Прочитайте онлайн На восходе луны | Глава 3

Читать книгу На восходе луны
4918+533
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 3

Прокола не вышло. Все прошло без сучка, без задоринки.

Дача оказалась действительно совсем недалеко от города. Да и от станции была удалена ровно настолько, чтобы шум от железной дороги не нарушал наслаждение отдыхающих тишиной. Внушительных размеров двухэтажный дом не выделялся особым шиком на фоне соседских дачек. Скорее даже выглядел бедным родственником — без всяческих архитектурных излишеств и наворотов, деревянный, имитирующий обычную деревенскую избу сруб, простой с виду дом. Зато внутри ощущение простоты терялось. Может, для кого-то такие дачки и были нормой, но не для Марины. У ее тетки Шуры, маминой сестры, дача была как раз простая, рабоче-пролетарская — небольшая сараюшка, где можно было переночевать да переодеться. Зато та сараюшка гордо именовалась домом. И практически на всех соседних с тети-Шуриным участках были похожие строения. Да и участки-то находились в двух часах езды от города, плюс потом еще от станции шагать приходилось минут пятьдесят, волоча на себе и посадочный материал, и продукты. А тут — нате вам, и электричка рядышком, и даже город. Да и домина — ух, просто шикарный!

На первом этаже располагались кухня, довольно просторная уютная гостиная с камином и парочка подсобных помещений. На втором — три спальни. Самым странным для Марины было то, что обставлена была дача не старой рухлядью, непригодной в городе, а более чем приличной мебелью, которую далеко не каждый может позволить себе даже в городской квартире. Стены внутри дома не были ни окрашены, ни оклеены обоями — все те же голые бревна, что и снаружи. И в дизайне хозяева, видать, отталкивались именно от таких стен. Мало того что буфеты да горки были, естественно, деревянными, щедро украшенными мудреной резьбой, так еще и в вазах стояли какие-то невообразимые букеты из причудливо изогнутых веток, а вместо тумбочек по обе стороны от большого зеркала стояли самые настоящие пни с выкорчеванными корнями. По всей комнате были расставлены несколько кресел и парочка мини-диванчиков, все, естественно, в одном стиле и обтянутые грубой рогожевой тканью. При взгляде на эту гостиную создавалось впечатление дорогой простоты. Видимо, именно этого и добивались хозяева. Что ж, следовало признать, что задумка им полностью удалась.

Андрей ловко растопил камин. Володя в это время живенько накрывал 'поляну', словно фокусник, вытаскивая из сумки Андрея коньяк, ликер, сыр, колбасу, лимон, хлеб. По-хозяйски порылся в кухонных шкафчиках, и стол украсили консервированные крабы и печень трески, маринованные огурчики и болгарские помидоры в собственном соку. Андрей достал из буфета посуду.

Неловкость малознакомых людей исчезла после первой же рюмки. Мальчики пили коньяк, девочки — ликер. Лариска расщедрилась и простила хама Андрюшу. Тот в ответ лишь ухмыльнулся, ответил: 'Взаимно', и даже иногда стал обращаться к Ларисе. Хотя трудно было не заметить, как старательно ему приходится давить в себе неприязнь к пышногрудой девице.

В камине весело потрескивал огонь, в комнате стало тепло, а с учетом выпитого так даже и жарковато. Уже ничто не напоминало о том, что за столом сидят только что познакомившиеся люди. Со стороны могло показаться, что компания собралась в гостеприимном доме уж никак не первый раз. Андрей включил музыку, почему-то устаревшую уже 'АББА', но песни у них такие мелодичные, что, кажется, время над ними совершенно не властно, и молодежь, не обращая ни малейшего внимания на далеко не всегда медленный темп музыки, разбившись на парочки, танцевала самозабвенно.

К большому сожалению Марины, ей в кавалеры таки выпал Андрюша — как всегда, 'горячая штучка' Лариса увела наиболее интересного парня. Впрочем, Андрей был не менее симпатичен, чем Володя, да и выглядел более аристократичным и ухоженным. Но вот эта его самоуверенность, граничившая с наглостью… Марину аж передергивало, когда она ловила на себе его взгляд. Так обожравшийся сметаны кот смотрит на попавшуюся в его лапы мышку. И вроде не голоден, но и отпускать не намерен: того и гляди, скоро проголодается, а сметаны в любимой миске не окажется. Вот и играет с бедной жертвой, забавляется. Именно такой вот несчастной мышкой и чувствовала себя Марина в объятиях Андрея. А тот, бесконечно уверенный в собственной неотразимости, давно избалованный сверх всякой меры женским вниманием, то танцевал просто, вроде как по-дружески, категорически не замечая в партнерше женщину, то вдруг прижимал к себе со всею страстью и пылкостью, на которые был способен, и Марине, скромняге и простушке, все еще девушке в свои шестнадцать лет, от его чувственных объятий делалось плохо. И все реже Андрюша танцевал по-дружески, и все чаще прижимал крепко, словно пытаясь прямо в танце соединиться, срастись телами чуть пониже талии. Но Марина почему-то уже не чувствовала к нему такого отвращения. Вроде и приятны ей были его объятия, даже пугающе-приятны, аж сердце уходило в пятки, вернее, отправлялось в свободное плавание по всему телу. И в то же время кавалер чем-то неуловимо продолжал оставаться неприятен.

Дневная бессолнечная серость непогоды постепенно стала перерастать в вечерний сумрак. Марина хотела было сказать Лариске, что уже пора домой, ведь они даже не в городе, и неизвестно еще, когда придет электричка. И как-то совершенно неожиданно обнаружила, что ни Ларисы, ни Володи в гостиной нет.

— Ой, а куда Ларка с Володей подевались? — испуганно спросила она. — Нам уже домой пора, а она пропала куда-то.

— Ну что ты, детка, еще совсем рано, время детское, — проворковал Андрей, уткнувшись носом в Маринкины растрепанные волосы.

— Какое же рано, — возмутилась Марина, пытаясь сбросить с себя его тяжелые объятия. — Какое рано?! Ты посмотри за окно, уже почти темно! А нам же еще до города добираться!

Андрюша словно и не почувствовал ее попыток освободиться, все так же активно продолжал 'висеть' на жертве. Больше того, пробрался, паршивец, длинным своим носом под волосы и давай целовать девчонку, пощекатывая шею теплыми мягкими губами.

— Не волнуйся — до города всего пятнадцать минут езды, — успокоил он. — А электрички ходят до двенадцати…

Марина хотела было возмутиться, что толочься здесь до двенадцати часов, да в его настойчивых объятиях, ее совсем не устраивает, но Андрей, словно угадав ее намерения, закрыл ей рот поцелуем. Поцелуй его был так мягок и в то же время так настойчив, так горяч и требователен, что Марина помимо воли не смогла ему противиться. Лишь сделала малюсенькую попыточку вырваться из его цепких объятий, несмело стукнув его кулачком по спине, и тут же отдалась страстному поцелую, слегка откинувшись назад, на крепкие руки Андрея. Поцелуй был сладкий и долгий, и Марине почему-то уже совсем не хотелось, чтобы он закончился. Было так приятно находится в объятиях Андрея. От предчувствия чего-то запретного вверху бронхов образовался горячий шар, который все рос и рос и вдруг взорвался миллионом горячих искр почему-то аж в районе паха.

Нельзя сказать, что Марина была девушкой нецелованной. Еще как целованной! Но так ее не целовал никто и никогда. Еще ни одному из парней не удавалось вызвать в горле и там, где… в общем, там, такие брызги радости. Безумно хотелось продолжения, но Марина не была настолько пьяна, чтобы не соображать, какие последствия может иметь столь страстный поцелуй. Поэтому, лишь только Андрей разомкнул губы, Марина тут же вновь засобиралась домой:

— Куда они делись? Нам пора, нам нужно домой.

Андрей, опытный соблазнитель, нежным движением руки отвел ее волосы, поцеловал белую шейку в трепетную синюю жилку, прошелся по ней языком снизу вверх, отчего Марина вдруг почувствовала невероятную слабость в ногах и едва не упала, прижавшись к нему в страстном порыве. Андрей вновь поцеловал ее, теперь уже не так долго, но не менее сладко, подхватил на руки и понес на второй этаж без видимых усилий. Даже говорить при этом умудрялся:

— Нет, детка, нам нужно не домой, нам нужно сюда…

Пнул ногой дверь, войдя, ногою же ее захлопнул. Опустил Марину на кровать:

— Глупая, нам нужно сюда…

И вновь принялся осыпать ее поцелуями. Маринкина голова кружилась, в горле снова поселился горячий шар, не позволяя ей возражать против вероломного вторжения на свою территорию. Руки Андрея были так ласковы, так настойчивы и ловки, что Марина дико удивилась, ощутив, как нежно он целует ее грудь: о боже, и когда он успел расстегнуть блузку? Однако как приятны его ласки… Полутрезвым своим умом понимала, что это безобразие нужно немедленно прекратить, иначе его нежности могут зайти слишком далеко. Но так тяжело было отказаться от его ласковых поцелуев…

— Нет, Андрюша, нет, не надо, — таки нашла она силы сопротивляться. — Не надо! Нам действительно надо домой, уже так поздно…

— О да! Уже действительно поздно, — ухмыльнулся Андрей, ловким движением руки расстегивая Маринкины джинсы. Его длинные чувственные пальцы нагло влезли под трусики и начали прокладывать себе дорожку в неизведанное.

— Перестань! — взвизгнула Марина. — Прекрати, что ты делаешь?! Нам надо домой, отпусти меня!

— Кому 'нам'? — Андрей приподнялся над нею и самодовольно улыбнулся, взирая на распятую под собою жертву. Он даже прекратил на некоторое время 'внедрение в стан противника', однако руку так и не вытащил, нагло демонстрируя, кто здесь хозяин. — Кому 'нам'? Ты имеешь в виду Лариску? Так расслабься, твоей подруге сейчас нужно только одно. И, уверяю тебя, именно это она сейчас и получает в соседней комнате. И мы с тобой напрасно теряем время — нам уже давно следовало заняться тем же.

И он резким движением сорвал с Марины джинсы вместе с трусиками. Та заверещала что-то, пытаясь оттолкнуть нахала от себя. Но где ей-то, с ее 'метр шестьдесят в прыжке', да против его ста восьмидесяти восьми плюс девяносто пять килограммов веса?..

…Это не было грязным изнасилованием. Скорее, изнасилование — а это, без сомнения, было оно — было нежным и красивым, если такое возможно. Несмотря на все Маринкины возражения, не обращая ни малейшего внимания на ее взвизги и выбрыки, Андрей целенаправленно шел туда, куда его пускать не желали. Освободив Маринкино тело от тесных джинсов, снимать блузку не спешил. Андрей только ловко распахнул ее, оголив плечи и грудь Марины, при этом как-то хитро умудрившись обездвижить ее руки, тем самым ограничив сопротивление. А дабы несчастной жертве было уж совсем сложно освободиться, еще и скрутил их бюстгальтером. Таким образом, брыкаться Марина могла теперь только голенькими до безобразия, стройненькими ножками. Да только все ее взбрыки попадали прямехонько в воздух, так как хитрый Андрюша удобно устроился между ее хорошенькими ножками, и максимум, что ему грозило, это удары Маринкиными пятками по его мягкому месту.

Андрей не спешил к завершению процесса. Ему, казалось, игра была гораздо интереснее, чем, собственно, непосредственный половой контакт. Он со знанием дела ласкал распростертое Маринкино тело, при этом постепенно, опять же не спеша, избавлял от одежды самого себя. Ох и ловок же был, паршивец! И Маринка, испуганная и однозначно не желающая непосредственной близости, постепенно расслабилась под его ласками, поверила, что ничего страшного не произойдет, что в самый ответственный момент Андрей остановится, и она так и останется девушкой. Периодически она все еще возражала, все еще просила отпустить ее, но все чаще ее возражения высказывались непозволительно сладострастным голосом, так что даже самый законопослушный, самый скромный и нерешительный юноша не изменил бы своим первоначальным намерениям. Постепенно Марина даже позабыла, что является вроде как жертвой, даже начала тихонько постанывать под умелыми ласками Андрея. Совершенно расслабилась, от удовольствия даже закатила глаза, когда вдруг все ее тело разорвало что-то огромное и свирепо-огненное, вторглось в заветные девственные глубины наглое, совершенно беспардонное и даже враждебное инородное тело. Маринка вскрикнула:

— Нет, не надо! А-а-а-а! — и замолчала, понимая, что ее возражения теперь уже абсолютно бессмысленны.

Но так болезненны были вбивания 'кола', и так обидно было терять девственность вот так, за здорово живешь, что слезы моментально покатились из глаз, и Маринка, вздыхая и охая в такт наглых вторжений в сокровенные свои глубины, потихоньку начала всхлипывать и некрасиво шмыгать носом. Боль, резкая и какая-то промозглая, уступила место боли пекущей, неприятной. 'Инородное тело', ритмично вторгающееся в нее, казалось откровенно неподходящим по размеру, и Маринка, потихоньку подвывая от боли и обиды, попыталась вытолкнуть его из себя. И ей это даже удалось. Но тут обидчик, оскорбившись внезапной непокорностью жертвы, резко задрал ее ноги, забросив на свои плечи, и вновь ворвался немилосердным победителем, причинив еще большую, чем раньше, боль. Марина плакала, размазывая тушь по щекам. Но насильник не обращал на это ни малейшего внимания. Он лишь откинул голову назад, закрыл глаза и методично вгрызался в несчастную Маринкину плоть. И когда от боли она готова была взвыть во весь голос, не стесняясь уже быть услышанной Лариской и ее кавалером, Андрей вдруг зачастил, вбивая себя в нее еще глубже, чем раньше, еще больнее и грубее, закудахтал в такт движениям:

— О, маленькая, о, детка, о, о, о, моя сладкая…

Вдруг резко остановился, обмяк и, наконец, оставил в покое истерзанное Маринкино тело. Лицо его, еще несколько мгновений назад сосредоточенное на удовольствии, расплылось в блаженной улыбке:

— Ну вот, киска, а ты говорила 'Не надо', - гаденько произнес он. И в этот момент взгляд его упал на 'инструмент'. — Эт-то чё?

И тут же обнаружил растекшееся пятно крови под Маринкой.

— Твою-у-у-у мать! — разочарованно и с неприкрытой злостью протянул Андрей. — У тебя что, месячные? Ну и что я теперь буду делать с этим покрывалом?!

— Сволочь ты, Андрюша. И дурак. Нет у меня никаких месячных!

— А это что, — бесстыдно продемонстрировал Андрей еще 'несдувшийся' орган, щедро окрашенный потеками крови. — Или ты хочешь сказать, что это у меня месячные начались? Твою мать! Предупреждать надо! Теперь иди вот, отстирывай.

Марина ответила с неприкрытой злостью:

— Я тебе еще раз говорю — это не месячные!

— А что это, по-твоему? Сперма?!

— Да ты, Андрюша, не просто дурак. Ты еще и полный идиот. А вот следы моего позора уберешь сам.

— Чего? — возмутился было Андрей. — С какой стати я должен…

Наконец поняв-таки причину появления кровавых пятен, сменил тон на удивленный:

— То есть? Ты имеешь в виду… О, блин!

Сел на край кровати, по-прежнему не стесняясь наготы, удивленно и недоверчиво разглядывал кровь на своем теле:

— Что, правда, что ли? А какого ж хрена ты поехала? Ты что, совсем глупая, не понимаешь, для каких целей мальчики везут девочек на дачу? Романтики захотелось?! Блин, а мне что теперь делать с этим долбаным покрывалом?! Это ж родительская спальня!

— Уж что-нибудь придумаешь, ты, насколько я понимаю, парень предприимчивый, — холодно ответила Марина. — Покрывало — не девственность, можно восстановить.

— Ой, подумаешь, девственность, — возразил Андрей. — Да кому она сейчас вообще нужна, твоя девственность? Кто на нее внимание обращает? Но если ты хотела мужу непременно чистенькой достаться, то какого хрена сюда приперлась? Неужели сразу непонятно было, что вас снимают для определенных целей? Лариска твоя, вон, в момент смекнула, и, заметь, Вовке ее даже уламывать не пришлось, сама как миленькая в постельку поскакала! Только не говори мне, что и она была девственницей — вот уж вовек не поверю!

— А я и не говорю, — тихонько пробурчала Марина, слезая с кровати и стыдливо прикрываясь руками. — Где я могу помыться?

— Удобства в конце коридора, — съязвил Андрей. — Так что, милая моя, хочешь отмыться от грязи, сначала придется с голой жопой по этажу пройтись. Или одеваться на грязное тело. Да ты не стесняйся, там все свои — твоя подружка еще та шлёндра, ее ты своим видом не удивишь, она только обрадуется, что теперь ей куда как веселее будет коротать ненастные деньки!

Марина игнорировала его слова. Вернее, сделала вид, что не слышала оскорбления. На самом деле обидно было до слез. Ну что за мерзавец! Гад, изнасиловал несчастную девчонку, а теперь еще и измывается. Недолго думая, стянула покрывало с постели, обвернула вокруг себя и вышла из комнаты, направляясь в душ. Однако Андрей не остался в комнате, пошел вслед за нею.

— Ладно, извини. Я тебя прикрою.

— Спасибо, уже не надо. Я уж как-нибудь сама, — холодно ответила Марина. — Ты б лучше свои причиндалы прикрыл.

Андрей не отреагировал на ее замечание, шел за нею, не отставая. Больше того, не позволил Марине закрыться, втиснулся вслед за ней в небольшую ванную комнату. Та уставилась было на него возмущенно, категорически отказываясь принимать водные процедуры при нем. Да нахал безапелляционно сорвал с нее покрывало:

— Ладно тебе, ты еще стесняться меня будешь после всего.

Схватил ее на руки и поставил в ванную:

— Не дергайся, я тебе помогу. Сам натворил, сам и помою. Как, говоришь, 'следы твоего позора'? Да ты прям поэтесса!

К бесконечному Маринкиному удивлению, на даче имелось не только электричество, но и вода. И даже горячая! Удивительно, да и только: в городе горячее водоснабжение не всегда имеется, а тут — на даче! Да еще и телефон. Чудеса, да и только.

Андрей открыл краны, отрегулировал их так, чтобы вода была приятно-теплой, и пустил струю душа на Маринкино измученное тело. Сначала просто поливал ее, потом стал поглаживать рукой, отмывая следы крови. Да только кровь-то была свежая, не засохшая, и оттирать ее не имелось ни малейшей необходимости, сама смывалась, растворяясь в воде. Просто ему приятно было купать ее, как ребенка.

Андрей далеко не в первый раз привозил девочек на дачу, а в городскую квартиру, пожалуй, приводил подружек еще чаще, но никогда ни одной из них не помогал смывать 'следы позора'. На удивление, ему самому это оказалось безумно приятно. И не только в физическом плане, хотя, естественно, не без этого — вон как 'орел' напрягся, хоть снова в бой. Нет, еще и в душе его что-то шевельнулось, что-то непривычное, щемяще-нежное. Какая-то вдруг жалость проснулась к глупой девчонке и почему-то благодарность за подаренную девственность. Вообще-то у него и раньше случались чистые девочки, правда, уже довольно давно, да и не так уж и много. И происходило все совсем не так, с гораздо большим трепетом и даже некоторой торжественностью, а вот поди ж ты, никогда чувства благодарности не испытывал. Ну отдалась и отдалась, ну была девочкой — стала женщиной. Это еще она сама пускай спасибо скажет за то, что он ее во взрослый статус возвел. А тут… Одновременно поражался глупости, с которой Маринка рассталась с взлелеянной своею девственностью, и радовался, что именно ему она подарила первенство.

Все гладил Маринку, гладил, пробираясь пальцами в самые недоступные места, якобы с целью получше промыть, чтобы и следа от крови не осталось. А сам получал такое небывалое удовольствие, что непреодолимо захотелось продолжить 'банкет' прямо здесь, под упругими теплыми струями воды. И так кстати вспомнил, что и с себя не мешало бы смыть 'следы Маринкиного позора'. Влез в ванну, благо раздеваться не было необходимости — так и прошагал через весь коридор в чем мать родила.

— Нет, зачем, уходи, — засопротивлялась Марина, пытаясь увернуться от его вездесущих рук. Как будто бы только что не наслаждалась его ласковыми прикосновениями, как будто неприятны ей были его наглые внедрения туда, где как раз и должно было, по идее, собраться больше кровавых потеков. Ведь даже немножечко расставляла ноги, чтобы Андрею легче было туда добраться…

— Расслабься, — прошептал Андрей, прижавшись к ее мокрой спине и смело шагнув под струи. Руки его жадно, но ласково гладили небольшую упругую Маринкину грудь, по-хозяйски опускались ниже, наглые и требовательные…

Марина, несмотря на боль и обиду, 'подаренные' насильником, с нескрываемым наслаждением подалась навстречу. Тело ее послушно выгибалось под его руками. Голова сама собою откинулась назад и легла на плечо Андрея, предоставляя ему возможность собирать губами влагу с ее шеи. Сладкая истома охватила ее, хотелось чего-то эфемерно-возвышенного, сладкого наслаждения, праздника тела. И, почувствовав, как в ее ягодицы уперлось нечто большое, подрагивающее от прикосновения к ее распаленной страстью плоти, прижалась к Андрею еще сильнее, словно пытаясь захватить того нервного 'солдатика'. Руки Андрея заскользили вниз, трепетные пальцы проникли туда, где не так давно воевал тот 'солдат'. Марина застонала от удовольствия, сжала их, словно взяла в плен. Тело ее задрожало, руки засуетились, слепо нашаривая позади себя 'солдатика'. Ей так хотелось, чтобы он вновь рванулся в бой, чтобы снова терзал ее плоть резкими движениями, но, нащупав наконец его рукою, ужаснулась:

— Ой, нет, он слишком большой. Я не выдержу, у меня все болит… Не надо, хватит, хватит…

Андрею вовсе не хотелось причинять ей дополнительную боль. Но и отказаться от намерений было уже не в его силах. 'Солдат' был в полной боевой готовности, рвался на поле боя, и утихомирить его теперь можно было только одним способом.

— Маленькая, я теперь уже не смогу, — прошептал Андрей в самое Маринкино ухо, в то же время пытаясь просунуть пальцы поглубже, отчего Марина издала сладострастный стон. — Уже поздно, лед тронулся. Я не хочу делать тебе больно, малыш, но с ним что-то надо делать, его как-то надо унять. Я без твоей помощи не справлюсь…

Марина, хоть и молила о пощаде, на самом деле совершенно не желала, чтобы все закончилось. Нет, теперь уже ее и саму сложно было остановить — разогрел ее Андрюша не на шутку. И тем не менее действительно боялась боли. Насколько приятнее были прикосновения его рук, его нежно-нахальные пальцы…

Но нельзя ведь думать только о себе! Как ни странно, невзирая на то что Андрей взял ее силой, против воли, лишил девственности, даже не заметив этого, не восхитившись ее чистотою, Марине ужасно, просто до умопомрачения, хотелось сделать ему приятное, хотелось отблагодарить за то наслаждение, которое ей подарили его руки. Она опустилась на колени, взяла в руки 'воина' и несколько мгновений любовалась им: надо же, какой большой, какой упругий. Гладенький, даже приятно держать его в руках. Чуточку осмелев, прикоснулась губами к самому кончику. 'Солдат' весьма ощутимо вздрогнул, напрягся, кажется, еще больше. Марина не знала, что нужно делать. Она, конечно, слышала об оральном сексе, знала, что обозначает это понятие, но сама никогда к этому не была причастна. Больше того, раньше содрогалась от одной мысли, что 'это' можно брать в рот, к 'этому' можно прикасаться языком. Теперь же 'это' не вызывало содрогания. Непривычное — да, волнующее — да, противное — нет. Нет, противно не было. Напротив, от 'воина' веяло такой силой, мощью. Ему хотелось покоряться, его хотелось покорять. И Марина, сложив язычок трубочкой, самым кончиком его несмело прикоснулась к 'воину'. Противно не было. Но и приятности особой она тоже не ощутила. Нет, ласкать руками — может быть, почему бы и нет, ведь это даже приятно. А вот языком… Ой, нет, ничего не получится…

И Марина вновь встала во весь рост.

— Ну что же ты, — разочарованно протянул Андрей. — Детка, я не смогу его так просто утихомирить. С ним надо что-то сделать. А причинять тебе боль я не хочу.

Марина прижалась к нему, ответила просительно:

— Не могу… Знаешь, я думала, сумею, но не могу. Пусть лучше снова будет больно…

Домой Марина возвращалась в сопровождении Андрея — Лариска решила остаться на даче в теплой компании своего Вовчика. Позвонила домой, уж в который раз воспользовавшись лояльностью родителей, как обычно сославшись на то, что заночует у мифической подружки. Андрей настаивал, чтобы и Марина поступила так же, отпросилась на ночь, да только с ее родителями такой номер не прошел бы ни при каких условиях и ни при каких обстоятельствах. Родители держали Маринку в строгости. Ладно еще — прийти поздно, хотя и это не приветствовалось, а уж ночевать — только дома. Никаких подружек, никаких иных 'уважительных' причин быть не могло: девушка должна спать дома. И точка.

Впрочем, Марине и самой не хотелось оставаться. Вернее, душою она готова была остаться на этой даче навечно, а вот тело ее против этого возражало категорически — больно было сидеть, больно было ходить. Только лежать можно было почти комфортно, без боли, да разве ненасытный Андрюша позволил бы ей лежать без дела?

Добирались до города последней электричкой. Кроме них в вагоне ехало еще четыре человека: одна парочка и двое пожилых людей. Молодежь, невзирая на присутствие посторонних, к моменту появления в вагоне Марины с Андреем достигла того момента, когда дальше — только непосредственный контакт. Несмотря на то, что еще несколько минут назад они с Андреем и сами занимались тем же, смотреть на влюбленных было противно: не надо бы так-то, при посторонних, некрасиво это, пошло…

Только сели на скамейку, как Андрюша, не теряя времени даром, тут же запустил загребущие свои ручищи под Маринкину блузку. Та резко одернула его, не слишком, впрочем, рассчитывая на успех. Однако Андрей почему-то послушно убрал руки. Шепнул на ушко:

— Только я тогда пересяду. Я не могу просто так сидеть рядом с тобой. Раз нельзя трогать, я буду на тебя смотреть.

И, устроившись напротив Марины, впился в нее взглядом. Та смущалась, отворачивалась, почему-то краснела, хотя куда уж ей после всего, что между ними произошло, краснеть? А Андрей, словно издеваясь, все смотрел и смотрел. И если поначалу взгляд его был слегка насмешливый, то вскоре усмешка пропала, уступив место задумчивости. О чем он думал, о чем размышлял в ту минуту? Или о чем мечтал?

Андрей не мечтал. Он бесконечно удивлялся. Сколько у него было баб? Были и легкие добычи, были и такие, победу над которыми надо было вымучить. Однако даже вымученная победа не приносила особой радости, и обычно он уже через пару дней устраивал охоту на новую жертву. Андрюша не любил монотонности и однообразия в сексе. Ему надо было много и разнообразней. И если 'много' ему в принципе могла дать и одна условная любовница, то 'разнообразней' получить от одной было крайне затруднительно. Не выходило у его подружек 'разнообразно'. И потому подружки в основном были разовые, как пластиковые стаканчики: использовал — выбросил.

Теперь же, глядя на смущенную Маринку, Андрюша ловил себя на том, что 'выбрасывать' вот эту легкую добычу ему почему-то не хочется. Да, она досталась ему практически даром, без особых стараний, без борьбы, без долгих ухаживаний и уж совсем без обещаний. По идее, он даже имя ее не должен бы помнить, ведь именно с целью не напрягать особо память он и пользовался всеми этими ласковыми прозвищами типа 'Маленькая', 'Сладенькая', 'Киска', 'Детка' и прочее. Однако ему почему-то доставляло необъяснимое удовольствие просто смотреть на нее, видеть ее смущение, ловить на себе ее молящий о пощаде взгляд, кричащий шепотом: 'Пожалей, не мучай, не смотри на меня так!'

Раньше он никогда не провожал всех этих 'Кисок' и 'Деток', независимо от того, где их 'окучивал' — дома ли, на даче. И какая ему разница, что уже поздно и последняя электричка может запросто махнуть девочке на прощание хвостиком? Это их проблемы, прекрасно знали, на что шли. Но почему-то Маринку не хотелось отправлять одну на станцию, да еще и мокрой дождливой ночью. Больше того, Андрей не сможет оставить ее одну и на вокзале: мол, до города я, как и обещал, довез, а дальше, детка, давай сама. Нет, он обязательно проводит ее до самого дома. И не только проводит. Уже в парадном он будет долго терзать ее в объятиях, мучая ее и себя, заранее зная, что продолжения не получится, и тем не менее даже от такой вот 'неоконченной пьесы' будет получать дикий восторг. К чему бы это?

А Маринка, уставшая уже отворачиваться от его пристального взгляда, ловящая его даже в окне вагона, словно в зеркале, взмолилась уже вслух:

— Не надо, Андрюша, не смотри так. Не надо…

И от одного голоса ее, от умоляющего тона, от того, как она произнесла его имя, Андрей понял: пропал. Вроде далеко не первая она называла его Андрюшей, но так, как она, с такой нежностью, к нему еще никто и никогда не обращался.