Прочитайте онлайн На восходе луны | Глава 38

Читать книгу На восходе луны
4918+532
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 38

Нанеся Потураеву очередной визит, Виктория застала его в крайне неприглядном состоянии. Вернее, внешне-то он выглядел, по обыкновению, замечательно — если бы не проклятая инвалидная коляска, его вполне можно было бы назвать, как в старые добрые времена, 'первым парнем на деревне'. А вот душевное его состояние Вику несколько напрягло. Нельзя сказать, что он был как-то по-особенному хмур, зол, раздражен. Нет, таким Виктория неоднократно видела его и раньше. В этот же день Андрей был равнодушен. И именно это ее напугало, потому что Потураев мог быть каким угодно: веселым или злым, хорошим или плохим, откровенным или коварным. Любым. Только не равнодушным. Равнодушный Потураев — мертвый Потураев.

— Андрюшенька, что с тобой? — заботливо спросила она, привычно бросив сумку с образцами на стул у двери.

— Ничего, все нормально, — ответил Андрей, тем самым еще более убедив гостью в своем безнадежно опасном состоянии.

— Ничего не нормально! — возразила она. — Потураев, ты забыл, что я знаю тебя как облупленного? Тебя мама родная так не знает, как я. Говори, что случилось.

— Ничего не случилось, — все с тем же равнодушием ответил Андрей. Виктории же показалось, что он говорил с ней из могилы. — Говорю же — все нормально.

— Андрей, ты меня пугаешь. Я тебя такого не люблю.

Потураев равнодушно дернул плечом:

— Меня никто не любит, я к этому уже привык.

— Андрюша, прекрати со мной так разговаривать! Я психану и уйду, в конце концов!

— Иди. Можно подумать, я тебя звал.

Вика обиделась:

— Потураев, не хами. Я не знаю, что у тебя случилось, но я тебе ничего плохого не сделала. Если хочешь, чтобы я ушла, если никого сейчас не желаешь видеть — так и скажи, я приду позже. А хамить не надо, Андрей, твое хамство не по адресу.

Потураев мрачно откликнулся:

— Извини, — и вновь замолчал.

Виктория подошла к коляске, присела на корточки — никаким другим способом рядом с хозяином дома оказаться было невозможно. Взяла его безвольные руки в свои, пытливо заглянула в глаза:

— Андрюша, поговори со мной. Если ты не поговоришь со мной, ты ни с кем больше не сможешь поговорить. Что, все так плохо?

Потураев наконец очнулся. Вырвал руки из Викиных ладоней и почти выкрикнул ей в лицо:

— Нет, блин, у меня все просто потрясающе здорово! Я инвалид, единственная женщина, которую я желаю, меня не желает категорически, видит во мне только инвалида и работодателя. У нее полноценная семья — здоровый муж, ребенок, а я, инвалид, на хрен никому не нужен! А в остальном у меня все просто потрясающе здорово!!!

Несмотря на откровенную злобу в глазах и голосе собеседника, Вика обрадовалась вспышке гнева: вот это уже настоящий Потураев, живой! А что злится… Не беда, не впервой.

— Ты говорил с ней, да? Это она сказала про полноценную семью? Неужели она могла так сказать: что у нее есть здоровый муж? Неужели она так жестока? Господи, ну надо же, какие бывают бессердечные суки!

— Не смей, — прервал ее стенания Потураев. — Если кто и может ее назвать бессердечной сукой, то только я. Но даже я ее так не называю. И сентенции про здорового мужа принадлежат, скорее, моему воображению, нежели ее языку. Нет, я с ней ни о чем не говорил. Вернее, попытался однажды, да нарвался на весьма откровенный ответ. Она прямо заявила, что я ей нужен сугубо ради денег. Видимо, муж, хоть и здоровый, а нормально прокормить семью не может, козел. Отправляет жену к бывшему любовнику на заработки, а сам, наверное, на диване газетку почитывает. Зато он — здоровый, он — муж! А я, получается, дерьмо собачье. Все, не могу больше, не могу! Сил не осталось! Знаешь, каково это — целыми днями быть рядом с ней и не сметь к ней прикоснуться?! Каждую минуточку ощущать, что она во мне мужика не видит, что я для нее — лишь источник материального благосостояния. Нет, не могу. Хватит с меня! Возможно, с моей стороны подло оставлять ее без работы, особенно с учетом того, что предыдущую работу она бросила из-за меня. Но я ей выплачу хорошее выходное пособие, чтобы ей хватило до того момента, когда найдет другую работу. А там… В конце концов, у нее есть муж. Я просто больше не выдержу. Я терпел, я все надеялся на чудо. А теперь… Понимаешь, Вика, надежда умерла, нету больше надежды, нету…

Виктория притихла. Потерять надежду — что может быть страшнее? Можно жить без любви, без денег, даже без ног, но без надежды…

— Андрюша, давай я с ней поговорю? Может, мне удастся прояснить ситуацию? Быть может, ты все неправильно понял?

— А что там еще понимать? Она ясно заявила: я для нее — всего лишь работодатель. Спасибо, Вика, но не надо. Я для себя уже все решил. Не надо.

На следующее утро Марина явилась, как всегда, к девяти часам. Однако обычного рабочего дня не произошло. Потураев встретил у порога:

— Марина, мне очень жаль, но ты у меня больше не работаешь. Мне ужасно неудобно тебя увольнять, но… Помнишь, ты сама говорила: я могу уволить тебя только при наступлении форс-мажорных обстоятельств. Вот они и наступили, будь они неладны. Я, Марина, разорен. Банкрот! У меня уже давненько делишки хромали, а я все надеялся выплыть. Вложил в спасение фирмы все сбережения, даже заложил эту квартиру. Теперь остался практически голый-босый. Завтра придут описывать имущество, и эта квартира пойдет с молотка.

Марина опешила. О Господи, за что ты посылаешь ему столько испытаний?!

— Андрюша… А как же?.. А где же ты будешь жить?

Потураев скорбно улыбнулся:

— Мне родители предоставили дачу. Ту самую, помнишь? Хорошо, хоть не переписали ее на меня, а то и она бы сейчас пошла с молотка.

— Но… — Марина не знала, что сказать, чем возразить. Она только знала, что не может уйти, просто не может, и все. Что бы ни случилось, а она все равно останется рядом с ним! — Андрюша, ты ведь не сможешь обходиться без помощи. Тем более там, на даче. Ты же не сможешь один… Я же должна быть рядом с тобой…

Андрей усмехнулся:

— Да, это было бы замечательно, но… Мне ужасно стыдно, но, Марина, я не могу теперь оплачивать твои услуги. Я с трудом наскреб тебе на выходное пособие. — Он протянул ей заранее заготовленный конверт. — Вот, возьми. Здесь полный расчет плюс выходное пособие, чтобы ты могла продержаться некоторое время, пока не подыщешь другую работу. Мне действительно очень жаль… Прости, что не оправдал твоих надежд — тебе ведь так нужны были эти деньги…

Марина машинально взяла конверт, словно не понимая, о чем вообще речь. Все ее мысли в этот момент крутились только вокруг предстоящей разлуки. Он не хочет, чтобы она была рядом… Но как же он будет жить там, на даче, совсем один?! Там же кругом лестницы, а он в коляске… А выйти во двор, в огород, отщипнуть свежего уропчику, петрушечки? А погулять, подышать свежим воздухом? Он же не сможет один, он же зачахнет на той даче!

— Андрюша… — Марина крутила конверт в руках, совершенно не осознавая, что это такое. — Андрюша, а как же ты?..

Потураев неуверенно пожал плечом:

— Не знаю. Как-нибудь. Конечно, мне одному не справиться, да платить-то, собственно, уже нечем. Пенсия у меня, как ты понимаешь, копеечная. Отец обещал помогать понемногу, да он-то тоже пенсионер. Правда, кое-что сумел отложить на старость, вот и будем тянуть его сбережения как можно дольше. Попытаемся найти там какую-нибудь соседку по даче, чтобы раз-другой в неделю забегала, да больше тридцати — сорока долларов на помощницу отец мне выделить не сможет. Вот такая она, судьба-злодейка. Сегодня ты на гребне успеха, а завтра… Сначала ноги у тебя отнимут, потом все остальное. В общем, ты прости меня, если что не так…

Марина, кажется, даже не слышала его слов. В черепной коробке билась в истерике одна мысль: 'Я его теряю, я его теряю, я окончательно его теряю…'

— Андрюша, ты же не сможешь… Тебе нужна помощь. 'Раз-другой в неделю' — этого недостаточно, этого откровенно мало! Ты там пропадешь!

— А что делать?! — горько усмехнулся Андрей. — Можно подумать, у меня есть выбор.

— У меня есть! — неожиданно для себя самой заявила Марина. — Я останусь с тобой. И молчи, и не возражай! Вот только… Знаешь, я теперь, наверное, не смогу быть рядом каждый день — жить-то тоже на что-то надо. Я найду работу через день, хоть какую-нибудь, хоть самую завалященькую. А остальные дни буду с тобой. Или работу найду на полдня, а после обеда буду приезжать к тебе на дачу. Только допоздна я с тобой оставаться не смогу, у меня ведь еще своих дел хватает, ты же сам понимаешь… Но, согласись, уж лучше я буду у тебя через день или по полдня, чем у тебя совсем никого не будет. Ну что, давай собирать вещички? А то как бы и одежду твою не описали, посуду. Все, Андрюша, не мешай — дел по горло. Ты мне только вещи свои из шкафов вытащи, где достанешь. Заодно и переберем, чтоб старье не возить с места на место, лишнее сразу здесь же и выбросим. А с посудой я сама управлюсь. Я у тебя на балконе видела пару коробок, вот сейчас-то они мне и пригодятся. Все, Потураев, за работу. Дел невпроворот, а времени мало. Поехали, — и, веселая и счастливая, как десять лет назад, когда Андрей появился на ее пороге, принялась за работу.

На следующее утро у парадного стояла крытая машина и бригада плечистых парней деловито носила коробки, сумки и узлы с постельным бельем. Как ни странно, кроме нанятых рабочих, им никто не помогал переезжать. Марина сделала свои выводы: вот они, друзья! Попал человек в беду, и все друзья разбежались, как тараканы. И где та разряженная фифа Виктория? Они все бросили Андрея в беде, все, как один! Даже родители и те остались в стороне. Отец пообещал какую-никакую материальную поддержку, а сам даже не появился помочь с переездом, хотя бы морально помочь… Ну да ничего, она сама со всем управится. И не нужен им никто. Потураев этого, быть может, и не понимает, а Марина знает наверняка. Ничего, она сама со всем управится. Даже странно — у Андрюши такая беда, а ей, Марине, так хорошо на душе! И вовсе никакая это не черствость с ее стороны! Это Потураев может волноваться за свое будущее, а она-то, Марина, прекрасно знает, что у него все будет хорошо. Потому что она всегда будет рядом. Ей так хотелось крикнуть: 'Андрюшка, родной мой, улыбнись, не волнуйся! Все будет хорошо, обязательно все будет хорошо! Потому что я никогда, слышишь, никогда не брошу тебя! Я всегда буду рядом!!!'

На даче те же парни резво разгрузили машину, занесли коробки в дом и, выполнив работу, отбыли восвояси. Теперь наступил черед Марины разбирать все коробки и узлы, которые только вчера самолично укладывала с особой любовью. Сегодня с неменьшей любовью проделывала ту же работу в обратном порядке. Потураева, чтобы не мешал, вывезла во двор дышать свежим воздухом.

Целый день крутилась, аки пчела, но ближе к вечеру в доме царил идеальный порядок и даже ужин томился под крышками кастрюль. Несколько раз Андрей пытался о чем-то поговорить с ней, да только Маринке нынче было не до разговоров. И не в том дело, что хлопот было слишком много, не в том. Просто в этот день она наконец почувствовала себя на самом деле нужной, крайне необходимой Андрею. Душа пела: 'Теперь он мой, он только мой! Теперь уже никто его у меня не отнимет! Мой, мой, мой! Андрюшка, милый, любимый, я всегда буду рядом с тобой, ты только не бойся!'

— Ну вот, Андрюша, все готово. Сейчас я тебя покормлю и уеду. У тебя, чисто случайно, расписания электричек нет? Спать тебе пока что придется внизу — я тебя при всем желании одна наверх не подниму. А потом, может быть, придумаем какой-нибудь подъемник. Ты тут на досуге пораскинь мозгами, покумекай, я-то в технике совершенно не разбираюсь. А вообще это было бы замечательно, а то так, получается, для тебя полдома недосягаемы. Ну да ничего, я ведь буду рядом. Знаешь, пока я работу не нашла, я буду приезжать каждый день с самого утра. Ну, по крайней мере, до тех пор, пока не налажу твой быт до такой степени, чтобы могла со спокойной совестью оставлять тебя одного. Ну, на сегодня все. Я тебе ужин накрыла, иди скорее, ешь, пока не остыл. Посуду оставь на столе, я утром приеду — разберусь. Если к вечеру проголодаешься — в холодильнике есть продукты, соорудишь себе чего-нибудь. Все, Потураев, я поехала, мне еще Аришку из садика нужно успеть забрать.

И, не дожидаясь ответа, уставшая, но совершенно счастливая, помчалась на станцию. Чтобы утром, едва отправив Аришку в садик и заскочив за продуктами в супермаркет, снова ехать на дачу. К Потураеву. К Андрюше…

Она уже домывала посуду, она уже собиралась домой… Когда Потураев, как в прошлый раз, уткнулся своими коленями ей прямо под коленки. Маринкины ноги подкосились, и она вновь оказалась в его объятиях. Только на сей раз в ее руках не было ножа, зато обе они были щедро сдобрены мыльной пеной. И вновь теплые губы Потураева мягко уткнулись в Маринкину шею…

— Андрюша, — буквально застонала Марина.

Потураев понял этот стон по-своему, как просьбу оставить ее в покое. Мягко произнес:

— Но ведь теперь нас не сдерживают условия контракта? Теперь ведь ты здесь не ради денег. Тогда почему?

Марина готова была отрезать собственный язык, едко произнесший, не посоветовавшись с разумом:

— Потому что не могла бросить инвалида в беде.

И тут же почувствовала, как губы Потураева отстранились от ее шеи.

— То есть ты осталась со мной из жалости?

Марина проклинала себя, проклинала свой дурацкий язык и несносный характер. Однако, даже не понимая, как это у нее выходит, вопреки воле, вопреки желанию заявила:

— Ага, жалостливая я! Вот увидела, что все тебя бросили, и жалко тебя стало. Не смогла поступить иначе — такая вот дура.

Потураев помолчал. Марина не могла видеть его лица, ведь сидела спиной к нему, но всем своим телом почувствовала, как он напрягся. И испугалась: 'Господи, ну почему я такая дура?! Что я наделала?! Ведь он сейчас выгонит меня к чертовой матери и будет абсолютно прав — какой мужик такое потерпит?!!'

Однако Потураев не выгнал, напротив, дал волю рукам — впервые за все последнее время. Его руки жадно шарили по Маринкиной груди в поисках застежки, сначала медленно, потом все быстрее. И, уже практически расстегнув лиф свободного летнего сарафана, сказал:

— Ну раз ты такая жалостливая, может, поможешь инвалиду утолить сексуальную жажду? Тем более что условия контракта теперь этому не мешают, — и застыл то ли от собственной наглости, то ли в ожидании ответа. Но рука его по-прежнему покоилась в разрезе сарафана.

Проклятый Маринкин язык готов был совершить очередную глупость, да на сей раз она невероятным усилием воли заставила его молчать. Лихорадочно соображала, как лучше поступить. Опять играть в гордость, изображая верную жену и просто недоступную женщину? Оно-то, конечно, хорошо, да исстрадавшееся без потураевских ласк тело категорически отказывалось от вполне разумного решения. Согласиться? А не примет ли он ее согласие за все ту же бабскую жалость, не имеющую ничего общего с истинным желанием физической близости? А приняв за жалость, не выгонит ли ее прочь, на сей раз уже действительно окончательно? Ведь у него-то тоже есть гордость, мужская гордость!

И, не понимая толком, движет ли ею на самом деле жалость, или любовь, или банальное дикое физическое влечение, животная страсть, ответила, еще теснее прижимаясь спиной к Потураеву:

— Ну, жалостливая я лишь до определенного момента. На секс моя жалость не распространяется. А вот ради себя любимой могу и согласиться. Но только ради себя. Помнится, когда-то ты умел доставлять моему телу ни с чем не сравнимое удовольствие. Не разучился еще?

Желая подчеркнуть собственную стервозность, Марина резко отстранилась от Потураева, покинула его гостеприимные колени. Ненадолго, ровно настолько, чтобы успеть повернуться к нему лицом, и вновь нагло уселась на его колени, при этом весьма откровенно задрав свободную длинную юбку сарафана. Правда, сидеть так было совсем неудобно, ведь колени ее упирались в колеса коляски, да еще вдобавок к этому подлокотники придавливали их сверху. Однако Марина словно и не заметила неудобства, взглянула дерзко в глаза Потураева.

Господи, но откуда в его глазах эта лукавинка? Марина ведь не видела ее уже много лет! Теперь же перед нею был не тот Потураев, которого она знала последние полтора месяца, Потураев-инвалид, разбитый, несчастный, искалеченный жизнью человек. В эту минуту она видела перед собой настоящего Потураева, ее Андрюшу, самого драгоценного, самого замечательного, самого любимого мужчину на свете. Единственного и неповторимого, ее Андрюшеньку, того наглого типа с хитрющим взглядом, которому когда-то не смогла отказать в близости. Не смогла? Или не захотела? И между прочим, в этом же самом доме. Пусть это было сто лет назад, пусть теперь это уже почти неправда, но это было именно в этом доме. Именно тогда, именно здесь Андрей показал ей, что такое настоящее женское счастье.

Марина уже давно была готова на все. Но Потураев не двигался. Лишь слегка приобнял ее сзади, не обнимая даже, а поддерживая на собственных коленях, чтоб не съехала с них, и только смотрел. Смотрел на Марину своими хитрыми, бесконечно лукавыми глазищами, проникая в самую Маринкину душу, выпытывая самые ее сокровенные тайны. И она почувствовала, что еще одно мгновение, и он обо всем догадается.

Поймет, что никакая она не стерва, никакая она не особо жалостливая, поймет, что она всю жизнь, наверное, еще даже до той памятной встречи, с самого рождения, а может, еще с прошлой жизни дико, просто безумно влюблена в этого милого негодяя, в паршивца Андрюшеньку Потураева. И что нет теперь в мире преграды, которой Маринка позволила бы стать на ее пути к счастью. Он все поймет. А как показывает практика, поняв, что она его любит, Потураев обычно уходит…

Нет, Марина не может этого допустить. Ни в коем случае! Он не должен понять, что она его любит! Он должен считать ее беспринципной стервой, дрянью, шлюхой — кем угодно, только бы не влюбленной дурочкой.

Она вновь резко отшатнулась, соскочила с его колен, повернулась спиною. Стряхнув пену с рук, совершенно бесстыдно сняла трусики, швырнув их в сторону, и вновь устроилась на худых потураевских коленях, прижавшись к нему спиной. А дабы у него не возникло никаких сомнений в ее стервозности, нагло добавила:

— Ну же, Потураев, чего ты ждешь? Или все-таки разучился?

Разучился ли Андрей?! Что за грязные инсинуации! Конечно, не слишком-то удобно заниматься этим в инвалидной коляске, но теперь уже Потураева ничто не могло остановить. Его жадные руки теребили Маринкину, увы, уже не такую упругую, как раньше, грудь, жаркие губы то покусывали, то страстно целовали ее грациозную шейку… Его рукам вдруг стало тесно в прорехе сарафана, и они обе нырнули под длинную широкую юбку, нащупывая там теплую Маринкину плоть, истосковавшуюся по любви…

…Марина не спешила покидать гостеприимные Андрюшины коленки. Все еще сидела, прижавшись к нему спиной и прикрыв глаза от счастья. Да, она все сделала правильно. Даже если он догадался об ее истинных чувствах, она все равно все сделала правильно. Даже если вслед за этим наступит давно знакомое горькое отрезвление. Что ж, пусть. Но хотя бы иногда она должна позволять праздник собственному телу. Единственное, что отличало этот раз от всех предыдущих — она сумела сдержаться и не застонать в конце свое сладкое 'Андрюша…'.

Однако, как ни приятно было сидеть на его коленках, надо, как говорится, и честь знать. Марина с дикой неохотой встала, сладко потянулась, даже и не думая поправлять задравшийся подол сарафана, и он, этот подол, медленно, очень медленно, словно подчеркивая всю эротичность момента, нехотя начал соскальзывать вниз, постепенно скрывая от восхищенных глаз Андрея подтянутые Маринкины ягодицы, бедра, икры… А Марина даже не повернулась к Потураеву, принявшись домывать посуду, словно только что не произошло ничего примечательного.

Потураев отъехал чуть-чуть назад, чтобы не только не мешать ей, не сковывать Маринкины движения колесами коляски, но и самому было удобнее любоваться ее наглой фигуркой во все еще расстегнутом сарафане.

Марина не спеша домыла посуду, вытерла руки о яркое кухонное полотенце с вытканными мухоморами, медленно повернулась к Потураеву. В разрезе сарафана бесстыдно выглядывали две очаровательные грудки-безобразницы. Марина смотрела на Андрея, как ей казалось, вполне непринужденно, и даже не догадывалась, что в эту минуту глаза ее светились таким же лукавством, которое она так обожала наблюдать в глазах Потураева. И лишь через несколько мгновений, словно опомнившись, медленно, слишком медленно начала застегивать сарафан. Но то ли влажными руками делать это было неудобно, то ли сами пуговки были очень маленькими, но они без конца выскальзывали из петелек, вновь и вновь демонстрируя Андрею восхитительных проказниц со вздернутыми носиками-сосками.

Потураев следил за этим процессом словно завороженный и уже вновь был готов к бою, но никак не мог себя заставить оторваться от созерцания прекрасной картинки. Когда же, наконец, проказницы окончательно были спрятаны в темницу, Андрей очнулся:

— Маринка, я уже выяснил, что ты жалостливая стерва, весьма уважающая денежки зеленого цвета. Увы, с последними у меня теперь очень большая напряженка, и вряд ли они у меня когда-нибудь снова появятся. Однако поле для жалости, можно сказать, просто безграничное. Так может, твоей необъятной жалости хватит не только на восхитительный секс с инвалидом — надеюсь, для тебя он тоже был восхитительным? — но и на большее? Я, конечно, понимаю, что ты у нас — дама замужняя, но он-то, наверное, не так нуждается в твоей жалости? Я не знаю, какие чувства вас с ним связывают, но не думаю, что ты можешь похвастать какой-то особой к нему любовью. Хотя бы потому, что, любя мужа, вряд ли ты сделала бы то, что сделала буквально несколько минут назад. На это, я думаю, у тебя ни стервозности, ни жалости не хватило бы. Разве что тебе вдруг приспичило ему за что-то отомстить. Так вот, собственно, я о чем. Я инвалид, я практически нищий, у меня ничего нет, кроме этой дачи. Но у меня есть ты. Я знаю, что ты меня не любишь, только жалеешь. Пусть так. Но готова ли ты из чувства жалости стать моей женой? Меня не пугает наличие чужого ребенка — обещаю, я буду воспитывать ее, как родную дочь. Я хочу одного: чтобы ты была со мной. Пусть даже из жалости или из мести нынешнему мужу. Будь со мной, а?

Маринкино сердечко сладко заныло — вот он, самый счастливый миг в ее жизни! Ради него стоило родиться и жить, страдать, терпеть муки одиночества и нудного до тошноты Каламухина с его маразматической мамашей.

Получается, теперь она все сделала правильно? Делала для себя, а получилось как раз так, о чем она уже и желать не смела. Хотелось тут же, сию минуту, сие мгновение, броситься в его объятия, пищать и плакать от восторга. Но нет, нет, еще рано праздновать победу, еще нужно держать ухо востро. Он у нее, Потураев, такой… И улыбнулась собственной мысли: да, да, теперь Андрюша действительно ее, она впервые в жизни с полным основанием может так его назвать: 'Мой Андрюша, мой Потураев'.

— Знаешь, Андрюша, — без особых эмоций ответила Марина. — Жалость — чувство, быть может, и хорошее, но лично я бы не стала на ней строить семью. Нет, Потураев, и не проси. Из жалости я никогда не соглашусь стать твоей женой. Вот если бы по любви…

Андрей пытливо взглянул в ее безумно счастливые глаза. Собственно, он уже знал, каким будет ответ, он все понял в ту минуту, когда Маринка сидела у него на коленях лицом к лицу, он уже тогда все знал. Знал, что не жалость ею движет, не жалость! Что если и есть в ее душе жалость, то совсем не та, которую он так боялся увидеть в глазах сочувствующих. И вовсе не ради денег она у него работала, нет, совсем не ради денег! Иначе ни в коем случае не согласилась бы прислуживать ему бесплатно, да еще и за городом. Любит, она его любит!!! И если бы не муж, он, Потураев, уже одним этим был бы безумно счастлив. Но все еще оставалось 'но' в виде Маринкиного законного супруга. Вот о чем ему хотелось узнать прежде всего, но она опять навязывала ему какую-то игру. И Андрей с удовольствием позволил ей втянуть себя в нее:

— Ха, если бы по любви! Тогда выходи за меня по любви.

Марина залилась колокольчиком: да, да, вот теперь она абсолютно счастлива!

— С радостью! — воскликнула она. — Вот по любви, Андрюша — с удовольствием! Только, знаешь, существует еще одно препятствие…

Потураев напрягся: вот оно, вот он, камень преткновения. Теперь она заявит, что из жалости не сможет бросить мужа…

— Что, муж? — обреченно спросил он.

Задумчиво надув губки, Маринка покачала головой:

— Муж… Да, муж, — и, не в силах сдержаться, задорно рассмеялась: — Мой муж будет нам мешать ровно два дня — послезавтра я получаю развод!

Потураев облегченно вздохнул:

— Ну слава богу, а то я боялся, что ты не сможешь его бросить, жалостливая ты моя. Так о каких еще препятствиях ты говоришь? Разве нам еще что-то может помешать?

Из последних сил Марина старалась быть серьезной, впрочем, это у нее практически не получалось — неизвестно откуда взявшаяся лукавинка в глазах все прогрессировала, и выглядеть серьезной с такими хитрыми и одновременно счастливыми глазами она не могла при всем желании. Не умея сдержать блеск глаз, пыталась сдержать хотя бы улыбку:

— Ты, Андрюша, такой великодушный, я тебе очень благодарна, что тебя не пугает наличие чужого ребенка. Только вот ведь в чем загвоздка, Андрюша. Понимаешь, нету у меня посторонних детей, нету. У меня одна только доченька, Аришка, одна. Да и та твоя. А чужих у меня нету. — И, уже не пытаясь сдержаться, Маринка счастливо захихикала, забавляясь зрелищем совершенно обескураженного Потураева.

— Моя?!! — лишь через несколько бесконечно долгих мгновений воскликнул Андрей. — Моя?!! Моя дочь?!!

— Ага, — весело подтвердила Марина. — Аришка. Аринка. Ей почти пять лет. Считать умеешь?

Потураев вновь ненадолго задумался. Нет, он не считал, у него не было в этом необходимости — по счастливым Маринкиным глазам он видел, что это чистейшая правда, что ей и самой так тяжело было скрывать эту правду от всех так долго. Нет, он не считал. Он просто до сих пор не мог поверить своему счастью:

— У меня есть дочь?!!

— Ага. — Марина выглядела какой-то глупой птицей, бездумно со всем соглашающейся, но она этого не замечала. Не замечал этого и Потураев, совершенно огорошенный новостью. — Помнишь, ты пришел ко мне зимой, под Новый Год? Это было почти шесть лет назад, вернее, пять с половиной. А Аришке как раз скоро пять исполнится.

— И ты молчала? Почему? Почему ты ничего мне не сказала еще тогда, шесть лет назад?! Ведь мы уже шесть лет были бы счастливы!!!

Веселье с Маринки как ветром сдуло. Посмотрела на Андрея обиженно, мол, ну зачем ты все портишь? Присела на табуретку, устало сложила на колени руки:

— Андрюша, скажи мне честно. Вот ты тогда пришел на один день, вернее, на одну ночь. Уходя, предупредил, что больше не придешь. Если бы я через месяц-другой объявилась на твоем пороге с известием о беременности, как бы ты это воспринял? Только честно скажи, не ври, умоляю тебя, не ври! Что бы ты подумал?

Андрей ответил не сразу. И правда, как бы он воспринял известие о Маринкиной беременности тогда? Он ведь так запросто тогда с ней расстался, его как раз перестали мучить сомнения, он вспоминал ее легко и с удовольствием, но недолго. А она бы вдруг пришла и нарушила его покой громким заявлением. Как бы он поступил? Даже нет, не в этом дело. Что бы он подумал — вот как стоит вопрос. И именно от этого зависели бы все его поступки.

— Я бы подумал, что ты решила меня прибрать к рукам, что шантажируешь беременностью. И мне бы это очень не понравилось.

Марина грустно улыбнулась:

— Спасибо. За искренность спасибо. Я ведь так и поняла. Я не ожидала от тебя ничего другого. А я не хотела быть тебе обузой, понимаешь? Я не хотела, чтобы тебя расстроило появление на свет нашей дочери. И я решила ждать момента, когда ты обрадуешься ее существованию. Ну а если бы этот момент никогда не настал — я бы тихонько радовалась ей сама.

Потураев понимающе кивал, потом его словно озарило:

— И поэтому ты не закончила университет!

Марина кивнула:

— Да, поэтому. Аришка родилась очень слабенькая, недоношенная, врачи говорили: 'пятьдесят на пятьдесят', но, мне кажется, даже в пятидесяти процентах не были уверены. Папа умер, мама заболела — какая уж тут учеба…

— Да, — протянул Потураев. — Просто вечер откровений. Ну раз уж пошла такая пьянка, я тебе тоже открою страшный секрет. Понимаешь, Мариша, я ведь все придумал насчет разорения. Фабрика моя процветает, и, надеюсь, в ближайшие пятьдесят лет ее благополучию ничего не будет грозить. Может, с моей стороны это было не совсем порядочно, но я уже имел возможность убедиться в женской корыстности, да и ты без конца твердила о том, что ты со мной только ради денег. Вот и решил немножко подстраховаться. Я тебя не слишком сильно огорчил своим маленьким обманом?

И, с некоторым усилием оттолкнувшись от подлокотника коляски, встал и шагнул к Марине:

— Ты знаешь, Маришка, в наше время ведь никому нельзя верить, особенно докторам!

Марина смотрела на Потураева расширенными от удивления глазами. Смотрела и не верила себе: Андрюшка, ее любимый Андрюшка? И стоит на собственных ногах?!! Ах, проказник, так значит, он и про инвалидность все придумал? И, не в силах сдержать эмоций, бросилась к нему на шею:

— Андрюша!

Однако Потураев остудил ее порыв:

— Осторожно, родная, осторожно. Хожу я еще не так уверенно, как сижу в кресле, но очень надеюсь, что это ненадолго. К великому моему сожалению, аварию я не выдумал. Так что, радость моя ненаглядная, жалостливая ты моя, не могу, как десять лет назад, отнести тебя в спальню на руках. Но зато и тебе меня нести не придется. Идем, Мариш, сообразим нашей Аришке братика? Или ты сначала закончишь университет? А пока расскажи мне про нашу дочку.

И, опираясь на Маринкино плечо, Потураев медленно побрел к лестнице, ведущей на второй этаж. Маринка же дрожащим от свалившегося на нее уже нечаянного счастья голосом рассказывала ему про Аришку:

— Знаешь, она вместо колыбельной на ночь любит у меня спрашивать, кто где живет. В смысле в какой стране какой народ. Ну, например: 'А кто живет в Англии?' — 'Англичане'. 'А кто живет во Франции?' — 'Французы', ну и так далее. А недавно краем уха слышала про войну в районе Персидского залива, какой-то документальный фильм шел, а она под телевизором устраивала гараж своим машинкам. А вечером опять затеяла любимую игру: 'А кто живет в Китае?' — 'Китайцы'. 'А кто живет в Молдавии?' — 'Молдаване'. 'А кто живет в Америке?' — 'Американцы'. 'А кто живет в Персидском заливе?' — вот тут я и села. Вот что бы ты ответил?

Потураев, с некоторым трудом преодолевая ступеньки, задумался:

— Ну… Сказал бы, что Персидский залив — это не страна, это регион, в котором шли боевые действия за независимость Кувейта от Ирака…

Марина фыркнула:

— Ты бы еще ей объяснил, что конфликт между Кувейтом и Ираком решали американцы с целью не допустить мирового господства Саддама Хусейна как нефтяного магната! Ой, Потураев, ой, папаша!!!

— А ты-то что ответила? Кто, по-твоему, живет в Персидском заливе?

— Рыбки. В Персидском заливе, Андрюша, живут рыбки, — и, в который раз за этот поистине чудесный день, залилась колокольчиком.