Прочитайте онлайн На восходе луны | Глава 34

Читать книгу На восходе луны
4918+537
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 34

Естественно, с мужем Маринка советоваться не собиралась. Хотя бы по той простой причине, что хоть и числилась до сих пор официальной женой Каламухина, но сама считала его бывшим мужем. Мнение же самого Каламухина насчет будущего их брака ее совершенно не интересовало.

На следующий же день Марина написала заявление на увольнение. Хотела уйти сразу, ведь Андрюшечка срочно нуждался в ее помощи, однако две положенные по законодательству недели пришлось отрабатывать. А кто не знает, как тяжело отрабатывать последние дни? Будь то перед отпуском или перед увольнением. Когда настроение чемоданное, когда всеми мыслями находишься в другом месте. Отпускники грезят о солнышке и ласковых волнах, ну а Маринка… А Марина мечтала о том, что уже совсем скоро она будет рядом с Потураевым. И в данном случае абсолютно неважно, что она будет рядом с ним не в качестве жены, а всего лишь сиделкой, главное — что она будет рядом с любимым, она будет ежеминутно помогать ему, облегчать его страдания. Пусть даже она не сможет облегчить их физически, но уж морально-то она его поддержит. Она устроит Андрюшеньке такой уют, она обеспечит ему такой комфорт, что он поймет, что жизнь его без нее потеряет всякий смысл…

— Марина, ну о чем ты только думаешь? — возмутилась Бабушкина, выискав в тексте, выпущенном Мариной, очередную ошибку. — Я понимаю, что мыслями ты уже далеко, но нельзя же пропускать такие ляпы! А кстати, может, откроешь все-таки тайну: что за местечко теплое нашла?

Марина с радостью оторвалась от вычитки нудной политической статьи, потянулась за столом и улыбнулась:

— Ой, Наталья Александровна, и не спрашивайте! Только это совсем не то, что вы думаете.

— Чувствую запах сенсации, — подобралась Бабушкина. — Ну-ка колись!

— Да нет, Наталья Александровна, честно, ничего интересного. Просто в сиделки иду. Работа, конечно, не ахти, но зато зарплата — семьсот баксов.

— Семьсот? — недоверчиво присвистнула Бабушкина. — Ух ты, это ж где такие деньги платят? А там сменщица какая-нибудь не нужна? Я б за такие деньги тоже слиняла отсюда. Только сдается мне, девонька, не все ты говоришь, ой не все! Я ж вижу, ты совсем другая стала. С Каламухиным, что ли, помирилась?

— Ой, Наталья Александровна, накаркаете еще! — испуганно сплюнула через левое плечо Марина. — Мне только этого не хватало! Мало я с ним намучилась, что бы теперь, только-только отделавшись от него, снова впрягаться в ту же телегу. Не приведи господь!

— А как он сам-то воспринял твой уход?

— А я знаю? — улыбнулась Марина. — И меня, кстати, этот вопрос совершенно не волнует. Я и ему, и его придурковатой мамаше сказала все, что я о них думаю. Может, получилось несколько грубовато, но правда вообще редко бывает приятной. А уж тем более правда о таких занудах, как семейка Каламухиных. Ой, Наталья Александровна, видели б вы их рожи! Старуха вообще дар речи потеряла, только орала, как ненормальная: 'Витя, Витюша, сюда!' Он уже давно стоит рядом, а она все еще его зовет на помощь: 'Витя, сюда!' Мне кажется, что после меня Каламухин уже ни одну бабу в дом не приведет, так бобылем и будет век куковать. И хорошо: никому, даже самой главной врагине своей, не пожелала бы такого 'семейного счастья'!

Бабушкина хихикнула:

— Да, хотела бы я увидеть их лица в ту минуту. Интересно, а на следующий наш вызов Каламухин сам явится или Костика пришлет, как думаешь?

— Ой, Наталья Александровна, уж лучше пусть будет Костик! Хотя я очень надеюсь, что до моего ухода принтер продержится без посторонней помощи. А впрочем, я не думаю, чтобы Каламухин после всего произошедшего явился собственной персоной. Я не удивлюсь, если он вообще нашу редакцию вычеркнет из списка своих клиентов.

Бабушкина прищурилась:

— А чего это ты мне все про Каламухина своего рассказываешь? Ты б лучше мне про свою новую работу рассказала. Скрываешь еще чего-то, недоговариваешь…

Марина потупила глаза:

— Да нет, Наталья Александровна, ничего я не темню. Честно — иду в сиделки…

— Не умеешь ты, Маринка, врать, — констатировала Бабушкина. — Может, насчет сиделок и не врешь, но это явно не вся правда, и даже не ее половина. Впрочем, не буду лезть в душу — не хочу показаться навязчивой.

И Наталья Александровна демонстративно погрузилась в работу.

Марина тоже попыталась углубиться в содержание вычитываемого текста, да перед глазами все расплывалось, взгляд не фиксировал слова, и они казались лишь беспорядочным набором символов. Ей ведь так трудно было удерживать в себе неожиданно вдруг свалившееся на нее счастье, а поговорить об этом было решительно не с кем. Маму Марина не хотела нагружать своими проблемами, той врачи категорически запретили волноваться — по их мнению, это могло привести к очередному кровоизлиянию, что никоим образом не способствовало бы ее выздоровлению. Единственная подружка Лариска Бутакова ныне проживала в такой глухомани, что, как говорится, ни в сказке сказать… — лет пять назад вышла Ларочка замуж за высокого красавца Гиви. Тот уверял, что жить они станут в замечательном районе Тбилиси, а на самом деле увез ее в отдаленное селение Тцирахети, расположенное и в самом деле не так уж далеко от столицы, всего-то каких-нибудь километров сто пятьдесят, но по горным дорогам, где автомобиль проехать не мог даже теоретически, этот путь занимал едва ли не целый день. Да и тот мог проделать лишь сам Гиви на лошади, Лариска же к лошадиной езде естественно, не была приучена. Почта в Тцирахети доставлялась весьма нерегулярно, а потому переписка, и без того редкая, плавно сошла на нет. Лишь от дяди Васи Марина знала, что у Лариски уже двое детей, что жизнью своей она крайне недовольна, да вырваться из крепких объятий Гиви невозможно хотя бы по той простой причине, что сто пятьдесят километров пешком, да еще и с маленькими сопливыми ребятишками, проделать практически невозможно. Впрочем, свободолюбивая Лариска однажды отважилась на этот неординарный поступок, но, естественно, была поймана супругом буквально через несколько часов и бита была нещадно, дабы в следующий раз неповадно было. В общем, если не особо вдаваться в подробности, Ларискино пребывание замужем можно было описать одним словом: крепостная. Любящий папаша, дядя Вася буквально сходил с ума, даже ездил самолично в Тцирахети. Приняли его там, как самого дорогого гостя, кормили-поили, из-за стола не выпускали, а вот с дочкой повидаться толком не удалось: паршивец Гиви все списывал на национальные традиции, мол, негоже женщине за общим с мужчинами столом сидеть, а гостя негоже выпускать из-за стола до самого отъезда. А когда подошло дяде Васе время возвращаться домой, гостеприимные родственники провожали едва ли не всем селением, окружив дочь с отцом плотным кольцом, дабы неблагодарная жена не наговорила отцу лишнего. Так что дядя Вася нынче пребывал в глубочайшей печали, не мог даже вспоминать излюбленных своих кубиночек, а несчастная тетя Розочка все свободное от работы время проводила на диване с обвязанной платком головой — проклятая мигрень практически не отпускала.

Нелегко было и Маринке. Когда Ларочка была рядом, Марина часто на нее злилась. Лишившись же подруги, ощутила потребность в ней. Ведь иногда душа буквально требовала собеседника, а его-то и не было рядом.

И вот теперь Бабушкина не только оказалась рядом, но и готова была выслушать Маринкины откровения. С одной стороны, Марина не привыкла делиться личными переживаниями с посторонними людьми, с другой — Наталья Александровна вроде как уже давно перестала быть посторонней. Не она ли сначала сватала ее за Каламухина, но потом едва ли не с первых дней замужества советовала Марине развестись, сразу поняв, что ничего хорошего из их совместного проживания не выйдет? И если бы Марина прислушалась к ее совету, не потеряла бы целый год жизни под надзором маразматической Ираиды Селиверстовны. Может, и теперь Бабушкина что-нибудь присоветует? Как ни крути, а любовь ведь действительно слепа, может, из-за нее Марина и не видит подводных камней в создавшейся ситуации? А Наталья Александровна ведь женщина мудрая…

Бабушкина выслушала Марину внимательно, не перебивая. И, лишь убедившись, что рассказ окончен, вступила в диалог:

— А ты сама? Что ты чувствуешь, что тебе сердце подсказывает? Ты действительно хочешь быть рядом с ним, или это в тебе говорит извечная женская жалость?

Марина улыбнулась так откровенно, так весело, что при всем желании ее нельзя было подозревать в неискренности:

— Ой, Наталья Александровна! Видели бы вы его! Он ведь даже в инвалидной коляске такой… Я не знаю, как это сказать правильно, чтобы вы поняли. В общем, даже в таком незавидном положении он может вызывать любые чувства, кроме жалости. Его можно любить, его можно ненавидеть — тем более есть за что. Можно сколько угодно обижаться на него, можно, наверное, даже презирать — но, мне кажется, презирать его при всем желании не получится, это, наверное, будет смесь любви и ненависти. В общем, все, что угодно, кроме жалости. Жалеть Потураева — это нонсенс. Разве только если жалость — производное от любви. Не та жалость, которая унижает, а та, которая помогает, возвышает. Когда хочется принять его боль на себя. А по-другому жалеть Потураева просто невозможно, он такой… Не знаю какой. Просто нельзя, и все…

И Марина, не в силах подобрать необходимые слова, замолчала. При этом на ее лице светилась такая счастливая полуулыбка, что об инвалидности Потураева действительно уже никто не вспоминал.

— Э-э-э, девонька, — с ласковой улыбкой протянула Бабушкина. — О какой жалости ты говоришь? Та, которая, по твоим словам, производная, — вовсе никакая не производная и вовсе никакая не жалость. Это и есть любовь в чистом виде, та самая, классическая любовь. И как бы ты ни была на него сердита за причиненное тебе зло, ты никогда не сможешь его ненавидеть. Ты просто обречена на любовь к нему. Так что, на мой взгляд, ты приняла абсолютно верное решение. Конечно, ты должна быть рядом с ним. Кто еще, как не ты, сможет облегчить его страдания? Правда, не уверена, что польза от твоей любви будет обоюдная — судя по всему, твой Потураев еще тот орешек. Но, по крайней мере, ты весьма существенно выиграешь в зарплате.

И Наталья Александровна так задорно рассмеялась, словно ей не пятьдесят семь, а по крайней мере лет на тридцать поменьше. Так весело, беззлобно, так заразительно, что Марина не удержалась и с огромным удовольствием присоединилась к ее веселью. Потом, вдоволь нахохотавшись, Бабушкина враз посерьезнела:

— Только смотри, Марин, будь бдительна. Именно из-за того, что он у тебя еще тот орешек. Насколько я поняла, он в очередной раз может воспользоваться твоей любовью и привычно выбросить тебя из своей жизни. Поэтому, мне кажется, будет лучше, если ты засунешь свою любовь поглубже. Выполняй всю работу, оговоренную контрактом, а на большее не соглашайся ни в коем случае. Этот подлец, видать, весьма хитер и изобретателен, как бы тебе снова не пришлось плакать. Изображай из себя равнодушную сиделку, дабы не надумал себе чего лишнего.

— Вот-вот, — согласилась Марина. — Я и сама так думаю. Я ведь даже сказала ему, что замужем. Так что пусть знает, что и без него охотники нашлись.

И, мгновение поразмыслив, добавила:

— Только знаете, Наталья Александровна, я ведь далеко не уверена, что смогу долго продержаться рядом с ним чисто сиделкой. Он ведь, подлец, тако-о-ой, — и, мечтательно закатив глазоньки, тихонько рассмеялась.

Бабушкина с готовностью подхватила:

— Ну конечно, тебе, как человеку, измученному нарзаном, то есть Каламухиным, воздержаться будет очень нелегко!

Помяни черта — тут же явится на порог. Не успели еще женщины вволю насмеяться, как на пороге корректорской возникла внушительная фигура Каламухина. Надо же, все Маринкины совместные с Бабушкиной выводы полетели в тартарары — даже принтеру не пришлось ломаться, Каламухин пришел сам, и вызывать не потребовалось. Решительно шагнул к Марининому столу, заявил тоном, не терпящим возражений:

— Марииина, мне надо с тобой поговорииить!

Наталья Александровна быстренько подхватилась, собрала со стола какие-то бумаги:

— Если будут звонить — я у главного, — и почти бесшумно покинула корректорскую.

Марина с тяжелым вздохом приготовилась к нотации. И конечно же в очередной раз оказалась права.

— Марииина, — обиженно заявил Каламухин, без приглашения присаживаясь рядом с ее столом. — В чем дееело? Что за детские каприиизы?! Мало того что ты глубоко оскорбила маааму, мало того что ты нахамила мнеее, так ты еще и домой не являешься! Ну ладно, я допускаааю, что у тебя было дурное настроение, ты не выыыспалась, но это не является существенным оправданием таким дииииким поступкам. Что ты себе позволяяяешь? Ну ладно, я твой муууж и, к сожалению, обязан выслушивать твои женские каприиизы — нравится мне это или нет. А мне это, кстати, очень не нрааавится, прими к свееедению. Но как ты посмела так по-хааамски разговаривать с моей мааамой?! Я с некоторой натяжкой могууу допустить, что она тебе не очень нравится, хотя абсолююютно не вижу причины такой неприяаазни. И тем не менее ты должнааа, буквально обяаазана как минимум быть благодарна ей за тооо, что она родила и воспитала твоего мууужа! За одно это ты должна до последнего ее вздоооха носить ее на рукаах! А тыыы? Что сделала тыы? Ты обхамииила, грязно оскорбииила женщину, воспитавшую твоего мууужа!

Марина не выдержала:

— Ну хватит! Во-первых, я, может, и оскорбила ее материнские чувства, но насчет грязи — это уже неправда. Во-вторых, мне глубоко наплевать на ее оскорбленные чувства, как и на тебя. Я не сожалею ни об одном слове, сказанном в ее адрес, и уж тем более — ни об одном, сказанном о тебе. Ты, Витя, страшный зануда и…

— Прекратиии, — еще спокойно, но уже с некоторым нажимом в голосе, указывающим на его готовность сорваться на крик, перебил ее Каламухин. — Немедленно прекратиии! Иначе, вместо того чтобы помириииться, мы снова поссоримся. Ты думаешь, мне легкооо было переступить через собственную гордость и идти к тебе мириииться? Однако я готооов простить тебя, при условии, что ты больше никогдааа не посмеешь оскорблять ни меняаа, ни мою маааму!

Витольд на секунду остановился, ожидая реплики собеседницы, но та лишь откинулась на спинку стула и смотрела на супруга торжествующе-выжидательно, мол, говорите, вас очень внимательно слушают. Ее взгляд очень не понравился Каламухину — он тут же вспомнил всю безобразную сцену, и ему почему-то стало еще обиднее за себя сейчас, чем в тот ужасный день, когда он еще не знал, чем обернется ссора. А теперь мало того что ему пришлось выслушать в свой адрес немало нелестных отзывов, так он же еще должен просить непослушную жену вернуться домой?! Чтобы потом она вот так же оскорбляла его едва ли не каждый день?! И в пылу обиды Каламухин добавил:

— А также ты должна учееесть, что всегда и везде я буду поступать только тааак, как считаю нууужным, как я привыыык, как мне удоообно. И если я всю жизнь смотрел гонки в шесть утрааа, то я до конца дней своих буду смотреть их именно в шеээсть утра, и изменить этот график может только телевииидение, а уж никак не тыыы! Так что приготовься сменить соообственный график, дорогааая: не будет ничего плохого, если ты проснешься в субботу в шесть часов утрааа, а днем приляжешь отдохнуть на пару чааасиков. Так будет хорошо и тебе, и мнеее, и у нас не будет почвы для конфлиииктов. Вииидишь, я готооов ради примирения идти на некоторые устууупки, но ты обяаазана извиниться за истерику не только передо мнооой, но и в обязательном порядке перед мааамой — это мое непремееенное условие!

Марина выждала некоторое время: может, в гениальную голову Тореадоровича придет еще какая-нибудь светлая идея? Но тот молчал, требовательно глядя в глаза супруги в ожидании немедленного извинения. Марина усмехнулась:

— Да, Каламухин, ты нашел просто шикарную уступку: ты любезно позволяешь мне поспать пару часов в субботу днем. Только ты не учел, дорогой, что в субботу я целый день, как папа Карло, вкалываю у мамы, наверстывая за всю неделю. Знаешь, Витя, что я тебе скажу? Пошел ты далеко-далеко, мое воспитание не позволяет указать точный адрес, но уверена, что ты и сам догадаешься. И знай, я не сожалею ни об одном слове, сказанном ни в твой адрес, ни в адрес твоей маразматической мамаши. Я сожалею лишь о том, что не сделала этого раньше, когда поняла, что ты из себя представляешь. И зря ты наступил на горло собственной гордости и явился сюда, зря. Я не собираюсь к тебе возвращаться. Наш брак был ошибкой, признай это, Каламухин.

Витольд пожевал немножко губами. Все выходило совсем не так, как он себе задумал. Он-то был уверен, что стоит ему появиться на пороге редакции, как Маринка со счастливым воплем бросится в его объятия, сама, без напоминания, попросит прощения и разрешения вернуться к мужу. А она чего-то заартачилась, опять закапризничала. Ох уж эти женщины, никогда не поймешь, чего им нужно!

— Хорошооо, — смиренно произнес он. — Дааа, я, наверное, не подууумал, я забыл про твою маать. Тогда давай сделаем тааак, чтобы никому не было обииидно, я согласен на компромииисс: в субботу я записываю гонку на вииидик и просматриваю, когда вас нееет, а вот в воскресееенье уж ты, дорогая, будь любееезна, потерпи ради супруга некоторые неудобства. А днёоом доспишь необходииимое…

— Каламухин, ты действительно такой тупой или притворяешься? — с неприкрытой злобой ответила Марина. — Ради тебя я пальцем не шевельну, не то, что терпеть дикий рев мотоциклов в шесть утра. Ты что, не понял? Я тебе только что сказала, что все кончено, наш брак — самая большая ошибка в моей жизни, да и в твоей тоже. Я тебя никогда не любила и никогда не смогу полюбить — тебя вообще никогда ни одна нормальная баба не полюбит. И ты никого никогда не полюбишь по той простой причине, что любить умеешь только себя. Скажи спасибо мамочке — это она тебя таким вырастила. Каждый раз, как будешь чувствовать себя несчастным и непонятым, говори ей спасибо — это она постаралась, она тебя таким сделала.

— Да при чем тут моя мама?! — вспылил Каламухин, забыв даже об аристократичной, как он считал, манере разговора. — Она не сделала тебе ничего плохого! Она просто пыталась тебя научить качественно ухаживать за мной!

Марина зло усмехнулась:

— Ну вот за это и скажи ей спасибо. Не за то, что она сделала со мной, сугубо за то, во что она превратила тебя. Мне тебя жалко, Витя, честно, жалко. Но я не собираюсь бросать свою жизнь тебе под ноги сугубо из жалости, а кроме жалости и раздражения я испытываю к тебе разве что презрение. Не знаю, какое из этих чувств тебе кажется более приятным, но лично для меня ни одно из них не является достаточным основанием для того, чтобы похерить собственную жизнь ради твоей весьма заурядной персоны. И все, Витя, давай прекратим этот никому не нужный разговор, если ты не хочешь выслушать в свой адрес еще кучу весьма сомнительных комплиментов.

Каламухин, словно выброшенная на берег рыба, лишь делал непроизвольные движения ртом, пытаясь возразить, да все подходящие слова как-то вмиг разлетались. Если бы только он видел себя в эту минуту со стороны! — Каким жалким он выглядел! Не в силах больше лицезреть столь уничижительное зрелище, Марина добавила:

— И вот еще что, Витя. Я была бы тебе очень благодарна, если бы ты сам занялся разводом — у меня на это катастрофически не хватает времени. Можешь указать любую причину, на твое усмотрение. Можешь выставить меня там кем угодно, мне абсолютно все равно. У меня сейчас одно желание: как можно скорее покончить с нашим браком. Собственно, я уже и так поставила точку, осталось эту точку внести в официальные документы. Если тебе тоже некогда заниматься разводом — что ж, пусть в бумагах мы так и останемся законными супругами, я не против. Только в этом случае, если вдруг я надумаю родить ребенка, его юридическим отцом, со всей моральной и материальной ответственностью, будешь считаться ты.

Марина прекрасно осознавала, что говорит нехорошие вещи, ей и самой при этом было мерзко на душе, однако разумом понимала, что только подобная угроза поможет ей отделаться от занудного супруга раз и навсегда. Она оказалась права — Каламухин молча развернулся и, не попрощавшись даже взглядом, покинул корректорскую и направился к зданию суда. Лишь заехал по дороге домой за документами.