заботится. Уж не знаю, что она придумала, но, полагаю, с ее изворотливостью ей было не особенно трудно.

Да, подумала Паша, наверное, не очень.

– И поверь, Прошка, – сухая скрюченная лапка коснулась Пашиной руки, – если бы все так не случилось, мы бы с тобой общались. По крайней мере, я на это надеялась. Николай просил меня подождать, не говорить тебе правду, пока ты не подрастешь, и потом все тянул и тянул, мол, это тебя травмирует. Мне кажется, он просто боялся, не знал, как ты к этому отнесешься. Когда он умер так внезапно, я подумала, что Маринка только и ждет, чтобы от тебя избавиться, а она по-другому рассудила. Решила, что лучше считать тебя своей родной дочерью, чем единственной наследницей Воронцовых. И избавилась от меня.

Я тебе писала несколько раз, пока могла, но давно. Вот. – Тетя поднесла к Пашиному лицу руки, и та увидела изуродованные болезнью, скрюченные пальцы. – Это мне, Прошка, наказание божье, я знаю. Я ведь тоже рисовала раньше, не так, как отец, но все же. Для меня живопись была самым важным делом в жизни. Я отца к Лиле ревновала, как же так, я – художница, как и он, а Лиля – в любимых дочках? Хотя теперь я ничего не знаю… Считала, что имею право жить только творчеством, пусть другие тратятся на пустяки, только не я. И вот итог. Ни живописи, ни… Но слава богу, мы встретились все-таки, хотя бы и так. Я хочу, чтобы ты знала про свою мать, она тебя любила. Пусть недолго, но изо всех сил. И я… Хоть на старости лет поняла, что есть вещи не менее важные…

Тетя что-то еще говорила, но Паша слушала плохо. У нее кружилась голова. Появилось ощущение, что лунный свет, заполнявший комнатушку, стал вязким и непрозрачным, голос собеседницы звучал глуше, будто она говорила сквозь вату.

Самым страшным было то, что она говорила правду. Теперь Паше казалось, что она и сама эту правду давным-давно знала, даже тогда, когда читала пугающие записки, когда была в комнате той, ненастоящей родственницы. И очень хотела сделать вид, что верит Римме, верит плешивому заву, потому что так было проще. Она сама с собой играла в игру «холодно-горячо», и теперь стало горячо, горячо так, что обжигало сердце. Вот только имя Лилия было ей совершенно незнакомо, имя женщины, которая Пашу очень любила.

Они обе замерли, когда дверь приоткрылась и в комнату вползла уже знакомая тень.

– Пална, – свистящим шепотом заговорила она, – позна уже. Или рана. Увидит кто, Римке нажалуются. Тебе же плоха будет.

– Мы еще ни о чем не поговорили! – Тетя снова повернулась к Паше. – Самое главное, это твое наследство, Прошка. Ты – единственная, и мы должны это доказать! Они не знают, есть ли документ, если бы эта змея была уверена, что завещания нет, она бы меня уже живой в могилу закопала, а она не уверена… А я его не написала…

– Не надо никаких завещаний! Я тебя, то есть вас, отсюда вытащу! Приеду и заберу.

– Боюсь, это будет непросто, Прошка. По-хорошему не получится, уж она постаралась. – И все равно в голосе тети послышалась такая надежда, что у Паши перехватило горло от подступающих слез.

– Я тебя украду. Я знаю как. Приеду в следующие выходные и украду.

Тетя смотрела на нее, прижав к груди больные руки, а Пашу почти трясло. Шура сунулась к ним и сказала, обращаясь к тете:

– Я тута буду и пособлю. Давно пора, Пална. А по-другому и нельзя.

Вот так, тетя и Шура поверили ее словам сразу.

Паша торопливо поднялась с кровати, потащив с себя одеяло, а вместе с ним и еще что-то тяжелое, трудное. Только вряд ли его удастся снять с себя так же легко, как эту серую тряпку. И как в первый раз, тетка протянула руку и коснулась Паши, только теперь не волос, а плеча.

– Твой лучше.

– Что?!

– Я говорю, твой халат лучше. Что-то Римка расщедрилась, видно второй такой дерюги, как на мне, уже не нашлось.

Ну вот, качели снова взлетели вверх. Паша с готовностью ухватилась за тетину фразу, в конце концов, это было понятно и просто – не требовался свет, чтобы догадаться, как выглядит теткин халат.

А еще тетушка Метелица безумно нервничала! Это открытие почему-то Пашу поразило, до этой минуты ей казалось, что только она одна из последних сил старается казаться спокойной, но вот рядом был человек, который тоже изо всех сил пытался выглядеть таковым. И тогда сама Паша точно успокоилась и сказала вещь, неожиданную даже для самой себя:

– Давайте меняться, я все равно завтра уеду… – и без колебаний потянула пояс, туго завязанный вокруг талии.

Тетка то ли фыркнула, то ли хмыкнула, но тоже довольно проворно поднялась и величественным жестом, достойным королевы, скинула с себя одеяло. Шура развязала на тетином халате пояс, и перед Пашей, хотя она специально не смотрела, промелькнула маленькая худенькая старушка, а через минуту вновь стояла надменная старая дама. Она ладонью осторожно пригладила белые волосы и спросила:

– Ну и как я выгляжу?

И Паша ответила не «класс», как сказала бы Ленке, а совсем иначе:

– Ты выглядишь великолепно. – Господи, с какой стати она все время обращается к тете на «ты»? И поняла, что именно так и нужно было отвечать.

– Ну, предположим, я могу выглядеть гораздо лучше, но в данных обстоятельствах… Шура, потуже завяжи пояс, у меня пальцы не слушаются. Даже зеркала нет, мыслимое ли дело. Было нечто мутное, что и зеркалом не назовешь, и то однажды рухнуло и разбилось. Я велела Шуре закопать осколки в саду. Не дай бог, попадут кому в руки… Они могут принести столько зла, если кто-то в них посмотрится. Там ведь всегда отражалось одно и то же – эти стены. Тебя там нет, есть только серость и одиночество… Ну так вот, Прошка…

– Пална! – В Шурином шепоте теперь звучали надрывные нотки. – Нельзя больше! Сам проснулся, того и гляди услышит! Итти нада.

Все. Паша быстро, как только могла, пошла к двери, никого больше не слушая.

Лампочка в коридоре опять не горела, и Паша отстраненно отметила, что, пожалуй, сейчас скорее «рана», чем «позна», потому что темнота за окном явно поблекла. Она больше и не думала таиться и, не обращая внимания на свою провожатую, пошла к лестнице.

Нет, не так они с тетей сейчас расстались, не так, как надо. Может, тетя не поняла, что Паша завтра собирается уезжать? А она собирается? И что значит «как будто»? И они, конечно же, увидятся, и совсем скоро. Да, но все равно попрощаться нужно было как следует, только как именно, Паша не знала. Болели глаза, голова, все тело.

В комнате к ее возвращению, кажется, стало еще холоднее. Луна еще светила, но откуда-то сбоку, украдкой. Паша в странном изнеможении опустилась на кровать. Возможно, она все еще спит или бредит. И старушка, называющая себя ее тетей, ей только приснилась. Что же она наговорила Паше… Длинный такой сон получился, и все еще длится и длится… Потом эта постоянная темнота вокруг, и она даже не подумала включить в комнате свет. Сколько же еще ждать до утра? Паша привычно поискала глазами сумку, чтобы достать сотовый. Сумки не было. Она встала, пошарила в складках одеяла и тут вспомнила. Ну конечно. Когда у тети снимала с себя халат, то, естественно, сняла и сумку.