Прочитайте онлайн На восходе луны | Глава 37

Читать книгу На восходе луны
4918+522
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 37

Марина не находила себе места. Значит, для нее и действительно в сердце Потураева места нет… Прахом пошли все надежды… Для души, для тела у него есть и покраше — вон фифа какая разряженная, не то что Маринка! Потураев, видать, в этом плане мужик разбалованный — вон как в первую же встречу сразу все про нее понял: и про базарные дешевые шмотки, и что абсолютно ничегошеньки она в этой жизни не добилась… И правда — ничего, абсолютно ничего… Нет, неправда! У нее есть Аришка, самая замечательная девочка во вселенной.

Гостья довольно долго не покидала хозяйский кабинет. Марина старалась заниматься делами, механически протирая тряпкой все, что под руку попадет, будь то полированная поверхность стола в гостиной или утюг, притаившийся под стулом на кухне. Воображение подсказывало, чем сейчас могут заниматься Потураев со своей гостьей. Чем, чем?.. Что за глупый вопрос?! Знамо чем… Недаром у него в кабинете и удобный диванчик имеется… А впрочем, зачем ему в его нынешнем положении диван? Небось и этим занимается прямо в инвалидной своей коляске.

Эмоции подталкивали Марину бросить все и уйти по-английски, не потребовав даже расчета за месяц работы. Слезы застилали глаза, рука протирала одной и той же, давно высохшей тряпкой паутину в самом недоступном углу и экран телевизора, кухонный стол и ручки двери. А разум кричал: 'Не смей и думать, не смей! Ты десять лет ждала возможности быть рядом с ним! Пусть он не с тобой, зато ты — с ним! И где еще, скажи на милость, ты сможешь заработать столько денег, чтобы нормально прокормить ребенка? Чтобы купить матери не плохенькие, почти бесполезные лекарства, а настоящие, от которых ей, быть может, хотя бы чуточку станет легче?!' И, давясь слезами, Марина терла и терла все подряд, то боясь выглянуть из кухни, дабы не увидеть чего-нибудь, ранящего ее еще больше, чем вид успешной соперницы, то, не в силах вынести неизвестность, принималась усердно тереть ручку двери в прихожей, при этом ощущая себя мазохисткой. И дождалась…

Из кабинета вышла Виктория с явно припухшими от слез глазами. Марина уж было собралась радоваться поражению соперницы, как вдруг, словно при замедленной съемке, увидела, как буквально на ходу гостья застегивает блузку… Слезы Маринкины на этом закончились. Откуда-то из самых глубоких недр души поднялась вдруг невиданная злость на гостью, на Потураева, на целый мир. Гнев буквально захлестнул: 'Ну нет, вот теперь я никуда не уйду! И пусть мне будет хуже. И пусть я нужна ему сугубо для выполнения домашней работы, пусть! Значит, не судьба! Но он, по крайней мере, будет мне платить за ребенка. И пусть он сам об этом не догадывается — я-то буду знать, зачем я здесь. Ненавижу, ненавижу!!!'

Потураев выкатился из кабинета минут через тридцать после ухода Виктории. Марина была на кухне, шинковала капусту для салата. Подъехал тихонько, почти вплотную к Маринке, благо коляска не скрипела. Воспользовавшись неожиданностью, резким движением усадил ее себе на колени, уткнулся в ее шею:

— Маринка… Я уже забыл, как ты приятно пахнешь…

Едва не вскрикнув от испуга, Марина неловко повалилась на спину и размахивала ногами в воздухе, пытаясь найти для них опору. Не ожидая коварного нападения, она не успела положить нож на стол, и теперь сопротивлялась чисто символически, опасаясь слишком резким движением поранить любимого до ненависти искусителя. Сидеть было ужасно неудобно, потому как Потураев, не рассчитав, усадил ее неудачно, на самый краешек колен, и опоры для ног она в этом положении так и не нашла — наклоненная назад, элементарно не доставала до пола ногами, а руками опираться не могла из-за огромного ножа в руке. От голоса его, от сладкого прикосновения его губ едва не впала в кому — такая нега разлилась по телу, что прямо тут, на кухне, прямо с ножом в руке готова была вновь подарить себя Андрюше всю, без остатка…

Но тут вновь вмешался голос разума. 'Не смей! — возопил он. — Где твоя гордость?! Он только что, почти на твоих глазах, имел весьма близкие отношения с другой женщиной. Он даже не позаботился отправить тебя в магазин за продуктами, дабы ты не видела соперницу, дабы не исстрадалась от ревности. Ему же просто наплевать на тебя! Возможно, та краля лишь распалила его, а закончить свое дело не успела — Потураев, видимо, ляпнул что-то в очередной раз, не подумав, обидел, вот и остался несолоно хлебавши. Только поэтому и вспомнил о твоем существовании, сугубо ради удовлетворения вечной своей ненасытности. А ты, дура, и рада, тут же готова в обморок упасть перед благодетелем. Не смей! Ты здесь не для этого! Ты просто зарабатываешь деньги на пропитание ребенка!'

Откуда только выдержка взялась, но Марина вполне спокойно, даже обыденно, заявила:

— Потураев, остынь. Не по тому адресу обращаешься. Для сексуальных притязаний у тебя есть фифочка, а я — всего лишь твоя сиделка. Или домработница. Однако пункта о предоставлении сексуальных услуг в моем контракте нет.

Говорила-то спокойно, но умом прекрасно понимала: если Потураев будет настаивать, от ее мнимого спокойствия не останется и следа. И голос разума она больше не услышит — оглохнет от избытка эмоций. И тогда… И тогда — прощай, гордость…

Однако вопреки ее ожиданиям Андрей не стал принуждать ее к чему бы то ни было. Отпустил, даже помог аккуратно встать на ноги, поддержал, чтобы не упала. Отъехал назад на пару метров, молча понаблюдал, как Марина вновь невозмутимо принялась терзать капусту, спросил совсем тихо:

— Я тебе противен, да?

И от этого его голоса, от этого глупейшего вопроса Марине захотелось кричать, выть в голос. 'Потураев, Андрюшка, милый, родной, ну почему же ты такой бестолковый?! Почему ты ничего не понимаешь?!' Но вслух ответила ровно, голосом, абсолютно лишенным эмоций:

— Ты мне противен не более чем любой посторонний мужчина. К тому же не в моих правилах иметь близкие отношения с работодателем.

Подумав лишь мгновение, Потураев с готовностью подхватил:

— Ну если тебя останавливает только это… Ты в одно мгновение можешь перестать быть моей домработницей…

И вот тут бы Марине помолчать, дать бы договорить собеседнику, позволить высказаться полностью, выслушать до конца, но какая-то непонятная сила не позволила ей этого, подтолкнула к дурацкому диалогу:

— Ну уж нет, Потураев! В контракте сказано, кто из нас какие имеет права, какие обязанности. И уволить меня ты не имеешь права до наступления форс-мажорных обстоятельств. И уж коли зашел у нас этот разговор, прошу тебя усвоить одну мысль, всего лишь одну: я с тобой сугубо ради денег, Потураев, понял? Мне нужно кормить ребенка, поддерживать маму. Мне самым банальным образом нужны деньги. Сам видишь, во что я одета, не то что твоя фифочка. Я не знаю — платишь ты ей, или у вас все происходит полюбовно, но это она должна предоставлять тебе сексуальные услуги, она, а не я. Ты понял? А то, что сегодня она оставила тебя 'без обеда', - не моя проблема, это уже ваши с ней отношения, в которые я лезть не собираюсь. Мое дело накормить тебя полноценным обедом — обычным, не сексуальным, убрать твою квартиру, постирать твое белье — вот это моя работа. А твое сексуальное удовлетворение меня мало волнует.

Ах, как жаль, что все это она говорила, стоя спиной к Андрею! Не видела она выражения его лица, не знала, какую боль причиняет ему своими словами. И не видела, как скривилось его лицо, когда он с откровенным сарказмом спросил:

— И что, тебе, выходит, меня совсем не жалко? Ты просто работаешь у меня, да? Сугубо за зарплату? И тебе абсолютно не жаль несчастного инвалида?

Не видела… А потому ответила жестоко, по-прежнему не оглядываясь на собеседника:

— А чего тебя жалеть-то? Тебе ли плакаться?! Ты и в инвалидах неплохо устроился. Одна беда — вместо ног теперь колеса, да ты и на них ловко управляешься, даже очень ловко. Нет, Потураев, на мою жалость не рассчитывай. Я тут не ради жалости, я здесь ради зарплаты.

Она даже не услышала, как Потураев отъехал в сторону — уж больно хорошо у коляски были смазаны колеса…

С того памятного дня все пошло еще хуже. Гораздо хуже. Марина понимала, что единственным правильным решением в данной ситуации было бросить все и уйти, забыть, вырвать Потураева из своей жизни, из сердца. Ведь что может быть хуже, чем с утра до вечера находиться в одной квартире вдвоем с любимым человеком, при этом едва перебрасываясь за весь день парой-тройкой ничего не значащих фраз, типа: 'Обед скоро будет готов'. Вывозить Андрея на прогулки, заботливо прикрыв его немощные ноги легким покрывалом, бродить два часа по аллеям, вдыхать волнующий, возбуждающий запретные желания аромат цветущей акации, молча любоваться красотой проснувшейся природы, умирать от счастья, толкая впереди себя коляску, словно время повернулось вспять и она вновь прогуливается с маленькой Аришкой, нагуливает ей аппетит. Так хотелось раскрыть истинные свои чувства перед Андрюшенькой, прижаться к его коленям и молить о прощении: 'Прости, любимый, я не хотела тебя обидеть, не хотела, просто боялась показать тебе мою любовь!' Но разве он, чурбан стоеросовый, поймет? Разве он, вечный кобель, вообще знает это слово?! Ему ведь даже инвалидность не мешает утолять похотливую свою ненасытность.

Уйти, нужно уйти… Но где взять для этого силы? Как лишить себя последней надежды на счастье?! Нет, конечно, не на полноценное, на него Марина уже давным-давно перестала надеяться, но хотя бы просто быть рядом, просто помогать любимому, облегчать его страдания: 'Андрюшка, милый, я всегда буду рядом, всегда! И у тебя все будет хорошо именно потому, что я всегда буду рядом. Пусть ты и сам не будешь об этом догадываться, пусть — я все равно буду рядом. Только не прогоняй меня, Андрюша, пожалуйста, не прогоняй…'

Время от времени в его доме вновь появлялась Виктория. Больше она никогда не выходила из кабинета Андрея с опухшими от слез глазами. Но каждый раз Марина непременно ловила ее весьма красноречивый жест: выходя из кабинета Потураева, гостья обязательно или застегивала пуговицу, или приглаживала волосы, или одергивала юбку. И этот неизменный жест говорил Марине о многом. Слишком о многом… Иногда она ловила на себе странный взгляд Виктории — не то сочувствующий, не то осуждающий, иногда даже откровенно враждебный. И сама смотрела на нее не менее враждебно.

Потураев больше не просил у нее любви, вернее, какая может быть любовь у Потураева? Во-первых, видать, гордость не позволяла, а во-вторых, отпала надобность, Виктория-то больше не плакала, стало быть, Андрей получал сполна все, для чего ее и приглашал.

Марина корила себя, ругала, не находя оправданий. Господи, да как же у нее язык повернулся сказать ему такое?! Что она его даже и за мужчину-то не считает, и даже жалости к инвалиду не испытывает. Ах как ей хотелось, чтобы ситуация повторилась, уж тогда она не допустила бы ошибки! Она бы бросилась в его объятия. Нет, о своей любви она, конечно же, не стала бы ему говорить, по обыкновению сдержала бы чувства в себе. Зато все остальное… Она подарила бы ему незабываемые ощущения, и, кто знает, быть может, он даже и сам догадался бы об ее истинных чувствах?!

Но Андрей замкнулся… И Марина вновь и вновь механически исполняла обязанности домохозяйки, не в силах нарушить тяжелое молчание.