Прочитайте онлайн Набор фамильной жести | Часть 13

Читать книгу Набор фамильной жести
3518+617
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

– Она? – выдохнул Ленский в самое Пашино ухо, она даже почувствовала его губы на коже. Кто она? Шура?! Паша не сразу поняла, о ком это он говорит, потому что от неожиданного прикосновения губ Ленского у нее вдруг ослабли ноги и по телу побежали мурашки. Нашла время… Черный силуэт мог быть кем угодно, и Паша в ответ лишь сильнее вжалась в стену и покачала головой. Ей хотелось умереть, хотя это было бы совсем некстати.

Крошечная желтая звездочка прочертила во мраке недлинную дугу и погасла. Дверь снова гнусно пискнула, и человек исчез.

Вот так все и будет. Шура ее больше не ждет, может быть, молодой Марчелло уже прискакал сюда на своем мотоцикле, и их встретит засада. Теперь, если Паша все-таки тронется с места и все-таки доползет до черного хода, дверь снова истерически всхлипнет, и их схватят. Ленский перед отъездом ей сказал, что кого-то предупредил об их поездке. Только Паша не очень ему поверила, это он так ее успокаивал. И вот теперь, возможно, их ждало сырое подземелье и ржавые цепи. И бедный Чипс умрет от горя возле брошенной машины. Боже мой, она и не думала, что у нее такое богатое воображение.

Ленский снова слегка подтолкнул Пашу. Все-таки он, скорее всего, недооценивал опасность. Как ни странно, Пашины ноги все-таки оторвались от земли и дошли до двери. Ленский поправил сумку на своем плече, но рыться в ней не стал, а сразу потянул за ручку. Он вел себя так, будто их пригласили на чай, ну они и пришли – ничего, что с черного хода? Конечно, дверь возмущенно взвизгнула – ходят тут всякие, но открылась. Невероятно!

– Прелестно… – хмыкнул Ленский, и Паша поразилась его нахальству.

Только он явно поспешил радоваться, потому что вторая дверь оказалась запертой. Ленский безбоязненно включил фонарик, посветил и достал из сумки какую-то спицу. Через минуту он снова повторил свое «прелестно», только уже с другой интонацией.

– Твоя Шура большая затейница, как я по-смотрю. Зачем же дверь на засов закрывать, если потенциальные беглецы внутри сидят? Кто из вас операцию разрабатывал?

Ленский говорил тихо и спокойно, но был раздражен. Паша поняла, что их дела плохи. Ехали, ехали и приехали. Экспедиция позорно провалилась исключительно по ее вине. Нужно было сразу признаться Ленскому, что с Шурой они ничего не обсуждали в деталях. И речь шла всего о неделе, но никак не о трех. Оказывается, все-таки Паша и в самом деле надеялась, что тетя Геля с Шурой каждую минуту ждут ее появления.

Паша так и стояла истуканом перед черной дверью, пока Ленский не сжал ее плечо и не шепнул:

– Еще не вечер. Пошли.

Странно, теперь, когда стало ясно, что внутрь им не пробраться, Паше больше не было страшно снаружи. Но только она совершенно не представляла, что они будут делать. Ленский осторожно шел впереди нее вдоль стены, глядя на окна. Она сказала ему про обязательные решетки или нет?

Они снова завернули за угол, и у Паши даже мелькнула мысль, что они возвращаются к машине. Неужели это все? Ленский внезапно остановился и уставился на единственное окно в торце здания. Что можно было разглядеть в темноте? И что он сможет в этой ситуации сделать?

И тут рядом с ними из темноты возникло нечто. Паша только успела подумать, что все-таки это собака и сейчас она зальется лаем или бросится на них, а Ленский, наверное, ничего не подумал, потому что схватил собаку и поднял в воздух и прижал к стене. Нет, это была не собака, а маленький человечек, он даже, кажется, болтал ногами. И вопреки всему не кричал, может, потому что Ленский его почти задушил? Что они будут делать с трупом?! События развивались даже хуже, чем Паша могла себе представить.

Но, как будто подслушав ее мысли, почти труп завозился в руках Ленского и сдавленно проговорил что-то. Неужели он просипел «спички, папиросы»… или Паше послышалось? Она нырнула под руку Ленского и вгляделась в лицо пойманного человечка.

– Николаша, это ты! – Паша была готова едва ли не расцеловать его растерянную физиономию. – Николаша, ты меня помнишь? Я тебе шарф подарила, красивый! Вот! – Паша все это выпалила страстным шепотом и, не без усилия отодрав от его загрудок пятерню Ленского, сама ухватила его за шарф. – Помнишь, Николаша?

Ленский наконец-то убрал руки, встав так, чтобы пленный не смог удрать. Николаша выдохнул, покрутил шеей, проверяя ее сохранность, и теперь сосредоточенно их разглядывал, а Паша с замиранием сердца ждала, что он сделает в следующую минуту.

– Спички есть? – не очень уверенно спросил Николаша. Слава богу, он все-таки приглушил свой чудный бас.

– Нет, Николаша, нет. Ты только ничего не бойся. Ты вышел, да? А мне надо туда, внутрь, – Паша для ясности показала на окно, – а дверь закрыта, понимаешь? Я войти хочу, меня Шура ждет. Ты знаешь, где она?

– Шура ждет. Папиросы, спички есть? – Николаша никак не желал оставлять любимую тему. И вообще, с точки зрения Паши, они страшно шумели, их беседа могла поднять и мертвого.

И тут Ленский, который все это время молчал, совершил ужасную ошибку.

– Есть и спички, и папиросы, – сказал он, как будто перед ним был не больной, а здоровый обыкновенный человек, и похлопал себя по карману. Паша дернулась от ужаса, ожидая ужасного крика, и попыталась остановить Ленского, но Николаша уже придвинулся к нему и с робкой надеждой произнес: – Дай?

– Обязательно дам, только сначала помоги, дверь заперта, а нам надо войти. – Ленский показал на открытую фрамугу, и Николаша с готовностью закивал, не сводя с него преданного взгляда.

Неужели Ленский ожидал, что Паша полезет в форточку? То есть она полезла бы, но ей не суметь, и даже веревка не поможет пролезть через решетку. Паша еще прикидывала, как она могла бы все-таки попробовать, когда Николаша точно кошка бесшумно взобрался на высокий подоконник, не обратив внимания на предложенную Ленским руку, как-то боком повернулся, боднул головой решетку и… через минуту его ноги мелькнули в воздухе и исчезли. Все, был Николаша, и нет его.

Ленский схватил Пашу за руку и снова потащил ее к черному ходу. Дверь открылась навстречу им почти бесшумно, и Николаша как ни в чем не бывало повторил:

– Спички, папиросы?

– Тсс… – они прошипели это дуэтом, и Паша не успела моргнуть глазом, как Ленский что-то сунул в протянутую Николашину руку. Тот вопреки ее ожиданиям не завопил от ужаса, а отступил назад и опять беззвучно исчез, они даже шагов не услышали.

И снова Пашу окутал этот запах – смесь мочи, прогорклого масла, капусты и чего-то непередаваемо противного, чем, наверное, пахнут все казенные заведения. Она подавила подступившую к горлу тошноту и постаралась дышать ртом. Да, Пашу тошнило от запаха, а не от страха.

Они постояли, дожидаясь, пока глаза привыкнут к полумраку, и осторожно двинулись к лестнице. Лестничная площадка, как и в прошлый раз, освещалась едва ли не свечкой, по крайней мере, эффект был тот же. Там, справа, должна быть еще одна дверь, попыталась вспомнить Паша, а она, похоже, почти ни черта не помнила.

Правильно она велела Ленскому ждать ее возле входа под лестницей. Здесь, в тесном вонючем коридорчике он казался просто огромным и неповоротливым. Их схватят сразу, как только они сделают хотя бы пару шагов. Ну да, а ее – не сразу, а спустя несколько минут. Паша постаралась ни о чем не думать, только действовать. Она присела на ступеньку и, прислушиваясь к каждому шороху, стала развязывать шнурки – она пойдет босиком, это проверенный способ передвижения. Затем Паша не без усилий задвинула Ленского под лестницу – он вел себя не так, как они договаривались, явно не хотел оставаться для прикрытия, и Паше пришлось страшным шепотом напомнить ему об уговоре.

– Не нравится мне все это, – сообщил Ленский, на ее взгляд, слишком громко. Можно подумать, что ей нравилось. Просто он не представлял, что их ждет, а теперь, судя по всему, до него стало доходить, что это за местечко. Паша старалась держаться как можно спокойней. Главное, дойти до той площадки, откуда она сможет ориентироваться в этом чертовом лабиринте. И уж совсем не хотелось думать, как именно придет на помощь Ленский, случись ей заорать. Ведь ее еще нужно будет отыскать.

Паша начала подниматься наверх, останавливаясь на каждом шагу и прислушиваясь. Свет лампочки, горевшей внизу, становился все более тусклым, но она отчетливо, должно быть, от напряжения, видела каждую ступеньку, каждую выбоину на ней. На крыльце курила Шура или кто-то чужой? И если не она, то где тот человек? Куда он подевался? И чего можно ждать от Николаши? Все-таки хорошо, что в этой ужасной богадельне нет скрипучих половиц…

Паша наконец добралась до лестничной площадки третьего этажа и остановилась. Лампочка не горит, как и в прошлый раз. Это хорошо или плохо? Наверное, хорошо. Паша тронула ручку двери моментально взмокшей ладонью и осторожно потянула на себя. Все, как и три недели назад, от этого ощущения ей стало еще больше не по себе. Паша сделала было шаг в коридор, но замерла. Что это за звук?! Кажется, кто-то осторожно поднимался по лестнице. Ленский?! Неужели он все-таки потащился следом! А если это старик Марчелло?

Диверсантка, стараясь двигаться бесшумно, бросилась вперед и заметалась по коридору. Если сунуться в одну из палат, поднимется визг. Вот когда убогий холл оказался очень кстати, и Паша, нырнув в него, скорчилась за худосочным баобабом. Вообще-то за ним не могла бы спрятаться даже мышь, и Паша, кажется, перестала дышать.

Звук больше не повторился, но оказалось, что от этого может быть еще страшнее, потому что Паша тут же живо представила себе, как некто затаился и только ждет, когда она выберется из своего жалкого укрытия. А она не выберется, она будет сидеть тут всю ночь! Возможно, она и в самом деле проторчала на корточках целую вечность, потому что ноги стали затекать, и Паша заставила себя подняться.

Все-таки подлые окошечки в дверях сейчас вполне могли ей помочь. Она подойдет к одному из них и включит свет. Даже если в комнате не тетя, человек не догадается, что свет включила Паша, а не мадам. А если там тетя и дверь заперта, то Паша быстренько спустится за Ленским и… они сломают эту дверь, то есть замок. И Паша пожалела, что велела ему остаться внизу, вот теперь он очень даже пригодился бы здесь.

Хорошо, что дверь нужной палаты находилась почти напротив Пашиного укрытия. Теперь, когда ее глаза привыкли к темноте, казалось, что в коридоре даже слишком светло, а из окна льется прямо-таки ослепляющий лунный свет. Возможно, кто-нибудь из здешних обитателей страдает лунатизмом или элементарной бессонницей… Паша отогнала непрошеную мысль и сделала один крошечный шажок, затем, пригнувшись, будто под обстрелом, нырнула к противоположной стене и замерла рядом с дверью. Господи, ей послышалось или в самом деле что-то шевельнулось у нее за спиной? Паша никак не могла решить это окончательно, потому что в ушах шумела кровь, и собственное сердце стучало на весь коридор. Она подождала минуту. Тихо, значит, ей показалось.

Паша приблизила лицо вплотную к черному окошечку. Раз, два, три! Она нажала на выключатель, готовая едва ли не к тому, что сейчас вспыхнет яркий свет и завоет сирена. Лампочка не без труда осветила знакомую комнату и фигуру, лежавшую на кровати. Человек завозился, тяжело приподнялся, и Паша тут же свет погасила. Она и лица еще толком не разглядела, но почти явно услышала: «Моя квартира, я тута живу». Только зря растревожила бедную старуху. Ну вот и все. А чего Паша ждала? Что тетя встретит ее на прежнем месте?

Но где тогда тетя Геля? А вдруг и в самом деле в «карцере»?! Нет, не может быть, она всего лишь слабая старушка. Тогда там, где прежде сидела эта несчастная наседка, напрасно защищающая свое гнездо? Паша от волнения никак не могла сообразить, где расположена та палата, разве что только этаж. Не густо. Теперь главным было не поддаваться чувству паники. Все получится. Потому что она все вспомнит. Обязательно.

Паша еще помедлила, но так и не решилась заглянуть в соседние палаты. Ведь в ту ночь они не все были заперты. Вдруг и сейчас самые любознательные полуночники решат проверить, кто же это беспокоит их в такой поздний час. И Паша стала красться к лестнице.

В эту минуту она думала только про тетю и совершенно позабыла о своем страхе. А он взял да и шагнул ей навстречу. Кричать тоже надо уметь, и Паша слишком поздно поняла, что совершенно не владеет этим искусством. Потому что из ее горла вырвался не крик и даже не визг, а некое сдавленное шипение, которое Ленский ни за что не смог бы расслышать. Его даже сама Паша услышала не сразу и поняла, что пропала. Она попробовала отшатнуться, но цепкая рука больно схватила ее за плечо и потянула на лестницу. А как же Ленский? Как же они оба?! И тетя…

– Ленс… Лен… – звуки ворочались у Паши в горле и никак не желали вырываться наружу. Да еще острый кулак больно пихнул ее в бок. Сейчас ее скрутят и поволокут в подвал, а Ленский ничего не услышит, и его тоже скрутят, и все.

– Не ори, полоумная! Вот психованная…

На лестнице что-то глухо бухнуло и вроде затопало, а Паша осела прямо на пол, потому что ноги отказались ее держать. Их ослепил свет фонарика, глас Зевса рявкнул откуда-то с неба:

– Прочь от нее руки! – какой прекрасный был у него голос! Только ужасно громкий. Пашу будто подкинуло, она вскочила и кинулась на фонарь, закрывая его ладонью. И теперь два голоса в унисон зашипели на опешившего Ленского:

– Ленский, молчи!

– Не ори, полоумный! Разоралися тута…

Они стояли в темноте, тяжело дыша и прислушиваясь. То есть прислушивались Паша и Шура, а Ленский, кажется, находился в ступоре, так и не поняв, что все это значит.

– Напугали, ироды! Больно долго собиралися! Тиха! Ты тута жди, – Шура бесцеремонно отодвинула Ленского в сторону, – а ты за мной иди.

В палату она заходить не стала, исчезла, будто сквозь пол провалилась.

– Наконец пришла, – сказала тетя безо всякого выражения. – А я уж думала, ты больше не появишься.

Только минуту назад Паша боялась тетиных возгласов, слез, а теперь испытала острое разочарование – вместо радости нагоняй. Но, пожалуй, так было даже лучше. По крайней мере, тетя была в порядке и совершенно владела собой.

– Собирайся, – тихо сказала Паша, стараясь, чтобы и ее голос звучал ровно и спокойно.

– А нечего мне собираться, я всегда готова. – Тетя тяжело поднялась и ухватилась за спинку кровати. И только тогда стало заметно, как она дрожит. Паша потянула с кровати одеяло, чтобы набросить на тетины плечи, но та оттолкнула ее руку:

– Нет, ничего не возьму отсюда. Ненавижу.

Уговаривать было бесполезно, и Паша на секунду растерялась, а потом потащила с себя халат Ленского. Конспираторы… Тетя позволила накинуть его на себя, и Паша заметила, что пестрый свитерок тоже был при деле.

– Тетя Геля, по лестнице босиком пойдете, а тапки потом обуете. – Тетя, не глядя, просто переступила на месте и пошла к двери. На полу огромной кляксой остались чернеть тапки-лыжи, Паша подхватила их и пошла следом. Шуры за дверью не оказалось, и они вдвоем двинулись к лестнице. Слава богу, Ленский догадался подняться на два пролета и теперь светил тете под ноги. И тут Паша услышала голоса.

– В чем дело, что за шум? Ты чего по ночам шляешься?

Паша замерла, узнав голос старого Марчелло, а Ленский тут же погасил фонарик. Стало темно, но не настолько, чтобы заведующий не смог их разглядеть.

Паша и Ленский стояли не шевелясь, а тетя, обеими руками держась за перила, продолжала спускаться к освещенной площадке. Казалось, что она ничего не слышала, но ее движения стали суетливей, и Паша испугалась, что старушка просто скатится вниз, как это однажды случилось с ней самой.

– Нада мне была, вот и хожу. Я на завтра отпроситься хотела. Мне нада.

– Ты что, другого времени не нашла, дура старая? Отпроситься ей. Совсем распустились, ходят как у себя дома. Чтобы духу твоего тут не было! Взяли моду шляться по ночам…

– Ушла уже, ушла. У миня порошок кончился, стиральный… и мыло… а Римма уехала…

– Нет, я не понял, ты что, напилась? Или обкурилась? Пошла вон, я сказал!

– Да ушла уже… – голос Шуры медленно приближался, и было ясно, что старик Марчелло идет за ней следом.

Ленский выразительно махнул Паше рукой и стал беззвучно подниматься навстречу голосам, но Паша вместо того, чтобы идти вниз, будто примерзла к лестнице. Конечно, Марчелло был Ленскому не противник, но мало ли что. Ей было страшно оставаться, но еще страшней бросить Ленского на произвол судьбы. А тут еще в памяти всплыла рожа дядьки-сторожа на воротах… Похоже, что Шура снова остановилась и что-то залопотала, но заведующий, кажется, окончательно потерял терпение. Они оба были уже почти у двери, и тут Шура вдруг громко сказала:

– Батюшки светы, никак тама горит што-то! Ну да, вроди дымом тянит…

И в подтверждение Шуриных слов где-то в противоположном от них конце коридора густой сочный бас громко и с удовольствием произнес:

– Эвакуация, товарищи! Эвакуация! Только без паники!

Заведующий, так и не появившись на лестнице, видимо, бросился на голос, а возникшая из коридора Шура двинулась на Пашу:

– Че встали-та! На выход скорее, пока Николаша старые газеты жгет… добралси-таки…

Николаша… газеты… Так, значит, левитановский голос и в самом деле принадлежал ему? Ничего себе, жертва пожара… Да Николаша явно наслаждался ситуацией.

Через пару минут они были на улице. Если Коляша и устроил маленький пожар, то с этой стороны его видно не было, по крайней мере пока. Ленский шагнул к тете и подхватил ее на руки, точно ребенка. Паша, сжимая в руках тетины тапки, затрусила следом и, лишь наступив в темноте на ветку, сообразила, что идет в одних носках. Ну что же, тапки все-таки пригодились.

Она в последний раз оглянулась назад – здание по-прежнему оставалось темным, хоть бы пара окон засветилась…

– А там и в самом деле пожар? Они не сгорят?

– Да пряма пожар тебе. Николаша в туалете две газеты старые поджег, да и то они сырые, один дым. И он не дурачок какой, понимает, – ответила Шура, а тетя тихо хмыкнула.

Чипс несколько раз чихнул, давая понять, что заждался и рад их появлению. Тетя Геля и Шура были устроены на заднем сиденье, и он не очень охотно к ним присоединился.

– Я ботинки оставила под лестницей, – сообщила Паша, не обращаясь к кому-либо конкретно. Она почувствовала себя в их команде слабым звеном, завалившим финал столь блестяще проведенной операции.

Неожиданно ей ответила Шура:

– Эта черные страшные-то? А я-то гадала, где Николаша их взял? Так они вроде мужские, и Николаша тута как тута, не растерялся…

– Так ты все-таки его сейчас видела? – уточнила тетя.

– Ну, ясное дело, видала. – Шура вдруг потеряла интерес к этой теме и замолчала.

– Извините, Паша, не укараулил я ваши ботинки. Я вам возмещу. – Ленский подал голос впервые, после того как они оказались в машине. Ох и неласковым был этот голос. Она не сразу сообразила, что именно он собрался ей возмещать? Потерю ботинок?! И, оказывается, теперь они снова были на «вы».

Паша столько раз рисовала в своем воображении сцену спасения тети, так страстно этого желала. А теперь не испытывала ничего, кроме тупой усталости.

– Тетя Геля? Вы как себя чувствуете?

– По ситуации, девочка, по ситуации, – голос тети звучал слабо, но Паша решила, что повода для волнения нет. – Этот пес не кусается?

Чипс пренебрежительно зевнул, отвечая на тетин вопрос, и, наверное, забился в угол, не подавая больше признаков жизни. Старушки повозились, устраиваясь, и тоже, кажется, задремали. По крайней мере, обе сидели совершенно тихо, и вообще можно было подумать, что все они едут с похорон. Главное, молчал Ленский. Он вообще больше не обменялся с Пашей ни взглядом, ни словом. Она просто перестала для него существовать.

Но на душе у Паши было тяжело вовсе не от этого. Просто она очень устала и перенервничала. А пока они доедут до дома, Паша придумает какую-нибудь фразу, такую ловкую, что он прекрасно поймет, что она не только благодарит его за помощь, но и просит прощения за дурацкие подозрения на его счет. И уж его дело, извинит он Пашу или нет. Пожалуй, она начнет так: «Знаете, Ленский, я очень вам благодарна, и я была не права, и…» Что должно последовать за этим «и», никак не придумывалось, от бесплодных мыслей начала болеть голова, и Паша, не придумав ничего лучше, просто в очередной раз уснула. Почему-то ее организм решил отоспаться за все бессонные ночи именно здесь и сейчас.

Кто-то потряс ее за плечо, по ногам пробежался холодный воздух… Паша не сразу сообразила, где находится. Джип стоял возле их дома. Приехали! Ленский уже вышел и курил неподалеку, тетя о чем-то тихо переговаривалась с Шурой на заднем сиденье, и все это напоминало прибытие ночного поезда на станцию: конечная остановка, пассажиров просят покинуть вагоны. А ей, оказывается, покидать не хотелось.

Было ясно, что вот здесь и сейчас все кончилось, окончательно и бесповоротно. Ленский больше не позвонит и не будет таскать букеты по вечерам, то есть не будет ни-че-го.

– Андрей Ильич предлагает ночевать у него. Ты, Паша, тоже можешь ехать с нами, он говорит, места достаточно. И не нужно кого-то беспокоить среди ночи… – Тетя говорила вполне светским тоном, значит, окончательно пришла в себя.

Она может ехать «с ними»! Да, машина стояла возле ее подъезда, но она могла бы не выходить и молча принять приглашение. Вот только хозяин гостеприимного дома курил поблизости с отсутствующим видом и молчал. А тетя, будто очнувшаяся от летаргического сна, говорила не умолкая:

– Андрей Ильич обещал мне помочь, у него есть отличный юрист! Все складывается просто чудесно, да, Паша? – Паша тупо слушала, не понимая, когда это любезный Андрей Ильич и ее тетя успели обо всем поговорить. Неужели она так крепко спала?

– Да, чудесно, – радостные нотки в ее голосе прозвучали до ужаса фальшиво, и Паше стало стыдно. Она даже теперь не могла вести себя по-человечески, когда у нее был, похоже, единственный шанс поблагодарить человека за все, что он для них сделал. Но тетя явно устала дожидаться Пашиного решения, и Ленский маячил рядом, поэтому она сказала, обращаясь ко всем сразу:

– Спасибо. Я лучше домой. Завтра позвоню…

– Да-да, Паша, номер у тебя есть? Позвони! – Тетя кричала уже ей вслед.

Как хорошо, что было очень поздно, в квартире стояла тишина – маман, если и вернулась, то уже спала, Паша выяснять не стала. Главное, никому не было дела до того, почему она заявилась в одних носках – тапки она оставила тете – и вообще имеет вид не вполне нормального человека. И никто не услышал, как Паша рыдает, запершись в ванной и открыв душ.

Несмотря на бурную ночь, Паша проснулась рано. Она открыла было глаза, но тут же крепко их зажмурила, потому что испугалась – а вдруг ей все приснилось. Они никуда не ездили, и не было ни темных коридоров пансионата, ни Николаши с его басом, и тетя Геля по-прежнему сидит на своей жалкой коечке и ждет. Приснившийся сон был слишком хорош, чтобы оказаться правдой.

«Нет, так нельзя», – сказала себе Паша и откинула одеяло, она просто проверит, и все. Паша вышла в прихожую, не сразу нашарила на стене выключатель, словно находилась в чужом доме, и посмотрела. У стены маленькой горкой лежали Манины туфли, придавленные парой красных сапожек – не глядя стянула, перешагнула и пошла, рядом – несколько пар обуви маман. В понедельник придет Татьяна, почистит, уберет лишние пары. Пашиных ботинок-вездеходов не было, и она облегченно вздохнула. Пожалуй, это станет лучшей новостью наступающего дня, пока. Интересно, а тетя уже проснулась? Как ей спалось на новом месте?

Паша вовсе не собиралась представлять квартиру Ленского и уж тем более его самого, только что вылезшего из постели. Как-то само собой подумалось – а интересно, у него по утрам такой же глянцевый вид?

То есть на самом деле Пашу интересовала только тетя, все-таки человек в ее возрасте столько пережил, и прошедшая ночь наверняка далась очень нелегко. А Ленский просто пришелся «к слову». Вот только как она будет с ним говорить по телефону, ведь ответит наверняка он сам. Вот и прекрасно, именно тогда она и извинится как следует. Пусть Ленский вычеркнул ее из числа своих знакомых, она все равно это сделает. Только бы голос не подвел.

А ведь это ее последнее утро здесь. Подумать только, Паша вспомнила об этом лишь сейчас, оказывается, это перестало быть для нее важным. И сердце не сжалось тоскливо, наоборот, какая-то пружинка внутри распрямилась и заставила Пашу действовать быстро и четко.

Она приняла душ, выпила кофе. Задумчиво посмотрела на свой бокал с именем «Паша». Ладно, его она тоже заберет с собой, хотя твердо решила взять только самое необходимое. Но что делать бокалу «Паше» в этом доме без своей хозяйки? Она сложила вещи в рюкзачок, принявший более или менее приличный вид после стирки. Оказалось очень кстати, что маман привыкла спать до обеда, а у Татьяны выходной.

Что-то подсказывало Паше, что сценарий изгнания из дома паршивой овцы вполне мог повториться. И бедной Татьяне пришлось бы сопеть у Паши над ухом? Между прочим, «самых необходимых вещей» оказалось совсем негусто, пара-тройка тряпок, и все.

Эти ее вытянутые свитерки и потертые штаны – одежда шестнадцатилетнего мальчика. А она не мальчик, она Прасковья. И мама ее обожала, пусть только три, нет, целых три месяца, и еще до рождения… Паша сложила в рюкзак путеводители, карты, буклеты, все то, что собирала. Немного же она нажила. На самое дно рюкзачка Паша сунула статью, которую нужно было давным-давно перевести для одного журнала, потрепанный словарь и свой рабочий блокнот. Ну вот и все, она была готова.

Впрочем, оставалось последнее дело, самое важное, и Паша присела за стол. Поискала листок бумаги, ручку и поразилась – как в гостиничном номере, где есть мебель, какие-то вещи, но нет непредусмотренных мелочей типа писчих принадлежностей. Она снова полезла в рюкзак, достала блокнот и, вырвав из него листок, начала писать.

«Маман… – Паша и задуматься не успела, как слово написалось будто само собой. Все равно как «сударыня» или «мадам», и Паша не стала ничего исправлять. Она так и написала: «Маман! Теперь я знаю правду. Тетю Ангелину я из пансионата забрала, и больше она туда не вернется. Никогда. Я сняла себе квартиру, так что обо мне не беспокойтесь…» Она еще подумала немного, но больше ничего не придумывалось, и потом, самое главное она написала. Все, что может заинтересовать маман. Паша подписалась: Прасковья Хлебникова. Она знала, что беспокоиться не будут, но эта мысль теперь почти не причинила боли, а Татьяне она обязательно позвонит.

Паша вынесла гитару и рюкзак в прихожую, достала из шкафа свои старые сапоги, обулась и только тогда направилась в гостиную. Дверь едва слышно скрипнула, впуская Пашу. Она секунду помедлила на пороге, потом подошла и положила на полированную поверхность стола белую заплатку записки и только тогда повернулась к портрету. Пускай в комнате было еще сумеречно, но лицо отца точно светилось, так что Паша видела каждую морщинку, каждую черточку. Она подошла к портрету совсем близко и встретила отцовский взгляд. «Прощай, папа, и прости», – беззвучно попросила Паша. На женщину, сидевшую в кресле, она даже не взглянула.

Ветер был холодным, но ей показалось, что он пахнет как-то по-особенному – волнующе и… немного тревожно. Это потому что весна, потому что свобода, и она вдохнула глубоко-глубоко.

Ну и куда можно пойти в такую рань, если у тебя нет конкретной цели? «Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро», – считал один очень симпатичный медвежонок. Может быть, но не в данном случае. Будить Лену в выходной? Жалко. Паша растерянно огляделась по сторонам – так куда же все-таки пойти? Может, в супермаркет? Рюкзак на плече запел, Паша шла и слушала навязчивую однообразную трель. Да что же это с ней такое! Мобильный названивает уже минуту, а она идет себе и идет, сама не ведая куда.

В окошечке высветился безымянный номер, но ей имя и не требовалось. Сердце засуетилось, заспешило куда-то – звонил мистер икс.

– Да, – прохрипела Паша в трубку, и сама не узнала собственного голоса.

– Алло, кто это? – властно вопросила трубка тетиным голосом. А Паша-то было подумала, то есть очень хорошо, что это всего лишь тетя.

– Это я, тетя Геля, я.

– Почему у тебя голос, как у загулявшего матроса?

Почему именно матроса, хотелось спросить Паше, но тогда разговор грозил затянуться, и она промолчала. А тетя уже требовательно спрашивала:

– Ты где?

– На улице, возле супермаркета.

Тетя хмыкнула и повторила в сторону – ясно кому – «у супермаркета». Ясно кто пророкотал что-то в ответ, но Паша не разобрала.

– Когда ты будешь свободна? – спросила тетя и как-то странно всхлипнула.

– Тетя, ты что, плачешь?!

– Что ты, конечно, нет. Это Чипс, он прямо рвется к трубке. Обожает подслушивать и все-все понимает, мне Андрюша сказал. Гениальная собака! Так когда ты освободишься?

Странный вопрос, если учесть, что Паша была свободна уже со вчерашнего дня. Свободна от постоянного места жительства, от работы, от семьи, какая бы она ни была. Даже от некоторых знакомых.

– Я еще не добралась до подруги, – сообщила Паша, надеясь, что тетя не станет выяснять, какое у нее там в это время дня может быть дело. Тетя не стала, она была занята – передавала услышанное дальше по инстанции. Пашу это начинало раздражать.

– Андрюша говорит, чтобы ты от нее сразу позвонила. – Тетя явно отвернулась, послушала и добавила: – Андрюша говорит, что он прямо сейчас может за тобой приехать и отвезти куда надо. Перестань, наконец, облизывать трубку!

– Что?! Я не…

– Да это я не тебе, а Чипсу. Андрюша говорит…

– У меня зарядка кончается, я позвоню от Лены, – быстро сказала Паша и отключилась.

Ничего себе, Андрюша у нас с языка не сходит, он уже дороже родной племянницы… Андрюша! Тетя произносила его имя каким-то вибрирующим голосом, похоже, она просто упивалась обществом этого самого Андрюши. А он даже не снизошел до личного разговора. Хотя и в самом деле, а о чем ему теперь с Пашей разговаривать?

Не распускай нюни, Хлебникова! – похоже, этот девиз становится главным в ее жизни – потом будешь посыпать голову пеплом, а сейчас давай, шевели ногами! И действительно, Паша пошла бодрее. Может быть, он будет общаться с ней хотя бы через посредников?

Лена слушала Пашу, прижимала к губам исколотые пальчики с короткими ногтями и абсолютно не походила на жрицу. В этот момент она походила на встрепанного вороненка, выпавшего из гнезда. При этом подруга смотрела на Пашу такими глазами, что та начала ощущать себя чуть ли не героиней триллера.