Прочитайте онлайн На восходе луны | Глава 32

Читать книгу На восходе луны
4918+519
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 32

— Здравствуй, Андрюшенька! Ты сегодня совсем молодцом! Выглядишь просто замечательно!

Виктория искренне улыбнулась и прошла в квартиру:

— Смотри, что я придумала! Как тебе эта моделька?

И вытащила из объемной сумки женское пальто приятного светло-желтого цвета:

— Мне кажется, такая модель будет иметь успех. Тем более цвета нынче в моде пастельные, так что можно использовать ту партию кашемира, что мы закупили еще в прошлом году. Помнишь, там у нас как раз теплые светлые тона: фисташка, крем-брюле, бледно-розовый. Можем даже выпустить в белом цвете, но самую минимальную партию. Что скажешь?

Виктория примерила пальто и, словно профессиональная модель на подиуме, покрутилась перед Потураевым.

— Ну как, Андрюша? Чего ты молчишь? Тебе не нравится, да? — протянула разочарованно.

— Да нет, — отозвался наконец Потураев. — Пальтишко симпатичное, тебе очень идет. Кстати, ты бы оставила его себе, хочешь? В самом деле, тебе действительно очень идет.

Вика радостно улыбнулась:

— Правда? Ну тогда уговорил, оставлю себе. Так ты подпишешь эту модель в работу?

— Да, конечно, — без раздумий согласился Потураев, что случалось с ним крайне редко.

Вика удивленно вскинула брови:

— Что, и на белые согласен?

Андрей пожал плечом:

— А почему бы и нет?

Виктория подозрительно пригляделась, подошла поближе, взглянула пристально в глаза:

— Потураев, с тобой все в порядке? Ты сегодня какой-то не такой.

— Да нет, все нормально, — смутился Андрей и, развернув коляску, отъехал в сторону.

— Ой, Андрюша, не темни. — Вика без приглашения уселась в широкое уютное кресло. — Рассказывай, что стряслось.

Потураев долго молчал, то ли сомневаясь, стоит ли заводить этот разговор, то ли собираясь с мыслями. Наконец решился:

— Знаешь, Вика, я кое-что понял.

— Уже заинтриговал. Ну давай рассказывай, что же такого важного ты понял.

— Мне кажется, я понял, где я допустил ошибку, понял, где прокололся.

Вика улыбнулась радостно:

— У-у-у-у, Потураев, неужели ты готов признать собственные ошибки?! О, Андрюша, да ты явно пошел на поправку!

— Не ехидничай, — не слишком сурово пожурил ее хозяин. — Я понял, почему у меня с Любкой ничего не вышло.

Виктория напряглась, спросила хрипловато:

— И почему же?

— Потому что я не на том строил семейную жизнь. Понимаешь, я когда-то в детстве пришел к выводу, что семью можно строить только на дружбе и доверии, и потому еще тогда решил, что лучшей жены, чем Любаша, мне вовек не сыскать. Я ведь знал ее практически с пеленок и в некотором смысле даже любил, но только как сестру, по-родственному. То есть я всегда видел в ней только сестру, пусть не родную, пусть сводную, но только сестру. А потому впоследствии и не смог разглядеть в ней женщину, понимаешь? Я думаю, именно поэтому у меня с ней ничего не получилось. Видимо, от природы в нас крепко сидит внутреннее табу на сексуальные игрища с родственниками, вот потому-то я каждый раз в постели обнаруживал не женщину, а кикимору болотную — она мне просто была противна в физическом плане, понимаешь, о чем я?

Виктория молча кивнула. Неужели он наконец осознал? Неужели понял, что семью нужно строить на любви? Неужели осознал, что никто другой, кроме нее, ему не нужен? Он что же, собрался сделать ей предложение? О господи, как же ей поступить? Вернее, как же ей объяснить свое решение Чернышеву, ведь отказать Андрею было бы самой большой в ее жизни глупостью. А как же маленький Андрюшка без родного отца? Сможет ли Потураев стать ему хорошим отцом? Все эти мысли пронеслись в голове в одно мгновение, и так сладки они были, что Вика не сразу поняла дальнейшие слова Потураева.

— Я женился не на той женщине, понимаешь? — Вика снова кивнула: конечно, не на той, уж Вика-то это знала с самого начала! — Я всю жизнь гнал от себя любовь, был уверен, что нет на свете никакой любви, что это всего лишь оправдания для слабаков, которые идут на поводу у хитрых баб. И был абсолютно уверен, что семью нельзя строить на привязанности. А саму привязанность считал душевной хворью, признаком слабости, потому и выкорчевывал ее из сознания. А ведь она, привязанность душевная, была…

'Конечно, была!' — едва не воскликнула вслух Виктория, лишь усилием воли заставив себя сдержаться. Нет, не надо ему помогать, он сам должен все сказать! Он сам должен произнести эти заветные слова, которых она ждала столько лет!

— А я, дурак, давил ее, давил… И уверен был, что задавил. А теперь, когда все наконец понял, она наверняка уже замужем…

— Конечно, замужем! — не сдержалась Виктория. — Что значит 'наверное'?

Потураев вскинулся:

— А ты что, точно знаешь? И ты что, все эти годы знала, что я ее люблю, и даже не попыталась мне это объяснить?

Виктория обескуражено молчала. О чем это он? Кого 'ее' он любил все эти годы? Или у него после сотрясения мозга проблемы с грамматикой, и он путает местоимение 'ты' с местоимением 'она'?

— Андрюша, я перестала тебя понимать. Ты это сейчас о чем? Вернее, о ком?

— А ты о ком? — удивился Потураев. — Я — о Маринке. А ты? Вот только никак не могу понять, откуда ты узнала о ее существовании?

Маринка? Еще одна соперница? А эта-то откуда взялась? Да, пожалуй, эта Маринка поопаснее Любаши будет, ведь Андрей ни разу не говорил о любви к Любке. Теперь Маринка… А как же Вика? Когда же он наконец поймет, что она…

— Так ты уверена, что она замужем? Ты это точно знаешь?

Виктория покачала головой:

— Нет, просто мне кажется, что она должна быть замужем. Сколько ей сейчас лет?

Потураев произвел в голове нехитрый подсчет:

— Мне тридцать один, значит, ей лет двадцать шесть…

— Ну вот видишь — к этому возрасту женщины редко остаются незамужними, поэтому я и думаю, что она уже замужем, — неуверенно проблеяла Виктория.

— Умеешь ты успокоить, — усмехнулся Андрей. — И что мне теперь делать?

Виктория совсем растерялась. Странный у них выходит разговор. Андрюша категорически отказывается замечать ее любовь к нему и даже просит ее совета насчет другой женщины. А когда же наконец придет Викина очередь? Когда Андрей поймет, что ему не хватает не Любы, не какой-то неизвестной Маринки, а Вики? Сколько еще лет она должна ждать своего счастья? И дождется ли?

А может, все-таки ее счастье — это Валерик Чернышев и маленький Андрюшка? Может, она такая же глупая, как и Потураев, и категорически отказывается видеть то, что находится прямо перед ее глазами, что лежит прямо на поверхности? А именно то, что лучше Валерки мужа днем с огнем не сыщешь, что ей ведь, в сущности, несказанно с ним повезло, и что растет у них самый замечательный на свете Андрюшка, и ни в коем случае нельзя, не имеет она морального права отрывать сына от родного отца ради отчима, даже если бы этот отчим и согласился гипотетически взять ее в жены. И в чем же тогда она упрекает Потураева, если и сама точно такая же слепая дурочка? Ведь даже чурбан Потураев понял, наконец, что любит какую-то свою Маринку. А когда же она сама, Виктория Чернышева, поймет, что любит вовсе не Потураева, а законного мужа и отца собственного ребенка, Валеру Чернышева? А Потураев — лишь ее блажь, неисполнившаяся девичья мечта. Смирись, Вика, смирись и забудь сладкие ночи в жарких объятиях Андрея — он чужой, она ведь еще тогда знала, чувствовала, что никогда им не быть вместе, быть может, потому и зациклилась на нем? А на самом деле вовсе она его и не любит? Любит, не любит… Какая теперь разница? У нее есть семья, а у Потураева — любимая Маринка. Что ж, пусть так и будет, пусть он будет счастлив с нею, с мифической своей Маринкой. А у Вики есть муж, и главное — у нее есть свой, маленький Андрюшка…

Две слезинки незаметно скатились из Викиных глаз и, плавно обогнув губы, растеклись по подбородку. Вика вытерла их украдкой, чтобы Потураев не заметил, и спокойно, словно не пронеслась сейчас в ее голове целая буря эмоций, сказала:

— Андрюша, я вижу, ты хочешь услышать от меня какой-то совет. Но я же не могу тебе советовать, не разбираясь в предмете. Расскажи мне, что тебя тревожит, может, вместе и разберемся в твоих проблемах? Давай, не стесняйся. Сказал 'а', говори и 'б', иначе получится совсем нелогично и непонятно. Давай с самого начала: что за Марина?

… - И я опять ушел. Только на сей раз предупредил, чтоб не ждала, не хотел причинять ей боль…

— И что, больше вы не виделись? — удивилась Виктория.

— Нет, — без каких-либо эмоций ответил Потураев, словно просто констатировал факт. — Нет, я просто ушел и попытался ее забыть.

— И как, получилось?

Андрей неопределенно пожал плечом:

— Наверное, да. Хотя, скорее всего, я просто убедил себя в том, что забыл ее. Вернее, не забыл, я ее довольно часто вспоминал, но как-то легко, понимаешь? Если раньше у меня разрывалось сердце от осознания того, что я обидел беззащитную наивную девчонку, то теперь я вспоминал ее очень легко. Мне было приятно вспоминать о ней, но совесть больше не мучила.

— А других вспоминал?

— Каких других? — удивился Потураев.

— Ой, Андрюша, только не надо мне сейчас доказывать, что, кроме меня и Маринки у тебя никого не было! Никогда в жизни не поверю!

— Да были, конечно. — Андрей как-то неуверенно пожал плечом, не совсем понимая сути Викиного вопроса. — Да только при чем здесь другие?

— Ну как же ты не понимаешь? — начала злиться Виктория. — Так вспоминал других или нет?

— Нет, конечно! Что за вздор! С какой стати я должен их вспоминать? У меня их был вагон и маленькая тележка. Я имен-то их не помню, не то что…

— Ну вот видишь! Из всего вагона с маленькой тележкой ты вспоминал почему-то только Маринку. И это тебе ни о чем тогда не сказало? И ты даже не догадывался, что тебе неспроста было так приятно вспоминать ее? Неужели не догадывался о том, что ты к ней неравнодушен?

Какое-то мгновение Потураев не отвечал, самому себе боясь признаться в собственных чувствах. Наконец, вздохнув, ответил:

— Догадывался. В том-то и дело, что догадывался! Ну дурак был, понимаешь?! Все боялся даже самому себе продемонстрировать влюбленность, уверен был, что это признак мужской слабости. Да я, если честно, и сейчас еще не уверен, что поступил тогда неправильно. Мне, между прочим, стыдно сейчас признаваться в этой слабости тебе. Я до сих пор убежден, что любовь, если она и существует, если это не обычное слюнтяйство, нужно прятать даже от самого себя хотя бы ради того, чтобы никто другой не принял это за слюнтяйство, чтобы никто не мог меня обвинить в слабости, в зависимости от женщины…

Виктория поразилась:

— Ну дура-а-ак! Нет, честно, Потураев, я таких дураков еще не встречала! Даже не представляла, что такие экземпляры еще существуют. А оказалось, лично знакома с одним из них. Да кто ж тебе, Андрюша, вбил в голову таки глупости?

— Нашлись добрые люди, — недовольно протянул Потураев. Все-таки мало приятного в том, что тебя называют дураком, да еще и редким экземпляром. Пусть даже и очень близкий друг, но все-таки неприятно.

— Да уж, добрые, — отозвалась Виктория. — А скажи мне, Андрюша, ты когда-нибудь представлял себе, что твоей женой может стать Марина? Хотя бы в эротических фантазиях?

— Не-а, — убежденно заявил Андрей. — Любовницей — да, даже постоянно и весьма охотно представлял, но женой… Даже в мечтах не позволял себе так разнюниться.

— И что, — продолжала допрос Вика, — никогда не хотел ее увидеть? Неужели не хотел?

Андрею все еще сложно было признавать собственную слабость, но тем не менее ответил искренне:

— Конечно, хотел! Постоянно.

— Ну так в чем же дело? Андрей, я не понимаю…

— Да все в том же, — нетерпеливо перебил Потураев. — Все в том же: не мог самому себе признаться в зависимости от нее, неужели тебе так сложно это понять?!

— Сложно, — честно призналась Виктория. — Я этого понять не могу. Возможно, потому, что я женщина, а может, имеется в наличии некоторый дефицит серого вещества, но я этого не понимаю. Мне кажется, если любишь человека, непременно нужно быть рядом с ним в любых ситуациях.

Андрей хмыкнул:

— Никогда не считал, что у тебя дефицит серого вещества. Наверное, все дело в том, что ты женщина. Мне, например, мое поведение казалось вполне логичным и оправданным.

Виктория парировала:

— Было бы оно логичным и оправданным, ты бы сейчас не убеждался в собственной глупости!

Потураев был вынужден признать ее правоту.

— Тоже верно. Ну хорошо, мы выяснили, что я дурак. — Что дальше? Всю оставшуюся жизнь сожалеть об ошибках прошлого?

— Нет, ну зачем так пессимистично, — протянула Вика. — Теперь все очень просто: ты осознал ошибку, осталось только ее исправить.

— О да, — с издевкой произнес Андрей. — Теперь все действительно просто! Только ты забываешь: сама ведь сказала, что она наверняка замужем.

— Ну я только предположила, что она действительно может оказаться замужем, но это ведь еще далеко не факт. И даже если она действительно замужем, что это меняет? Ты ее что, тут же разлюбишь?

— Вряд ли, — невесело усмехнулся Потураев.

— Вот и я о том же, — согласилась Вика. — А скажи, Андрюша, неужели ты все эти годы не пытался о ней узнать что-нибудь? Неужели нет никаких источников информации?

— Да был, — протянул Андрей. — Был у меня засланный казачок, да ты его и сама знаешь — Володька Клименторович. Он как раз присутствовал при нашем знакомстве. Собственно, я тогда 'снял' Маринку — дурак, думал, на один вечер! — а он соответственно ее подружку, Лариску. Ну он-то, как любой нормальный человек, порезвился с девочкой и забыл о ее существовании, а я, как видишь, подсел, как наркоман. Вовка периодически по моей просьбе к Лариске подкатывался, сугубо с целью провести рекогносцировку на местности, ну а потом, раздобыв нужные сведения, сваливал в сторону. Пару раз проделал этот фокус вполне успешно, а в третий раз облом вышел — та вроде замуж вышла да упорхнула не то в Грузию, не то в Армению — не помню. Мне та Лариска и так поперек горла стояла. Знаешь, вот бывает так — ни с того ни с сего испытываешь вдруг практически к незнакомому человеку дикую антипатию. Вот и у меня к Лариске было такое же чувство, я ее почему-то терпеть не мог, вот потому-то Клименторовича к ней и засылал. А тот подлюка нет чтобы подольше с ней поиграться — глядишь, еще б чего интересного надыбал, так нет же, узнав самый минимум информации, сразу же сматывал удочки. Она ему тоже не особо нравилась. Не до такой степени, как мне, конечно, и тем не менее. В общем, это все лирическое отступление. Короче говоря, не имею я ни малейшего представления, как Маринкина жизнь сложилась. Потому и схожу теперь с ума от безызвестности. Насколько проще было бы, если б Клименторович, как и раньше, мог потусоваться недельку-другую с Лариской. Так нет. А тут, сиди и гадай — замужем Маринка или нет. Наверное, замужем. Вряд ли такие девки на дороге валяются…

Вику сильно покоробило его замечание насчет того, что такие, как Марина, на дороге не валяются. А такие, как Вика, что, выходит, валяются? 'Сволочь ты, Потураев!' Однако ответила внешне спокойно:

— Даже если она замужем, на мой взгляд, это абсолютно ничего не меняет. Независимо от ее замужества ты все равно будешь ее любить, а значит, точку в этом деле ставить рано. Ты мне, Андрюша, ответь вот на какой вопрос. Мы с тобой уже поняли, что ты Маринку любишь, как бы ни пытался скрыть это от самого себя. А скажи мне, друг мой Потураев, как ты считаешь: она тебя любит или как?

— Н-да, — задумался собеседник. — Умеешь ты поставить трудный вопрос. Откуда ж я знаю?

— Ну вот раньше как ты чувствовал — она рада твоему появлению или воспринимала это равнодушно?

— О, это как когда! Иногда вообще разговаривать со мной не желала, а иногда вела себя, как маленькая девчонка, оторваться от меня не могла. Вернее, я ее не мог от себя оторвать. — И такая мечтательная улыбка расцвела на Андрюшиной физиономии, так плотоядно закатил глазоньки, припоминая сладкие мгновения счастья, украденного у самого себя.

Жгучая ревность разлилась в Викиной душе, когда она увидела, как изменилось лицо Потураева, вспомнившего объятия своей Маринки. Но нельзя, какое право она имеет ревновать? Ведь, признавшись в любви к Маринке, Андрей фактически признался в нелюбви к Вике. Горько, обидно, но от этого никуда не денешься, ее многолетние надежды на Потураева, как оказалось, были напрасны, совершенно безосновательны, а потому права на ревность она не имеет. И Вика попыталась задавить в себе зарождающуюся злобу к неизвестной сопернице, ответила мирно:

— Сдается мне, она тебя любила. А то, что разговаривать с тобой не хотела… Она, Андрюша, видимо, таким способом защищалась от тебя. Два дурака, ей-богу! Ты защищался от нее, она от тебя, вот и имеете нынче то, что имеете! Точнее, ничего не имеете, я имею в виду, ничего общего. У каждого своя жизнь…

Андрей возразил:

— Даже если она меня любила тогда, это вовсе не означает, что она и сейчас меня любит.

— А вот тут ты, Андрюша, снова неправ. Поверь мне — невозможно разлюбить того, кого любишь. Ты ведь и сам сколько лет пытался убедить себя в том, что не испытываешь к ней ни малейших чувств. И как, помогло?

— Не-а, — скривился Потураев. — Ни хрена не помогло! Хорошо, я готов признать, что и она меня любит, пусть не из соображений логики, а сугубо идя на поводу моего непомерно разросшегося эго: конечно, любит, разве меня, Андрюшу Потураева, можно не любить? Но даже если она меня любит, все равно ничего у нас не выйдет. Ты сама подумай: разве могу я, такой весь из себя Потураев, такой гордый и самовлюбленный, напыщенный индюк, приползти к ней инвалидом? Да мне же на глаза ей стыдно появиться в этом проклятом кресле!

— Дурак ты, Андрюша, — со злостью ответила Виктория. — И не лечишься. Если она тебя любит, а мы только что с тобой выяснили, что любит, она счастлива будет тебе любому!

— Ага, — парировал Андрей. — То-то родная жена счастлива была увидеть меня в инвалидной коляске! Так счастлива, что едва на улицу голого-босого не выставила!

— Потому что не любила, — тихо ответила Виктория. Предательские слезы снова начали скапливаться в глазах, и она отвернулась. — И ты не любил…

Потураев снова и снова прогонял в памяти этот разговор. Снова и снова пытался отыскать в нем несостыковки, нелогичности, чтобы с легким сердцем признать, что они с Викой в своих рассуждениях допустили грубую ошибку, а стало быть, и выводы сделали неправильные. Ему до сих пор легче было бы думать о том, что они с Викой ошиблись, нежели согласиться с ее доводами и принять, как факт, свою любовь к Маринке.

Андрей по-прежнему гнал от себя мысли о любви. Вернее, теперь он не пытался хорохориться перед самим собой, уже не пугался, как прежде, слова 'любовь', как чего-то катастрофического и позорного, частенько даже в своих умозаключениях каждый раз с невероятным удивлением констатировал: да, оказывается, он все эти годы любил Маринку. Потом снова выискивал подтверждения того, что вовсе он ее и не любил, что просто жалко было дурочку, вот и не может ее забыть до сих пор из-за нанесенной ей давным-давно незаслуженной обиды. Вновь и вновь увеличивал физические нагрузки, лишь бы не думать, только бы не вспоминать Маринкины наивно-счастливые глаза, не слышать ее сладкого голоса: 'Андрюша!'

И, даже смирившись наконец с собственной любовью, категорически отказывался предпринимать какие-либо шаги для встречи с Маринкой. Безумно, до потери пульса, хотел ее увидеть, но стыдно было появляться перед нею несчастным инвалидом. Мало того что гордость не позволяла, так еще и с точки зрения морали такая встреча была не совсем для него красива. Получается, пока здоров был, Маринка ему и даром не нужна была, теперь же, став немощным инвалидом, словно милостыни, просит ее любви. И Потураев снова и снова гнал от себя любовь, гнал желания, гнал надежду…

Лишь через полгода после памятного разговора с Викой Андрей все же решился позвонить. Не был уверен, что Маринка все еще проживает по тому же адресу, не был уверен, что за столько лет у нее не изменился номер телефона. Позвонил без особой надежды на удачу, скорее, сугубо для очистки собственной совести: вот, мол, я же предпринимал некоторые шаги для встречи с нею, да, видать, не судьба. И неожиданно для самого себя услышал в телефонной трубке такой родной голос…