Прочитайте онлайн Набор фамильной жести | Часть 10

Читать книгу Набор фамильной жести
3518+604
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Она все время что-нибудь забывала в той комнате. Как нарочно. Паша подошла к окну, прислонилась пылающим лбом к холодному стеклу и немного так постояла. Ничего не поделаешь, нужно вернуться, сумка ей нужна. Там деньги, там документы. Надо идти.

На сей раз Паша даже не покосилась на соседнюю дверь, просто прошла мимо. Теперь ей было все равно. А вот и знакомая лестница, наверное, следовало посчитать количество ступенек, чтобы ходить по ней уверенней.

В первую секунду Паша скорее удивилась, чем испугалась, услышав странный звук. Кто-то что-то тащил или… танцевал? Она остановилась, напрягая слух, и тут наверху взвизгнули. То есть это был даже не визг, а какой-то каркающий звук. Может, он даже и не совсем походил на человеческий крик, но только Паша подумала: тетя! Рванулась вперед, охнула от боли в колене и почти на четвереньках побежала наверх.

Двое то ли боролись, то ли исполняли странный танец, прямо в коридоре неподалеку от баобаба. Это было так невероятно, что Паша позабыла про скулящее колено и замерла с разинутым ртом.

– Негодяй! – взвизгнула одна из фигур, и раздался тот самый звук, который уже слышался раньше. Тетя, ну конечно тетя, звучно шлепнула чем-то второго человека по голове.

– Тетя Геля! – крикнула Паша, и пара распалась.

– Я запрещаю… вам… ходить в ночное… время… по коридорам… – Тот, с кем боролась или танцевала тетя, говорил с трудом. Наконец вспыхнул свет, если лампочка ватт в сорок вообще могла вспыхивать, и Паше показалась, что она участвует в съемках фильма ужасов. Вокруг поскрипывали двери, шаркали тапки, призрачные фигуры в одинаковых серых халатах появлялись из полумрака. Кто-то робко выглядывал в приоткрытые двери, не решаясь выйти и посмотреть.

– Все по местам! – отдышавшись, приказал человечек, но не очень громко. Ах, это был Пашин знакомый. Только теперь он на Пашу не смотрел, точно она была прозрачной. Он грозно оглядел фигуры и повторил: – Запрещено нарушать режим, все в свои комнаты!

Его послушались. Тапки зашаркали по линолеуму, призраки возвращались в свои склепы. Какая-то опоздавшая старушка остановилась на полпути и теперь обращалась к тем, кто брел ей навстречу:

– Валя, Катя, кого зарезали? – в голосе бабули слышались нотки ужаса и восторга. Паша будто очнулась, стряхивая с себя привидевшийся кошмар.

– Тетя, что случилось? – Она намеренно игнорировала тетиного «партнера».

– Он напал на меня, он рвал на мне халат! – петушиным голосом ответила та. – Боже мой, кругом одни сумасшедшие и маньяки!

– Воронцова, что вы несете! Немедленно отправляйтесь в свою комнату! – грозно приказал человечек.

– В какую именно? – воинственно спросила тетя, у которой теперь заметно тряслась голова. – У меня здесь нет своей комнаты. И если вы, Антон Юрьевич, стали нападать на людей…

Человечек старался держаться с достоинством. Теперь Паша видела, что его лицо было багрово-красным и зачесанные набок пряди, прикрывавшие макушку, стояли дыбом.

– Не несите чушь, Воронцова. Я только требую, чтобы вы не ходили ночью по коридорам. И вообще, каким образом вы вышли из палаты? – но тут человек осекся.

– …в которой меня заперли, – закончила тетя, уставив на него скрюченный палец.

– Бред! Я только требую, чтобы никто не ходил ночью… без крайней необходимости! Зачем вы шли к лестнице? Все удобства на этаже. – Теперь заведующий говорил значительно тише. И было очевидно, что он хочет закончить сцену мирно.

– Надо было. – Тетя не желала принимать новые правила игры. – И что оказалось? Порядочной женщине за порог выйти нельзя! На нее тут же прыгают насильники… – Антон Юрьевич при этих словах застонал и все-таки взглянул на Пашу.

– Идите к себе, – почти просительно сказал он, обращаясь теперь к ним обеим.

– Чтобы меня укокошили в постели? Ни за что! Я не сомкну глаз.

И тут Паше пришла в голову одна мысль.

– Тетя Ангелина, успокойтесь, – как можно ровнее произнесла она, – в моей комнате две кровати, вы можете лечь там. Ведь здесь не тюрьма, а пансионат… – Она сделала ударение на последнем слове.

– Да! – Казалось, тетя только и ждала этого предложения. Заведующий хотел возразить, но окинул их мутным взглядом и промолчал.

– Римка его прибьет, когда узнает, – громко и с явным удовольствием сказала тетя, пока они вдвоем медленно спускались вниз. «Хорошо, если только его», – с тревогой подумала Паша.

Похоже, прошла вечность, прежде чем они оказались на месте. Тетя выглядела измученной, но первыми словами, которые она произнесла, усевшись на кровать, были:

– Ты бы видела, как я его тапками, тапками… – И тетя энергично показала.

– Но тетя, в самом деле, что вы делали возле лестницы?

– Бог ты мой, что, что. Ты же опять все забыла, я взяла твою сумку, тапки и – следом, думаю, надо же отдать. Только к лестнице подошла, а он как кинется, как прыгнет и давай халат с меня рвать. – Тетя неверной рукой поправила волосы.

Халат! Паша в недоумении смотрела на тетку. Она походила в этот момент на маленького взъерошенного попугая, поправляющего свои перья после схватки с врагом. Зачем этому типу тетин халат? Рыщущий по этажам заведующий в поисках жертвы… Нет, это было чересчур даже для подобного заведения.

– А может, он что-то говорил? – неуверенно уточнила Паша. Хотя то, что она успела услышать на лестнице, никак не походило даже на видимость беседы.

– Да нет же. Если бы не эти ужасные тапки и не мои больные руки, можешь мне поверить, я бы расцарапала его мерзкую физиономию! Не на таковскую напал! Он сумку с меня рвет, а я его тапками, тапками. – Тетя снова взмахнула рукой, показывая, как именно она это делала. – Я думала, потеряю сознание от его ужасного запаха. И ведь тоже туда же… – Она многозначительно замолчала, а Паша не стала уточнять смысл последнего высказывания.

Наверное, эта ночь никогда не кончится, подумала Паша. Глаза у нее болели и закрывались сами собой. А тетя, похоже, и не собиралась спать. Подойдя к двери и убедившись, что за ней не прячется сумасшедший зав, она на цыпочках вернулась на свое место.

– Вот что, – сказала она шепотом, близко наклонившись к Паше, – меня, возможно, в конце концов убьют. И не возражай, сама видишь, что творится. На тот случай, если они это сделают, слушай главное. Есть настоящее свидетельство о рождении, твое. Там черным по белому написано, кто твои родители. Николай не спрашивал, а я и не сказала, что у тебя уже есть документ, не до того было. Я его специально не прятала, просто положила к ценным вещам, и теперь им не найти. Этот спившийся идиот, он, наверное, думал, что в сумке что-то есть… Боже мой! – Тетя вскинула руки, и Паша испуганно от нее отшатнулась. Что еще произошло?

– Они могут продать бюро, Прошка! Эта дрянь может его продать! Ты должна забрать документ раньше! И все забрать! Я идиотка, Прошка, я преступница! Я все тянула с завещанием и так его и не составила. Если Маринка это узнает, то церемониться не станет. А сейчас она думает, что оно где-то есть, и эта мысль ей спокойно спать не дает. Но вот она все получит! – Тетя попыталась сложить из негнущихся пальцев нечто, отдаленно напоминающее фигу, и показала ее в сторону двери. – Только знаешь, мне лучше выбраться отсюда.

– Я тебя отсюда заберу, обещаю, – Паша снова перешла на «ты», наверное, для убедительности.

– Да-да, но это будет сложно. Они затащили меня сюда незаконным путем, и концов не найдешь… – Но снова Паша явно расслышала в тетином голосе надежду. Похоже, та была готова говорить на эту тему бесконечно, вот только Паша не знала, что еще сказать. Она вообще ничего не знала.

– Я тебя выкраду. Всего через неделю, мы же договорились, да? – почему-то язык плохо ее слушался, и теперь, когда главное было сказано, Паша устала. Устала так, что едва могла сидеть.

– …да-да, я буду ждать… Шура говорит… живет Маринкина дочка… Петр присматривает… свидетельство лежит в бюро… и не только свидетельство, сама увидишь, там есть такой ящичек… если потянуть за бронзовый листочек… Прошка, ты что, спишь? Послушай, дерни за веревочку, дитя мое… – Какой длинный темный коридор… кошка приблудная… Прошка, ты меня слышишь? Нет, нет… она еще должна найти нужную дверь с бронзовыми листочками. И ей ужасно жарко… – Проша, деточка! Ты заболела?!

Паша с трудом разлепила засыпанные песком веки и не сразу поняла, кто склонился над ней. Какая-то старуха с намотанным на голову… полотенцем, что ли. Тетя?!

– Тетя, я тебя нашла…

– Конечно, Прошка, как же иначе. И я тебя нашла. Шура сейчас завтрак принесет, вставай. – Тетя качнула головой, и у нее над ухом закачался… пестрый рукав. Определенно, это был Пашин свитер. Значит, она все еще спит.

– Я подумала, ты не будешь возражать, ужасно голова мерзнет. Твоя прабабушка, между прочим, носила чепцы. Когда-то мне это казалось ужасно глупым, а теперь я думаю, что это очень удобно.

– У тебя тоже будет, – пообещала Паша и не без труда поднялась. Вообще-то она вместо завтрака предпочла бы чашку крепкого кофе или, еще лучше, таблетку аспирина. Все тело ломило так, будто ее скатили с лестницы, той самой.

– Здесь можно рассчитывать только на шутовской колпак, Прошка. – Нет, все-таки тетя ей не снилась.

– Ты будешь спать в чепце с лентами, а я буду подавать тебе кофе в постель.

– Да, только для этого нам придется убить сторожа, который сидит на воротах. Ты его видела? Ужасная рожа, наверное, Римкин родственник, близкий.

– Жаль, что у тебя нет телефона. – Паша понимала, что говорит вздор, но голова болела так, что мозги, похоже, уже просто атрофировались. – Или голубиной почты… – Сейчас тетя решит, что Паша над ней издевается, а она просто не могла себя контролировать. Как та дохлая рыба…

– Вот как раз почта есть, и голубя ты уже видела. Если бы не Шура… Она ведь, Прошка, из-за меня сюда устроилась. Римка одну нянечку отсюда выжила, та на нее злая была, а я воспользовалась, попросила ее письмо Шуре написать и бросить в почтовый ящик. Шура хоть и не очень грамотная, но соображает очень хорошо и меня нашла. Только она мало что может, разве что записку под мою диктовку накарябать, отвезти, привезти…

Зачем Паше такая тупая голова? Лучше бы она отвалилась совсем, по крайней мере, не болела бы так сильно… Шура ходила за ней сколько времени… Паша даже застонала от стыда. Тетя истолковала этот стон по-своему и с тревогой наклонилась к племяннице:

– Тебе плохо?

Паша не успела ответить, потому что дверь без стука открылась и в комнату, как тяжелый снаряд, ворвалась мадам Баттерфляй и вместе с ней и запах пережаренного растительного масла. Халат сестры-хозяйки был застегнут не на те пуговицы, проволочные кудри на голове стояли дыбом. Да, судя по всему, она страшно спешила.

– Что здесь происходит? – громогласно вопросила мадам, обводя комнату грозным взглядом. И Паша даже не поняла, кто это тонким голоском крикнул:

– Вон!

Мадам Баттерфляй тоже не поняла и страшно удивилась, даже вытаращила глаза.

– Потрудитесь выйти, пока я разговариваю со своей племянницей, – пропищала тетя, распрямляясь во все свои полтора метра роста.

– Так, вот только мне тут без фокусов, Воронцова! – прогремела мадам, и Паша сморщилась от боли в голове. – Если вы, Воронцова, и ваша, как вы говорите, племянница будете мне здесь хулиганить, то я вас быстро… – Она не договорила, а старушка, хлопнув в крошечные сухие ладошки, крикнула:

– Выставите меня за дверь? Так я с удовольствием. Или запрете в карцер? Вы можете, я знаю. Не желаю слушать, вон! Интриганка… Я не потерплю, что бы вы тут пахли этим ужасным запахом! Здесь все им пропиталось, все! Кругом одна жареная рыба и постное масло. Это вам не коммунальная квартира. Вон!

Наверное, тетя совершенно точно угадала меню, потому что малиновые губы мадам превратились в тонкую, ставшую вдруг фиолетовой линию. Она явно сдерживалась из последних сил и сдавленно прошипела:

– Чтобы через десять минут посторонних тут не было! Приезжаете, только пациентов нервируете.

Вот ведь стерва, хотела подсунуть Паше чужого человека в качестве родственницы, и хоть бы хны. Паша, несмотря на головную боль, не могла больше молча сносить ее откровенное хамство.

– А я думаю, что посторонние тут ни при чем. Они не набрасываются на пациентов, – она нарочно выделила интонацией каждое слово, – в темноте в отличие от сотрудников вашего учреждения.

Слова дались Паше непросто, во рту было сухо, а горло как будто забито песком. И веки тяжелые, точно из камня… Но Паша смотрела прямо в толстое лицо, наблюдая, как оно покрывается лиловыми пятнами. Ей всегда становилось неловко даже тогда, когда человек сам себя ставил в двусмысленное положение. И Паша часто смущалась куда больше, чем тот, кто по идее как раз и должен был смутиться. Вот такая дурацкая черта характера. Но только не здесь и не сейчас. У нее внутри было пусто и жарко, как на месте только что затухшего костра.

Мадам все-таки справилась с собой и сказала, ни на кого не глядя:

– Через десять минут на станцию машина поедет, советовала бы вам воспользоваться.

Итак, все было ясно. Это называлось: Хлебникова, с вещами на выход!

Меньше всего Паше хотелось слушать советы этой тетки, точнее, исполнять ее недвусмысленный приказ. Но и оставаться больше не было смысла – мадам Баттерфляй зевать не станет, да и прятаться по темным коридорам тоже. Вон, явно примчалась по срочному вызову.

– Я к тебе скоро опять приеду. – Паша очень надеялась, что ее голос звучит достаточно твердо. Она старалась вообще не замечать эту тучную бабочку-фри. Тетя что-то хотела сказать, но только кивнула. Рукав качнулся над тетиным лбом, и она, спохватившись, потянула с головы свой экстравагантный чепец.

Они коротко обнялись, Паша взяла сумку, но отстранила свитер, протянутый тетей.

– Оставь себе, чтобы меньше мерзнуть. – Тетя Геля только кивнула, а Паша под охраной зашагала прочь.

Вот так они попрощались.

Баттерфляй завела ее в ту самую маленькую комнатку-кладовку, где теперь на металлической вешалке висела Пашина одежда. Странно, она выглядела абсолютно чужой, вернее, так Паша одевалась в какой-то другой жизни. Она даже замешкалась, узнавая и не узнавая собственный скромный гардероб. Спасибо, хоть полицайка догадалась выйти и не стоять над душой, пока Паша лихорадочно переодевалась, дрожа от озноба. Ботинки стояли тут же под вешалкой и выглядели совсем не пижонисто, им тоже досталось, будь здоров.

Опять же в сопровождении мадам, которая, видимо, решила никому не передоверять это ответственное дело, Паша вышла на крыльцо. Там уже стоял рафик с распахнутыми дверцами, и какой-то дядька укладывал в него коробки. Дверь за Пашиной спиной громко захлопнулась.

В первое мгновенье у нее даже закружилась голова – таким острым и вкусным показался холодный воздух. Видимо, здесь был «черный ход», потому что перед Пашей темнел тот самый сад-лес, который она видела из окна. И, честное слово, сейчас он не казался таким уж диким и непривлекательным. Она оглянулась на здание – средних размеров буква «Г» и выглядит менее угнетающе, чем изнутри – на некоторых окнах висят занавески… Паша вспомнила один из «номеров люкс» и поежилась.

Невыносимо хотелось пить, во рту было сухо, и она вспомнила, что осталась без завтрака. Нет, о еде даже думать было противно, но вот стакан чего-нибудь, хоть безвкусного какао, она бы выпила.

Водитель наконец повернулся к Паше и жестом показал: садись давай. Она кое-как пристроилась среди тюков и коробок, и они поехали. Мимо проплыли железные ворота, помятая физиономия мужика – «родственника» мадам… Все, кошмар закончился.

В полупустом вагоне Паша села возле окна и прижалась виском к холодному стеклу. Какое-то странное состояние – тело била мелкая противная дрожь, а в голове вновь разгорался пожар. Она полезла в сумку за платком и, конечно же, наткнулась на конверт, теперь абсолютно никому не нужный. Паша достала его и вскрыла. На плотном двойном листе бумаги было написано всего несколько слов:

«Антон Юрьевич! Предъявите этой девушке ее родственницу».

Ну что же, все верно – маман не стала изощряться, а зачем? Паша рвалась в бой, хотела увидеть пресловутую нарушительницу семейного покоя? Предъявите ей, и пусть угомонится. Предъявили… Только «эта девушка» и ее родственница все равно встретились, и что дальше? Что Паша теперь будет делать, как поведет себя с матерью? Маман не какая-то мадам Баттерфляй, ей только стоит дернуть бровью, и Паша не сможет ничего скрывать, она выдаст себя с первого же слова. И тогда маман скажет этим своим особенным голосом: «Пошла вон!» Она скажет, а съежившаяся маленькая тетя Геля так и будет сидеть на своей узкой кровати, закутанная в серое жалкое одеяльце. И еще вот что…

Она, Паша, уже не сможет жить так, как жила раньше. Все изменилось раз и навсегда, только дома об этом еще ничего не знают, а она знает. И только от нее теперь зависит эта трогательная задиристая старушка, потому что, кроме Паши, у нее никого нет. А у Паши? Кошка приблудная…

Ваза была невиданной красоты, хрустальные лепестки изгибались и сияли сказочным блеском, и они с Машкой сначала просто стояли и смотрели, а потом Маня приподняла чудо и решила разглядеть его получше, и даже взглянуть через дно. Как в телескоп. И Паша возмутилась и стала отнимать сокровище у сестры, оно было слишком прекрасным, чтобы вот так… Ваза выскользнула у них из рук. Звон был странным, непохожим на звон бьющегося стекла – словно кто-то провел молоточком по клавишам старенького ксилофона, звуки веселой стайкой вспорхнули и зависли в воздухе, как стрекозы над прудом.

Вошла маман, ее лицо было плоским, будто вырезанным из бумаги, и она сказала низким-низким голосом…

Паша очень плохо ее слышала, потому что звон не умолкал, заполнив всю спальню и, может быть, даже квартиру, но одну фразу все-таки разобрала. Да, маман сказала: «Кошка приблудная» и что-то еще, но Паша, как оказалось, запомнила только кошку.

Она тряхнула тяжелой головой, прогоняя наваждение. Надо же, совершенно забытая сцена вдруг всплыла в памяти, будто случилась только вчера. Конверт… Паша все еще сжимала его в руке, и теперь старательно разорвала вместе с запиской пополам, потом еще раз и еще. К тому моменту, когда в сумку ссыпалась груда мелких клочков, она совершенно выдохлась. Слава богу, Паша сидела в вагоне, она ехала домой. И почти не запомнила, как добралась и почти обрушилась на руки Татьяне, открывшей ей дверь.

Она просыпалась очень медленно, хотела открыть глаза, но они не слушались. Веки были тяжелыми, и Паша совершенно позабыла, где находится пружинка, которая ими управляет. Можно было бы помочь себе руками, но и руки находились неизвестно где, не подавая признаков жизни. Она что, превратилась в каменную бабу? Есть такой остров Пасхи… На нем стоят страшные бабы, и она одна из них. У нее все каменное: руки, ноги, голова, даже язык.

Паша все-таки разлепила веки и сразу увидела небо, высокое, нежно-сиреневого цвета – она никогда раньше такого не видела. Это потому что нет решеток. Как замечательно, что на окнах нет решеток. Рядом кто-то то ли всхлипнул, то ли застонал, и Паша с трудом повернула голову. Если бы у нее были силы, то она бы, пожалуй, закричала.

Что случилось с Машкой? Что они с ней сделали, с ее чудесной гривой?! Паша, позабыв про диковинное небо, приподнялась на трясущемся локте, чтобы кого-нибудь позвать на помощь, но снова рухнула на подушку. Нет, главное, она все-таки поняла. На соседней кровати спала не Машка, а Татьяна, и она не стонала, а протяжно тоненько похрапывала. Вообще-то получался замечательный звук, немного похожий на пение закипающего самовара, только жаль, у них никогда его не было. С какой стати Татьяна спит на Маниной постели? Машка рассердится, когда узнает, и маман…

Паша с усилием подняла к глазам тяжелую руку и потерла их. Ага, рука все-таки нашлась, хотя не очень послушная, но своя. Татьяна как будто услышала ее возню и затихла, потом тяжело села на постели и первым делом взглянула на Пашу.

– Ну слава тебе господи, очнулась. Щас, Пашенька, щас я встану… – Она поднялась и что-то стала делать, звякая невидимыми склянками. Вот чего Паше хотелось больше всего на свете – пить! И Татьяна все правильно поняла и поднесла к ее губам стакан с чем-то безвкусным и теплым, но Паша все равно жадно выпила и в изнеможении откинулась на подушку. Как же она устала!

Татьяна никуда не ушла, а осталась рядом. Паша ее слышала.

– Отправили дите неизвестно куда. И зачем, спрашивается? Если надо, пусть Марыя бы и ехала, вон кобыла какая, а то нашли, кого посылать…

Паша хотела сказать, что никто ее не посылал, она сама поехала, и Машка совершенно ни при чем, но Татьяна почти не говорила, а мурлыкала. Комната поплыла куда-то, и Паша не заметила, как провалилась в сон. Второй раз она проснулась уже не на острове Пасхи, а в своей постели. Звонил телефон, и Татьяна прошлепала за дверь и сказала кому-то:

– Она спит, смотрел уже, и еще придет. Да… – И, словно в подтверждение ее слов, в прихожей коротко звякнул звонок и раздался знакомый голос.

Доктор Семен Семеныч! Паша вдруг подобралась. Неужели она испугалась, как когда-то в детстве, когда видела его с вечным потертым чемоданчиком, в котором наверняка лежал страшный шприц? Она напряженно уставилась на дверь, доктор вошел, Татьяна шлепала следом за ним, и Паша немного расслабилась. И вообще, неужели она и в самом деле его боялась, этого усталого и далеко не молодого человека, чем-то похожего на свой саквояж? Паша с готовностью выполнила все указания – открыла рот, показала язык, дышала и не дышала, и ей даже захотелось, чтобы доктор, как когда-то, сделал ей козу. Но Семен Семеныч от этого воздержался, тем более что Татьяна внимательно наблюдала за всей процедурой и громко сопела.

– Танюша, – сказал доктор доверительным тоном, – принесите мне, пожалуйста, стаканчик чаю. Я сегодня без завтрака остался. – Татьяна ринулась выполнять просьбу, а Семен Семеныч, проводив ее взглядом, повернулся к Паше.

– Ну-с, барышня, и что же такое с нами стряслось? Мне-то расскажете?

Паша уставилась на доктора, чувствуя себя загнанной в угол. Что она должна рассказать? Он что, что-то знает? Семен Семеныч смотрел ласково и спокойно, нет, он ни о чем таком даже не догадывается, а она не в состоянии ничего объяснить. И Паша отчаянно замотала головой так, что комната снова поплыла перед глазами, и доктор успокаивающе похлопал ее по руке. Нет так нет.

Семен Семеныч сделал укол, затем, не обратив никакого внимания на принесенные Татьяной бутерброды, едва пригубил чай и ушел. Он ушел, а тревога осталась. Паша все к чему-то прислушивалась, пока не поняла, что пытается уловить звук шагов матери. А чего их улавливать, оказывается, она так громко топает… Паша боялась, что мать войдет в комнату. Вот что.

Маман зашла в детскую вечером, перед ужином. Она огляделась вокруг так, будто оказалась здесь впервые и была чем-то неприятно удивлена. Паша полусидела, опираясь спиной на подушку, и не могла притвориться спящей. Сейчас маман тоже спросит, что случилось, и Паша не сможет ей ничего соврать и сказать правду тоже не сможет. Потому что она никак не могла понять, в чем же эта правда заключалась.

– Ну и в чем дело, Паша? – Мать села на Манину постель в своей любимой позе – чуть откинувшись назад, нога на ногу и, конечно же, покачивающийся башмак. И ее тон… она спросила как-то не так, не так, чтобы следовало бояться. В ее голосе слышались знакомые нотки укора и раздражения, но ничего больше. Головная боль не давала Паше думать.

– Я на тебя понадеялась, уступила твоей же просьбе, а ты повела себя как глупый ребенок. Да еще и нас заставила волноваться. Ну и что ты выездила? Температуру под сорок?

Мать снова раздраженно огляделась, только Пашу ее раздражение почему-то пугать перестало. И тут она поняла. Сценарий изменился, но маман ничего не знала об этом и по-прежнему играла старую роль и не понимала неуместности своего властно-капризного тона и этой позы.

Было похоже на то, что Баттерфляй или плешивый зав – кто там из них считается ее доверенным лицом? – не стали вдаваться в подробности и описывать всех событий. Доверенное лицо струхнуло или схитрило, поэтому утаило от маман истинное положение дел. И Паше ничего сочинять не придется, почти. Огромная глыба льда, давившая на ее плечи все последние дни, вдруг бесшумно рассыпалась, только где-то в груди осталась заноза, тоже ледяная и острая, но она сидела тихонько, затаившись, и все-таки позволяла дышать. Паша вдруг перестала бояться, совсем, хотя до сих пор не знала, что боится.

– Ну, ты ее видела? – с ноткой брезгливости спросила маман.

– Кого?

– Боже мой, старуху, естественно.

– Да, мы встретились.

– И что, она в состоянии связно говорить? – Туфля замерла.

– Она меня не узнала, она сказала, что у ее сестры была дочь. Но она была красивая, с «дивными рыжими кудрями», а я лысая. – Паша неожиданно хихикнула.

Мать при звуке ее хрипловатого смешка выпрямилась и посмотрела на Пашу, как на сумасшедшую.

– Что?! Какие кудри, кто рыжий? Она что, совсем рехнулась?

Она не спросила: «какая дочь?», хотя следовало бы.

– А разве ты до этого не знала? – удивилась Паша, но вопрос остался без ответа.

– И что еще несла эта сумасшедшая?

– Что моя мать умерла. – Паша сказала это, точно разом окунулась в прорубь, и заноза в груди шевельнулась так, что у нее даже немного сбилось дыхание. Но ничего не произошло. Женщина, сидевшая напротив, не закричала, не возмутилась. Она как будто просто пропустила эти слова мимо ушей.

– Она что-нибудь говорила про… бумаги? Ну хоть словом упоминала? – Похоже, маман слишком многого ожидала от сумасшедшей старухи или от Паши.

– Нет, она просила прислать ей сигареты. И духи, лучше французские… Еще она не отказалась бы иметь чепец, как у ее бабушки. Такой, с лентами и кружевами…

И тогда мать закрылась от Паши – человек взял и одним движением бровей воздвиг между ними непроницаемую стену – он вроде бы был рядом, а на самом деле далеко-далеко отсюда.

Паша пристально всмотрелась в женщину, сидевшую напротив, и догадалась, что именно ее так неприятно поразило – абсолютное сходство с портретом! Сейчас она видела перед собой именно лицо с полотна – такое же глухое и закрытое, почти неживое. Это и есть отгадка?

И эта женщина не поняла, не почувствовала, как тяжело и больно Паше оттого, что ее мама умерла, здесь и сейчас, буквально у нее на глазах. И Паша сомкнула веки прежде, чем Марина Андреевна поднялась и молча вышла, даже не взглянув на дочь.

Теперь Паша осталась совсем одна. Нет, не одна, у нее был родной человек и ждал от нее помощи, может быть, поэтому она быстро пошла на поправку.

И взгляд отца на портрете она встретила спокойно. Бедный папа… Раньше Паша никогда так о нем не думала. Мама простить не смогла, но Паша ему не судья. Да, он был не богом, а всего лишь человеком. Но, оказывается, любить просто человека гораздо легче, чем небожителя.

Машка появилась в конце недели, когда Паша уже запросто вставала и выползала к Татьяне на кухню, если матери не было дома. Она вдруг совершенно разлюбила детскую, абсолютно. Тот равнодушно-брезгливый взгляд маман что-то изменил в самой Паше: она посмотрела на привычную комнату другими глазами и точно не узнала ее. Странно, она прожила здесь много лет и вдруг поняла, что случись ей завтра уйти отсюда, и она ничего не захочет взять с собой, ничего.

Так вот, Машка пришла домой с видом скучающего экскурсанта, который в десятый раз вынужден пойти на смертельно надоевшую экскурсию. Она села на кухне напротив Паши, мешая Татьяне сновать туда-сюда и совершенно не обращая внимания на ее возмущенное сопение.

– Ну ты дала, – сказала она сестре, как будто слегка удивленно. – И когда ты окончательно очухаешься? Что Сема-то сказал? Я, между прочим, уже могу выступать. Правда, врач велел поберечь связки, но вполсилы можно.

Татьяна со стуком поставила перед ней чашку, чуть не расплескав содержимое, но Машка даже бровью не повела.

Знает или нет, подумала Паша. Ну не может человек знать и быть таким непробиваемо спокойным. Паша и позабыла, что сестра ждет от нее ответа, зато Татьяна не выдержала.

– Вот ведь некоторые, – вмешалась она, обращаясь почему-то к плите, – как будто сами никогда не болели. Человек едва живой, в чем душа держится, его бы поберечь, так ведь нет, сели и поехали!

Маня лениво повела прекрасными очами в Татьянину сторону и снова взглянула на сестру.

– У меня руки дрожат, – сказала Паша, и это было правдой. Она даже вытянула их над столом, но Машка проверять не стала, а уставилась в чашку, будто и не спрашивала ни о чем.

– Ты давай выздоравливай, мне тебя пока заменить некем, – сказала Машка безо всякого выражения и поднялась, Татьяна фыркнула ей вслед. Маня неторопливо оделась и ушла как всегда, ничего никому не сказав, только громко хлопнула дверью. А на Пашу накатила такая слабость, что она побрела в детскую, отлежаться.

Где-то в квартире заверещал телефон, и Татьяна потопала на его зов. Через минуту она вошла в комнату и протянула трубку Паше – тебя.

Ленский! Неужели вернулся, наконец, из своей Англии?!

– Здравствуйте, красавица! А мне сказали, что вы лежите чуть ли не на смертном одре. – Паша отвела от уха трубку и недоуменно на нее посмотрела. Вечно Татьяна что-нибудь напутает.

– Красавица только что ушла, – сказала она в трубку. – На одре лежала я, а не она. И не на смертном, так что даже и не мечтайте.

– Ну зачем же меня так обижать, Паша! Я беспокоюсь, а вы иронизируете…

Паша снова отвела от уха трубку и пристально на нее посмотрела. Голос Ленского напоминал густую смолу, и она нисколько бы не удивилась, увидев, как эта смола изливается сейчас прямо из телефона. Нужно будет обработать аппарат одеколоном. В целях дезинфекции.

– Маша только что ушла, – повторила Паша на всякий случай, потому что фальшивая забота ей была совершенно ни к чему. Впрочем, она не нуждалась ни в чьей заботе, тем более Ленского, если уж на то пошло.

– Да понял я, понял. Я вообще-то хотел узнать, как ты себя чувствуешь. – Пашино ухо стало ужасно горячим, и она прижала трубку к другому. Когда они успели перейти на «ты»?

– Вы что, поссорились с Машкой? – спросила она тоном старшей мудрой сестры. Хотя и без вопросов все было ясно.

– А мы не ссорились, – помолчав, вроде бы удивленно ответил Ленский. – По-моему, Паша, у тебя все не так просто со здоровьем, как ты хочешь показать. Речь бессвязная, на вопросы не отвечаешь…

Ленский откровенно стал наглеть, и этому нужно было положить конец.