Прочитайте онлайн Набор фамильной жести | Часть 5

Читать книгу Набор фамильной жести
3518+619
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Трудно сказать, как долго Маня допускала Костю к своим царственным ногам. У него хватило ума не приходить к ним в дом, а может быть, не достало храбрости. Паша отметила, что по телефону имена Антонов, Сергеев и прочее сестра называла ничуть не реже, чем имя Константин. А потом совсем уже стало ясно, что бедный Костя затерялся в толпе Маниных обожателей.

Между прочим, Анатолий Юрьевич вскоре после всех этих событий тоже выкинул дурацкий номер. Паша тогда одевалась в прихожей и все никак не могла попасть в рукав, может, оттого, что мыслями была далеко-далеко. И вот тут, откуда ни возьмись, появился Анатолий Юрьевич. То есть появился-то ясно откуда – из спальни, но у Паши возникло ощущение, что он сидел в засаде и стерег ее, а теперь выскочил, выхватил у нее из рук куртку, и рраз – ловко так одел. А потом вдруг цепко схватил Пашину руку и поцеловал, да еще при этом сказал скороговоркой примерно следующее:

– Прасковья Николавна… Паша… Простите великодушно идиота-мальчишку. Схватил, так сказать, недозревший плод и ничего не понял. Где уж ему разглядеть…

– Анатоль… – властный голос маман прервал, к Пашиному облегчению, эту идиотскую сцену, и она выскочила на площадку, громко хлопнув дверью. Назвать ее Прасковьей Николавной… какой-то недозревший плод… Это он что, ее имел в виду, Пашу?! Да он просто дурак, причем давно перезревший! Паша зачем-то внимательно посмотрела на свою руку и вытерла ее о куртку. А Костик его – вообще полный придурок, вот это дядюшка правильно подметил.

Контора, в которой работала Паша, реорганизовалась. Словечко это, как только Паша услышала его от своего начальника первый раз, ей решительно не понравилось. Будто чем-то режущим провели по стеклу – рреоррганиззация…

Как выяснилось, предчувствие Пашу не обмануло, во что именно реорганизовалась контора, узнать ей было не суждено. Начальник, видимо, пересел в другое кресло, возле которого уже стояла секретарша с блокнотом, и не такая неказистая, как Паша, так что ее услуги больше не требовались. Ну и что? В принципе хороший секретарь, с двумя иностранными языками, всегда сможет найти себе работу, а она – хороший, успокоила себя Паша. Дома то обстоятельство, что она временно не работает, кажется, заметила только Татьяна.

– Наплюй и разотри. Сколько он тебе крови попил! Сам бумажку потеряет, а с тебя спрашивает. И слава богу, что ты с ним рассчиталась, а то еще и под монастырь бы подвел. – Татьяна решительно игнорировала то обстоятельство, что «рассчитались» все-таки с Пашей.

Да уж, у Георгия Никитича была дурацкая привычка, не глядя, запихивать бумаги в первый попавшийся ящик стола. Искать он не желал, а сразу наливался малиновым цветом и фальцетом орал:

– Где?! Праасковья Николавна! Я вам отдавал документ… – И главное, начинал беситься еще больше, если Паша предпринимала робкую попытку напомнить или поискать самой. – Я не в маразме еще. Бумагу я отдавал вам, Прасковья Николавна, так что у себя и ищите и найдите немедленно! – и начинал громко барабанить веснушчатыми пальцами по столу, пытаясь деморализовать своего секретаря.

Особенно было обидно, когда он, отгородившись от Паши пухлой рукой, говорил язвительным тоном:

– Вот только не нужно смотреть на меня глазами испуганной лани. Не советую делать из меня монстра, не советую, Прасковья Николавна!

Паша и не смотрела вовсе, потому что меньше всего чувствовала себя какой-то там ланью. Просто багровая физиономия под рыжим чубчиком – это было нечто. Ей хотелось треснуть Георгия Никитича папкой по голове и послушать, не зазвенит ли она, как пустой котелок.

Но что поделать, улучив момент, Паша мчалась в рекламный отдел к Елене Прекрасной. Паша ходила на работу в строгом брючном костюме, а Елена в немыслимых коротеньких юбочках, и все равно из них двоих именно она производила впечатление толковой деловой сотрудницы. Прямо загадка природы. Всем было известно, что Елена имеет над начальником неограниченную власть, и Паша этим иногда пользовалась.

– Что, опять? – спрашивала Елена. – Ладно, что-нибудь придумаю, – великодушно обещала она, и Паша неслась обратно на исходную позицию, ждать. Минут через пять раздавался телефонный звонок. Что там Елена говорила начальнику, Паша никогда не пыталась подслушать. Главное, что шеф с озабоченным видом вылетал из кабинета, а Паша кидалась к его столу, чувствуя себя Штирлицем в логове врага. Бумага находилась, и Паша летела на свое рабочее место. И вот тогда, когда ей стало казаться, что она к этим штучкам привыкла и вполне могла терпеть их и дальше, взяла да и «рассчиталась», как говорила Татьяна. Ничего себе, рассчиталась…

История с поисками работы закончилась для Паши неожиданно – ее вызвала на ковер маман. То есть это Паша так было подумала, что сейчас ей от матери за что-то влетит, но та заговорила совсем о другом. Мария начинает свою певческую карьеру (как, уже?!), и ей нужен свой надежный человек рядом, чтобы за ней присматривал. То ли за Машкой, то ли за карьерой. Паша даже растерялась.

Ей сразу вспомнилось, как она шпионила за Маней на катке, как таскала за ней скрипку и тому подобное. Это и тогда было делом нелегким, а теперь, когда Маня вымахала выше ее на голову и обошла по весу килограммов на двадцать… Естественно, саму Машку за собой волочить не придется, но что еще она могла для сестры сделать?

– Паша, ты ее знаешь, она плохо ориентируется в бытовых вещах, а для творческой личности чрезвычайно важен комфорт как внешний, так и внутренний. У тебя есть опыт секретарской работы, так что ты вполне могла бы пока взять на себя некоторые организационные вопросы, какие-то мелочи… Когда возникнет необходимость.

Маман покачала туфелькой, и та упала на ковер. Толстые короткие пальцы с кроваво-красными ногтями пошевелились и вдруг напомнили Паше какое-то хищное растение, ожидающее свою жертву. И она быстро наклонилась и надела туфлю на ногу матери, и, в общем-то, это оказался никакой не башмачок, а растоптанный широкий башмачище с лысеющим помпоном… Паша рассердилась из-за этого наблюдения и даже почувствовала себя предательницей.

– Да, маман, конечно, я прослежу.

На самом деле она все-таки не очень понимала, что именно маман имеет в виду и при чем здесь Пашин опыт секретарской работы. По крайней мере, было очевидно одно – позабытый было деловой костюмчик снова пригодится.

– Но это не все. Теперь о главном. Вокруг Марии, конечно же, будет вертеться масса поклонников. Твоя задача – отсекать случайных людей. Это дело нельзя пускать на самотек!

Паша невольно вспыхнула и взглянула на мать. Что та имеет в виду? Неужели маман знает о том, что однажды Паша уже «отсекла» одного такого?

Вот так она и попала в Манину свиту. Хотя, конечно, «свита» – это было слишком громко сказано: она плюс нахрапистый Артем, никогда не снимавший с головы затертую бейсболку. Паша никак не могла решить, сколько же ему лет – двадцать или сорок. Он носил футболки и рваные джинсы, никогда не вылезал из потертой кожаной куртки, и вообще казалось, что он и спит не раздеваясь, – вместе с Артемом, когда бы он ни появился, врывался запах кожи, табака и какого-то ужасного одеколона. Да, еще армейский юмор.

– Ну что, телки, я вам нарыл крутую презентацию и две вечеринки. В клубе кочегаров и ассенизаторов. Шютка. Маня, запомни, при виде тебя все должны встать и у всех должно встать. Поняла? И все дела.

Скот, подумала Паша, когда услышала Артема первый раз, и где только Машка его откопала, а главное, зачем? Его же не пустят ни в один приличный дом, и как только маман его увидит… Вот тут Паша сильно ошиблась. Оказалось, что и маман, и Анатолий Юрьевич Артема видели, слышали и в дом очень даже пустили. И маман вполне снисходительно с ним поговорила.

– Нам, – сказала она, – не нужны провинциальные подмостки. Нам требуется совершенно другое. – Она не стала объяснять, что именно, но Артем согласно кивнул, понял, мол, а Паша еще больше встревожилась, ей-то было непонятно.

Конечно, в присутствии матери Артем свой солдатский юмор несколько приглушал, но Пашу передергивало от его фамильярности и пошлых ухваток записного любимца женщин.

– О Мариночка Андревна! Сегодня вы как всегда, а всегда как никогда! Ах, какая женщина, какая женщина…

И маман все это выслушивала с равнодушной улыбкой вместо того, чтобы сказать: пошел вон! Вот когда Паша впервые чуть ли не с надеждой посмотрела на Анатолия Юрьевича. Уж этот со своим лоском, полированными ногтями, со своими манерами старосветского барина, уж он все расставит по своим местам.

Анатолий Юрьевич и расставил. Он, как всегда, без труда прочел ее мысли, и, когда Артем ушел, прихватив с собой юмор, но не запах, подобрался к Паше почти вплотную и, ласково глядя ей в глаза, доверительно прошептал:

– Паша, вы не переживайте. Я с Артемом давно знаком, он отлично знает свое дело. А это… – он помахал перед собой ухоженной рукой, видимо, разгоняя «аромат», – это издержки воспитания, профессии… Казаться не тем, что ты есть на самом деле, оно, знаете ли, порой удобнее, да и… безопасней.

Анатолий Юрьевич придвинулся к Паше еще ближе, и она попятилась, на всякий случай спрятав руки за спину. Позже, оставшись одна, Паша с тревогой подумала, что уж если этот Артем хочет казаться таким, то какой же он на самом деле? Ее даже передернуло.

Однажды Артем посадил их троих: маман и сестер в такой же, как и он, видавший виды джип и повез в студию к «одной дизайнерше». Вообще Паша не поняла, зачем ей тащиться в эту самую студию, ведь в тряпках она все равно ничего не смыслит. Но маман сказала, что Марию нужно «сопровождать» обязательно, не одной же ей ездить, и Паша подчинилась.

Она подозревала, что они приедут в какое-то очень пафосное место, где расхаживают высокомерные модели с ногами от ушей. И сама дизайнерша наверняка та еще штучка.

Да, студия была – несколько просторных и очень светлых комнат, но никакого пафоса не наблюдалось. Девушка, которая их встретила, тоже была, между прочим, в джинсах, и у Паши немного отлегло от сердца. Стыдно признаться, но она и в самом деле как-то засуетилась. И вот, когда Паша стала успокаиваться, появилась хозяйка студии, к которой они и ехали.

Ну, начинается, подумала Паша. Брюнетка была очень смуглой, очень высокой и двигалась как на пружинках. Негустые, но ухоженные блестящие волосы лежали на аккуратной головке плотно, точно каска – вылитый воин, снявший на время доспехи. Дизайнерша повернулась в профиль и стала похожа на египетскую жрицу – еще лучше. Тем не менее девица прямо излучала шарм или что там еще излучают такие, как она. Даже длинноватый острый нос ее совершенно не портил.

Между прочим, в какой-то момент дизайнерша повела этим своим носом в сторону Артема и прищурилась, едва заметно, но Паша обратила внимание, и он тоже. Потому что вопреки своим привычкам душа компании моментально задвинулся куда-то на задний план, подальше от дизайнерского носа, и затаился. Вот это Паше очень понравилось.

Говорила Лена, так звали девицу, особенно – точно пела, то есть у человека праздник, и он ликует и радуется. Ненормальная какая-то.

Дылда стала показывать Машке и маман свои авторские вещи, и сестрица прямо на глазах похорошела – стала не просто розовой, а розово-золотистой и перебирала плечики с видом лунатика. Маман что-то говорила своим прекрасным особым голосом, а дылда ей подпевала.

Паша ничего перебирать и трогать не стала, а тихонько отступила в узкий коридорчик, куда выходили все открытые двери.

Она осторожно заглянула в ближайшее помещение: несколько женщин что-то строчили на швейных машинах и не обратили на нее никакого внимания. В следующем та, в джинсиках, на пару с каким-то лохматым расправляли на длинном столе кусок ткани, прикладывали к нему листы бумаги и переговаривались: здесь надо так, но тогда здесь не пройдет, а смотри, как можно, сейчас Лене покажем… Лохматый что-то откинул и смял и гордо посмотрел на свое творение. А потом они рассмеялись.

Люди получали удовольствие от своего занятия, вот что. И египтянка, и эти двое. Все они ловили кайф, он был прямо разлит в воздухе, и Паша даже принюхалась, чтобы запомнить, как это пахнет.

– Прасковья, в чем дело, сколько можно звать! Прасковья! – Парочка дружно повернула головы к двери, а Паша вздрогнула и ринулась на зов.

– В чем дело, я не понимаю. Кажется, мы сюда не развлекаться пришли… хотя я не вижу, что бы могли здесь подобрать. Конечно, артист может позволить себе быть иногда эксцентричным, но не в приличном обществе, – голос маман был очень холоден. – У меня есть просто великолепная портниха, проверенная, но она, к сожалению, стала неважно видеть.

И Паша в ту же секунду поняла, что мать недовольна. Недовольна всем: и платьями, и этой «портнихой», и духом мастерской. Ну и само собой, ею, Пашей.

Паша в смятении взглянула на дылду. Презрительный тон матери никого не мог обмануть – она делала выговор. То, что предлагала «эта портниха», не годилось , было ерундой, и Машка вон стояла с разочарованным видом, золотистый румянец погас, она снова превратилась в себя прежнюю и ждала, когда ее отсюда уведут.

Паша судорожно сглотнула, нельзя было отвлекаться, а теперь все в гневе: и маман, и Машка, и «портниха». Девица и в самом деле прищурила глаза и…

– Да, вы правы, у нас одевается несколько другая публика, которая предпочитает … – И тут египтянка посмотрела на Пашу и не стала продолжать. Она вдруг улыбнулась и пожала плечами.

– Мы, как вы понимаете, ничего у вас ни покупать, ни шить не будем. – Маман с Машкой царственной походкой пошли к выходу, даже не попрощавшись. Паша, готовая умереть со стыда, поплелась следом.

– Ваша протеже, Артем, совершенно не представляет, что такое артистическая среда, – выговорила маман Артему, сев в машину. – В этом, может быть, хорошо… ну я не знаю, до булочной дойти, но артист так выглядеть не может, не имеет права. Причем даже вне сцены.

Артем, видимо, все еще загипнотизированный презрительным взглядом дизайнерши, только молча посмотрел на маман. И отвернулся. Паше даже показалось, что слова маман его задели. Но такого быть не могло, потому что Артем с его толстой шкурой был абсолютно непробиваемым. Это же видно.

Паша была расстроена совершенно определенно, – из-за дизайнерши, как панибратски назвал ее Артем, и которую маман поставила на место, а главное, потому, что ей самой не нравилась Манина манера одеваться. Конечно, не Паше об этом судить, но тем не менее. Машка была твердо уверена в том, что ей идет все яркое, броское, пышное и сверкающее. Она обожала цвет золота, так и говорила: «…золото на красном, это шикарно».

Может быть, эта самая жрица и была Маниным шансом, а сестра его упустила.

Маман все-таки отвела ее к своей проверенной портнихе. Пашу в эту экспедицию не взяли, и она не знала, как там все прошло, но маман вернулась довольная. Трудно сказать, осталась ли довольна Машка, но по настроению маман было ясно, что без пяти минут звезда оказалась в надежных руках.

На то выступление их «закинул» Артем. Корпоративная вечеринка. Ну, Маня, покажи себя.

Паша только-только приступила к своим новым обязанностям и теперь несла в поднятой вверх руке, как стяг, огромный мешок с Маниным платьем. У нее сводило живот и подгибались колени, зато Маня внешне была абсолютно спокойна, только щеки горели ярче обычного. Или это грим?

Когда Паша услышала про вечеринку, ее сердце ухнуло вниз. Так она и знала, чего еще можно было ожидать от этого тупого типа? Он сосватал Машку какой-то конторе. Ну и что, что Паша должна была лишь «освоиться» и «присмотреться». Ей стало страшно в ожидании позора.

А все потому, что Паша тут же вспомнила другую корпоративную вечеринку, первую и единственную в своей жизни. Ее бывшая фирма отмечала какой-то юбилей, для чего арендовала небольшое кафе неподалеку от офиса, и со слов начальника Паша поняла, что это было их величайшей стратегической победой – так все было сложно. Примерно за неделю до события в конторе началось тихое брожение, причем Паша заметила это не сразу, все-таки сидела она в приемной и была оторвана от народа. Может, поэтому идти на мероприятие Паша не собиралась.

– Ты что, – случайно узнав об этом, спросила ее Ольга из отдела реализации, – камикадзе, что ли?

– Почему камикадзе? – поразилась Паша, которой было странно, что факт ее присутствия или отсутствия может кого-либо заинтересовать.

– Ты человек новый, это раз, а Никитич – человек сложный, это два. Он считает такие праздники актом, так сказать, народного единения. Если ты проигнорируешь коллектив, то сложностей у тебя прибавится.

– Да никто и не заметит.

– А вот тут ты очень ошибаешься. Нина в прошлом году пропустила – руку сломала, срослось неправильно, опять ломали и все такое. Так что ты думаешь? Никитич ей это припомнил и сказал потом, что могла бы и уважить коллектив, ведь рука – это не нога. А Вера Давыдовна? У нее полжелудка вырезали, на жесточайшей диете сидит, так он, знаешь, что выдал? А вы, говорит, принесите с собой свою еду в судочке и веселитесь. Сечешь, к чему это я?

Паша секла, поэтому на вечер засобиралась. Она даже надела «маленькое черное платье», которое года два назад таковым и выглядело на Машке, а на Паше оно было только черным. Но все равно Паша смотрелась вполне прилично, по крайней мере она так думала. До тех пор, пока не явилась на вечер.

После умеренно длинной и нудной торжественной части, которую Паша практически прослушала, Георгий Никитич громко сказал:

– Ну а теперь, дамы и господа, я объявляю костюмированный бал. Катя!

По этой команде Катя из бухгалтерии открыла большую картонную коробку и стала всем в обязательном порядке раздавать идиотские колпачки на голову, накладные носы и бумажные воротники. Для веселья, так сказать.

Паше воротник не достался, опытные сослуживцы расхватали их в первую очередь, зато носы были в избытке, вот один из них, розовый с черными усиками, ей и пришлось напялить. В ней еще тлел дух сопротивления, пока она не увидела Самого с рожками-антеннами на лбу, и только тогда сдалась.

Часа через два Георгий Никитич напоминал красного единорога, потому что рог-антенна, оставшийся почему-то в единственном числе, съехал ему почти на нос, зато у некоторых накладные носы оказались аж под подбородком. Когда назойливый ведущий сообщил, что объявит сейчас имя королевы вечера, Паша не усомнилась, что ею, конечно же, станет Елена Прекрасная. Ничего подобного, королевой объявили главбухшу предпенсионного возраста. После коронования за Пашей погнался кто-то неопознанный с воплями: «Ах ты, зайка моя, дай я тебя поцелую в твой розовый носик!»

Все это время между столиками ходила пара неопределенного возраста: он с гитарой, она – с микрофоном. «Надежда – мой компас земной…» – тянула надсаженным голосом дама и совала микрофон в лица присутствующим, чтобы подпевали. У нее был пустой взгляд и зеленоватое лицо, с которого медленно, но верно осыпались румяна. Потом Паша случайно увидела, как эта зеленолицая торопливо перекусывала в уголке, а ее партнер, встав на одно колено перед королевой-главбухшей, пел в нос: «Очи черрные, очи стррастные…» Когда пара исчезла и началась «дискотека», публика еще больше оживилась и пустилась в пляс.

Позже Паша услышала лишь обрывки разговоров по поводу этого самого «народного единения»: кто кого перепил, кто кого клеил. И вот что она теперь совершенно отчетливо вспомнила, так это фразу Ольги, что уж на артистов Никитич мог бы и раскошелиться, можно было и поприличнее кого пригласить. Вот в прошлом году для них пела сама Ирис или кто-то в этом роде.

Вот оно! Теперь, значит, Машка будет прыгать между столиками раскормленным зайчиком или что она еще будет там делать. И что она будет на этой вечеринке петь? Арию из оперы Бизе, что ли? Или все-таки «Зайку мою»?

По дороге Артем захватил молодого длинного парня с немытыми патлами и с «гитарой под полою», и Паше стало совсем худо – все сходилось. Правда, потом выяснилось, что Маня исполняла романсы. Когда это она успела их подготовить?

Тот парень аккомпанировал, между прочим, очень неплохо, только время от времени загонял темп. Паша подумала, что романсы, пожалуй, не для него, он их «не слышит», как будто торопится. А что касается Машки… Конечно, она – не маман, меццо-сопрано небольшого диапазона, но звучит очень приятно, очень.

Паша ревниво поглядывала вокруг – как принимают сестру? Она все прекрасно понимала – здесь не консерватория, не музыкальный вечер, и все равно нервно сжимала руки: ну как можно жевать, смеяться, разговаривать, когда Маня поет? Особенно ее возмутили два толстых мужика за столиком. Вальяжно откинувшись на спинки стульев, они разглядывали Маню и вряд ли услышали хоть одну ноту. С-скоты… Но потом дядьки захлопали, и один сказал не громко, но очень веско: «Браво!» Это самое «браво» упало как камень в стоячую воду, и от него пошли круги: все вокруг бурно зааплодировали, и тогда Паша их чуть-чуть простила.

Потом такие выступления стали обычным делом: Артем обо всем договаривался заранее, все пробивал, привозил на место и оставался до конца выступления. Может, он и в самом деле хорошо знал свое дело? Вон Машку один раз даже показали по телевизору, правда, вскользь, но это было все равно замечательно. И юная хорошенькая журналисточка из женского журнала взяла у Мани интервью.

Тут Паша, как выяснилось, немного сглупила – журналистка попала на нее, и они сразу договорились о встрече. За это маман устроила Паше нагоняй. Она сказала, что напрасно Артем выпустил это из своих рук, потому что нельзя вот так запросто соглашаться, давать понять, что у артистки масса свободного времени, непременно нужно «согласовывать и утрясать».

Паша расстроилась и повинилась Артему, ну что поделать, если она ничего в этих тонкостях не смыслит? Артем, усмехнувшись, объяснил, что это не тот случай, когда нужно выкобениваться. Рано еще, и за интервью заплачено, так что Паша все сделала правильно. И вообще, сказал Артем без своих обычных шуточек, «такой формат продвигать очень трудно, только не все это понимают». Паша сообразила, что имеется в виду не Машкин формат, а ее репертуар, и пожалуй, маман с сестрицей в качестве шефов будут покруче, чем канувший в Лету Никитич.

Так или иначе, интервью состоялось, и Паша журнал сохранила. Там было как-то удачно сказано про восходящую звезду и творческие планы, получалось, что Машка довольно много и серьезно выступает. В общем, вроде как это Маню обязывало и в самом деле расти профессионально, по крайней мере Паша так думала. Маман тоже постоянно говорила, что это «абсолютно не тот уровень» и годится только для начала, но потом поясняла, что ждет от Артема «серьезных предложений». То есть получалось, что Манин уровень в первую очередь должен был повышать он.

Отныне сама Машка к телефону вообще не подходила, зачем-то поменяла номер сотового телефона, и получилось так, что Паша стала самой настоящей связной между сестрой и остальным миром. Пришлось завести специальный блокнотик и записывать, кто звонит и зачем.

Татьяна обратила на этот блокнотик внимание и подарила Паше толстенькую книжку в кожаном переплете с Пашиной (!) монограммой.

– Ты с ума сошла! – возмутилась Паша и непоследовательно чмокнула Татьяну в щеку. Вообще-то это было немного нелепо: солидный такой органайзер с личной Пашиной монограммой и полным отсутствием записей, касавшихся лично его хозяйки; на каждой странице – передать Маше то, сделать для Маши это…

А на самом деле Паша расчувствовалась не на шутку, только Татьяна ухитрялась дарить ей на дни рождения персональные подарки. Бокал с именем «Паша» она искала довольно долго и сердилась, почему такое хорошее имя днем с огнем не найти.

Маман покупала дочерям какую-нибудь одежду, разного размера, конечно, но совершенно одинаковую по фасону, даже цвет, как правило, был один и тот же. Мане рюшечки и воланы нравились – в них она походила на карамельку в блестящей обертке, а Паша выглядела смешно и нелепо. Поэтому когда она начала это понимать, то подаренные вещи надевать перестала.

Маня выступала, Паша состояла при ней в качестве «помощницы» с очень широким кругом обязанностей, таким широким, что сама она весьма смутно представляла его границы и очертания. И вот тут произошло событие, потрясшее их вполне наладившуюся жизнь.

Паша вечером пришла домой и поняла, что в ее отсутствие в квартире произошло по меньшей мере десятибалльное землетрясение. Что именно случилось, она не знала, но ощущение ужасной грозы буквально витало в воздухе, его можно было почти потрогать рукой. Из кухни появилась почему-то не ушедшая домой Татьяна с полотенцем в руке, и Паша даже попятилась от нее, вспомнив тот, другой день и ужаснувшись. Но Татьяна с таинственным видом потащила ее за собой, плотно прикрыла дверь кухни и велела:

– Сиди тихо пока, я тебя потом покормлю.

– А что, что случилось?

– А то и случилось, что Марина Андревна все узнали.

– Что узнали?

– А то и узнали.

– Да говори же, наконец! – почти закричала Паша.

– Тс-с… Анатолий Юрьевич-то с нашей закрутил.

– Что закрутил? С какой вашей? – Паша ничего не понимала.

– Ясно с какой, – сердито зашептала Татьяна, – у нас одна вертихвостка такая, прости господи. Даже мать не постеснялась…

– Кто?!

– Вот заладила: что да кто, ясное дело кто – Марыя.

– Маня?!

– Дак я же тебе битый час толкую!

– Ты что придумала? Они, он ей просто помогает… этого не может быть!

– Я придумала?! Марина Андревна тоже придумали? Ей позвонил кто-то, а может, и сама увидала, только точно это, Пашенька.

– А ты откуда знаешь? Ты что, видела? – Паша во все глаза смотрела на Татьяну. Может, она пьяна или тронулась умом?

– Нет, в доме ни-ни, только я не дура и не слепая… – оскорбленным тоном сказала Татьяна и стала обмахиваться полотенцем.

– А… где они? – тупо спросила Паша и испугалась, что услышит какой-нибудь ужасный ответ.

– Да кто знает, – очень обыденно ответила Татьяна. – Вертихвостка вроде ускакала на ту квартиру, куда она всегда скачет, а Анатолий Юрьевич… да кто знает, Марина Андревна его выгнали. Вот ведь, какие люди, Пашенька, бывают. Ты с ними по-хорошему, силы на них тратишь, а они тебе же и напакостят.

Паше страшно было спрашивать, как все это пережила маман, но она все-таки решилась. Татьяна пожала плечами.

– Ну ясно, как. Три или четыре вазы побили, сервиз, потом часы, те, что он им в позапрошлом месяце подарил… Стекла ужас сколько, да еще…

– Да я про нее спрашиваю, а не про стекло. – Паша снова повысила голос, и Татьяна испуганно махнула на нее рукой, оглянувшись на дверь.

– Ничего, отойдут, побушевали, и ладно. Я им капелек накапала, отойдут.

Паша Татьяне не поверила. В их доме произошла катастрофа. Машка сделала ужасную вещь, которую не исправить, тем более с помощью каких-то там капелек Но оказалась права не она, а Татьяна – мать в самом деле «отошла». Правда, как будто окаменела лицом и редко выходила из спальни, но все равно этот удар она переносила стойко.

Анатоль собрал свои вещи и ушел. Нет, правильнее сказать, выехал из их квартиры, потому что лично им нажитого добра оказалось не так уж и мало. При этом Анатоль ухитрился провести сборы почти бесшумно, то есть не грохотал мебелью, не волочил по полу чемоданы – все как-то крадучись, тихонько. Маман приказала Татьяне «проследить». Она не уточнила, за чем именно, но все всё поняли и так – Анатоль мог прихватить чужое добро. Паше было стыдно и как-то смутно на душе. Нет, все правильно, этому человеку не место в их доме, но зачем нужно все делать «вот так»? Паша вдруг осознала, что как будто не одобряет поведение матери, и ей стало еще тошнее. В конце концов она трусливо сбежала из дома, не желая слушать лошадиного топанья Татьяны и боясь, что Анатоль возьмет что-нибудь, с точки зрения «группы сопровождения», лишнее. Что тогда станет делать хозяйка?

Паша не узнала, какая сцена произошла между маман и Машкой, потому что все эти дни сестру вообще не видела. Зато мать окончательно пришла в себя и даже «вышла в свет». Она поставила на место свою приятельницу, которая имела глупость выразить ей сочувствие. Это было со стороны приятельницы верхом идиотизма, да, именно так.

– Ты считаешь, что этот бездарь, этот делец от культуры, который не стоит даже мизинца… – тут маман замолчала, и стало ясно, чей именно мизинец имеется в виду. – И думать, что это он… да ему была оказана милость, было позволено лишь помочь…

Паша выслушала монолог матери поневоле, ей даже стало жаль дуру-знакомую, но зато она четко поняла генеральную линию их поведения. Маман сделала то, что давно собиралась сделать, – прогнала прочь, прекратила отношения с недостойным человеком, и теперь именно он должен вызывать чувство презрения и снисходительную жалость.

Все-таки Паше было немного неловко за маман, но такой поворот был куда лучше первого: закрытые двери спальни, мертвая тишина в квартире… Нет уж, пусть мать без конца ходит на свои «мероприятия» и даже кидает иногда в Пашу различные предметы…

А маман, между прочим, это делать как раз перестала. Все-таки Анатолий Юрьевич определенно плохо на нее влиял. И в конце концов мать поставила в этой истории жирную точку, даже скорее восклицательный знак – спустя пару месяцев позволила всюду сопровождать себя Пал Борисычу, который был то ли музыкантом, то ли композитором, то есть человеком из ее среды. Он был моложе матери, но вел себя так, что об этом как-то сразу забывалось.

Потрясенная и обескураженная, Паша сначала его очень стеснялась, потом немного привыкла, но Пал Борисыч исчез, и появился новый поклонник. Паша имени мужчины не запомнила, они встретились случайно, когда она только что пришла, а маман с провожатым уходила. Дверь за ними захлопнулась, а дочь так и осталась стоять с открытым ртом. Из кухни, как всегда шлепая по паркету голыми пятками, выплыла Татьяна и прокомментировала:

– Этот еще моложе будет. Но что обходительный, то обходительный – мне «вы» сказал, «спасибо»…

Еще бы он не сказал, если годился Татьяне чуть ли не в сыновья.

Паше, в общем-то, было наплевать на подлеца Анатоля, но она страшно боялась того, что произошло и еще может произойти между маман и Машкой. Все-таки она почувствовала себя куда спокойней, когда сестра снова появилась дома, и они с маман сделали вид, будто ничего не случилось. Это Паша вела себя хуже всех – ей было неловко, она не знала, куда смотреть, что говорить, а маман с Машкой преподали ей урок правил хорошего тона. Только Паша подозревала, что усвоить его все равно не сможет.