Прочитайте онлайн На восходе луны | Глава 24

Читать книгу На восходе луны
4918+518
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 24

Возвращалась 'домой', то есть к Каламухину, Марина с тяжелым сердцем. Ведь уходила утром, уверенная, что сюда вернется лишь для решительного разговора да за вещами. А возвращаться довелось 'на постоянное место жительства', словно в эмиграцию, в чужую, неприветливую страну. И в той стране она никогда не станет своей, до последнего вздоха так и останется пришлой, чужой. Одно слово — эмигрантка…

Каламухин, словно почувствовав настроение супруги, вел себя на удивление приветливо и в то же время молчаливо. Поужинал варениками с картошкой, купленными Мариной по дороге, не возмутившись, по обыкновению, что не для того он женился, чтобы питаться полуфабрикатами. Даже на Ираиду Селиверстовну цыкнул, когда та было, по укоренившейся привычке, открыла рот на непутевую невестку. А поужинав, даже сказал 'Спасибо' и отправился в комнату. Целый вечер просидел молча, упершись взглядом в книгу, Юре Погребниченко в этот вечер не звонил. Марина не знала, радоваться этому или огорчаться. Она чувствовала: скажи он ей сегодня хоть слово — и она не выдержит, сорвется. Не только нотации про 'длиииинненькие котлеты', а даже нудного обсуждения прелестей мобильной связи с Погребниченко ей было бы достаточно для того, чтобы не просто вспылить, а в клочья разодрать отношения с супругом.

Чувствовала себя Марина теперь в доме Каламухиных просто ужасно. Она ведь мысленно уже распрощалась с ним навеки, радовалась, что не доведется больше терпеть бесконечные придирки Ираиды Селиверстовны, выслушивать нудные нравоучения Каламухина, просыпаться по выходным в шесть часов утра… Теперь же приходилось привыкать по-новому. И если первый раз привыкать нужно было с нуля, не зная еще всего ужаса, который ее ожидает, то теперь предстояло второй раз войти в ту же реку, в которую по определению дважды войти невозможно…

Марина мужественно терпела целую неделю. Сама себе удивлялась — почему она терпит, ради чего? Ясное дело, что не ради любви к Каламухину, на том простом основании, что ее, любви этой, никогда не существовало в природе. Тогда ради чего? Ради уважения, испытывая которое когда-то и совершила глупость, выйдя замуж за Тореадоровича? О боже, как же она была глупа, глуха, слепа! Да и от того мнимого уважения нынче не осталось и следа. Тогда, быть может, ради Аришки, чтобы ребенок не чувствовал себя безотцовщиной? Чушь, полнейшая ахинея! У Аришки отца как не было, так и нет, ведь Каламухин в первый же день заявил ребенку, что никогда не станет ей папой. Или, быть может, ради материального благополучия?. Еще большая глупость! Во-первых, она никогда не ставила материальное благополучие во главу угла, никогда не ассоциировала с ним понятие семейного счастья. А во-вторых, о каком материальном благополучии может идти речь? Ведь, даже не будучи еще законной супругой, она прекрасно знала, что фирма с гордым названием 'Конкорд' приносит владельцу такую скромную прибыль, что тот и один не смог бы на нее разгуляться, не говоря уж о 'прицепе' в виде жены и падчерицы. Тогда почему она все это терпит, ради чего такие жертвы?!

Целую неделю Марина мучительно искала ответа на этот нелегкий вопрос. Казалось бы, все так просто. Она не любит Каламухина, не испытывает к нему ни малейших нежных чувств, ни уважения. Единственный, причем вполне логичный выход — расстаться. Чего, казалось бы, проще — встать и уйти. Умом Марина это прекрасно понимала, да ведь и Наталья Александровна, та, которая Бабушкина, та, которая единственная на свете знала о ее семейных проблемах, давным-давно уже подталкивала Марину к этому решению, мотивируя тем, что, раз уж сразу на сердце не легло, не сложилось, уже никогда и не сложится. А вот поставить решительную точку, подвести жирную черту под своими семейными хрониками — назовите как хотите — почему-то не могла. Как-то неудобно было, как-то стыдно…

Неудобно бросать Каламухина, ведь, как ни крути, а он, как человек благородный, принял ее с чужим ребенком и ни разу не попрекнул прошлым. Стыдно было перед мамой, перед посторонними людьми за то, что не смогла стать хорошей женой человеку, благородно принявшему ее с чужим ребенком. Комплекс вины за незаконнорожденное дитя висел на душе тяжким бременем. Марина прекрасно понимала, что это все глупости и пережитки прошлого, что не то нынче время, чтобы краснеть от стыда за то, что посмела родить ребеночка, не будучи в браке. Понимала, что кроме нее самой, никто другой не может ее в этом обвинить, и тем не менее постоянно находилась под гнетом мнимой вины.

А потому, несмотря на обилие неприязненных чувств к Тореадоровичу, не могла уйти просто так, без повода. Вот если бы не беременность Натальи, жены Антона, если бы она уходила к нему, она могла бы оправдать свой уход от Каламухина большой и чистой любовью. И пусть только она сама знала бы, что любовь ее к Антону хоть и большая и чистая, но, прежде всего, является дружеской — для посторонних-то людей ее любовь к Антону была бы веским основанием. И Каламухину, наверное, было бы не так обидно: ну полюбила женщина, с кем не бывает, что ж тут поделаешь? Тем более в данном случае Марина вполне могла бы сослаться на то, что уходит якобы к отцу своего ребенка — уж такое объяснение устроило бы всех. А так просто, без причины, взять и уйти, бросить фактически ни за что ни про что… Это ведь равносильно тому, что во всеуслышание объявить о полной неспособности Тореадоровича к семейной жизни. То есть оскорбить, ославить на весь свет… Нет, на это Марина пойти не могла. Понимала, что глупо, но ничего не могла с собой поделать. И целую неделю, наступив на горло собственной песне, изображала счастливую супругу. Но терпение ее все-таки оказалось небезграничным…

Очередная суббота, очередное пробуждение в шесть часов утра. Марина лютой ненавистью ненавидела субботы и воскресенья, если не считать последнего месяца, когда от субботы до субботы жила надеждой встречи с Антоном. По своей природе Марина была ярко выраженной совой и очень тяжело просыпалась по утрам. Раньше, живя с мамой, всю рабочую неделю жила ожиданием выходных, когда наконец сможет себе позволить поспать подольше, да и Аришенька отоспится вволю. Став же женой Каламухина и перебравшись в его дом, памятуя о том, что в чужой монастырь со своим уставом не ходят, вынуждена была подчиняться правилам его дома. А правила были еще те… Если в будни Марина с трудом просыпалась в семь часов утра под неумолимое треньканье будильника, то по выходным ровно в шесть часов ее будил рев телевизора. Витольд, ярый поклонник мотоспорта, вернее, телевизионной его версии, жил всю неделю ожиданием выходных, чтобы всласть оттянуться перед телевизором, наблюдая перипетии спортивной борьбы за лидерство. Смотреть состязания без звука ему было неинтересно, звук включался почти на полную мощность, так, чтобы обстановка максимально соответствовала ощущению реального присутствия на трибуне стадиона. И болел Каламухин искренне и щедро, что называется, от души, сопровождая каждый вираж восхищенными комментариями, естественно, опять же во весь голос… То, что рядом страдает хронически невысыпающаяся супруга, что Аришка испуганно подскакивает на своем раскладном кресле, его нимало не волновало…

Все как всегда. Только на сей раз, услышав обиженный Аришкин всхлип, Марина почему-то не выдержала:

— Да выключи ты наконец телевизор! Или хотя бы сделай потише! Имей же совесть — мы с Аришкой хотим спать!

Каламухин нехотя оторвался от созерцания спортивных баталий и изрек менторским тоном:

— Марииина, что за истееерика? Ты же прекрасно знаешь, что по выходныыым я смотрю гооонки. Я целую неделю работаю ради тогооо, чтобы в выходныыые с удовольствием поболеть у телевииизора!

Марина вспылила:

— А я что, по-твоему, целую неделю ерундой занимаюсь?! Я тоже целую неделю работаю в ожидании выходных, чтобы хоть два раза в неделю выспаться по-человечески!

— Тебе бы только спааать, — возмутился Тореадорович. Но даже в крайне возмущенном состоянии не забывал противно и занудно тянуть слова. — Сколько можно спааать? Отдых должен быть актииивным!

— И вот это ты называешь активным отдыхом? Поорать с утра пораньше перед телевизором? Подергаться в постели, радуясь чужой победе, чужим успехам? Выключи телевизор, я сказала! Дай поспать ребенку!

Каламухин грозно сдвинул брови:

— Я чтооо, не могу в собственном доме посмотреть телевиииизор?!

— Можешь, — спокойно, но твердо ответила Марина. — Но не тогда, когда мы с Аришкой спим.

— Ну, знаааешь, — возмутился Витольд. — С какой стааати я должен менять свои привыыычки? Я всю жииизнь смотрю эти гонки по выходныыым, ровно в шесть часов утрааа. И если бы ты была повнимааательнее, ты бы уже это знааала. Но тебе, как я погляжуууу, абсолютно наплевать на мои привыыычки.

Марина возразила угрожающе тихо, и, будь Каламухин хоть чуточку внимательнее, он бы догадался, что сейчас ему лучше остановиться, не накалять страсти до предела:

— Нет, Витя, это тебе абсолютно наплевать на наши с Аринкой привычки и желания. Ты просто не способен понять, что не ты являешься центром вселенной, что каждый человек индивидуален и имеет право на собственные желания. Если тебе очень хочется посмотреть эти гонки, ты спокойно можешь записать их на видик и посмотреть в любое удобное время, а мы с Аришкой выспимся. Пожалуйста, выключи телевизор.

— Нееет, Марина, ты не понимаааешь! Запись — она и есть зааапись. Мне неинтересно смотреть в заааписи, я хочу смотреть вживууую!

— Ты и сейчас смотришь в записи — не думаешь же ты, что эти соревнования проводятся именно сейчас, сию минуту? Так что не будет никакой разницы, если ты посмотришь гонки немного позже, когда мы с Аришкой уйдем к бабушке.

— Мариина, какая же ты непоняяятливая! — возразил Витольд. — Даже если это и зааапись, то ее сейчас смотрят миллионы людееей. И то, что я смотрю эту запись одновременно с нииими, создает иллюзию сопричааастности. И это совсем не то же сааамое, что смотреть эту же запись в одинооочестве.

Марина прищурилась, вглядываясь в супруга. Господи, да как же она его терпит? Вот это серое ничтожество, возомнившее себя пупом земли, будет диктовать ей условия, а она должна беспрекословно им подчиняться?!

— Витя, ты никогда не задумывался, как ты выглядишь в чужих глазах? Тебе никто не говорил, что ты дикий зануда, если не сказать больше? Ты считаешь, что педантизм является твоей сильной стороной? Ты считаешь себя хорошим человеком и замечательным мужем? Ты вообще не догадываешься, какие чувства я к тебе испытываю?

Каламухин набрал в легкие побольше воздуха, собираясь, видимо, в крутой форме отчитать супругу за непочтительное отношение, но лишь резко его выпустил, издав глухое 'пффф'. Поразмыслив еще мгновение, добавил:

— Ты выбрала неудааачное время для семейных скандааалов, дорогааая. Позволь мне спокооойно досмотреть передааачу, а после я с тобой серьёоозно поговорю, — и гордо уставился в экран телевизора. Правда, на его лице уже не было того удовольствия, с которым он смотрел программу раньше.

Марина хотела было поставить наконец точку в отношениях, да тут так не вовремя заканючила Аришка:

— Мамуля, я чаю хочу…

По инерции Марина чуть было не рыкнула и на дочь, да вовремя спохватилась: ребенок-то тут при чем, она и так сторона пострадавшая. Марина встала с постели, набросила халат поверх ночной сорочки:

— Только чаю или и пожевать чего-нибудь? Говори сразу, я двадцать пять раз бегать не буду.

— Тогда принеси еще бутербродика и печеньку, — попросила Аришка.

Марина улыбнулась ей одобрительно и вышла из спальни.

Естественно, в комнате ее уже поджидала Ираида Селиверстовна. Как всегда, умытая, причесанная, при полном параде, взирала на заспанную невестку, как на чухонку, с торжеством победительницы. Не поздоровавшись, Марина прошла мимо нее на кухню, поставила чайник на огонь и принялась сооружать Аришке бутерброды с сыром и вареной колбасой. Ираида Селиверстовна внимательно наблюдала за ее действиями из-за спины, не скрывая любопытства, что-то недовольно фыркала себе под нос. И вдруг, едва ли не впервые за весь год совместного проживания в одной квартире, ранее высказывая свое недовольство в Маринкином присутствии, но вроде как обращаясь сугубо к сыну, снизошла до реплики в пространство:

— Эх, ну и мамаши нынче пошли! Чему вас только в школе учат? Соплячка, разве такой можно доверить ребенка? Да как дите-то твои бутерброды жевать будет? Кто ж ребенка кормит взрослой пищей?!

Марина, и без того на взводе, подобралась, готовясь к бою — видимо, какую-то условную черту в самой себе она уже перешагнула:

— А какой же пищей, по-вашему, я должна ее кормить? Грудным молоком, что ли?

Старушка ехидно хихикнула:

— Как же, грудным! Откуда у такой доски грудное молоко возьмется? Небось новомодными смесями кормила дите, оно и видно!

— Что вам видно? — чуть пригнув голову, как тигрица перед прыжком, спросила Марина. — Что вам видно?! Вам мой ребенок не нравится?!

Ираида Селиверстовна уперла руки в худые бока:

— Ребенок ни при чем, а вот мамаша…

— А-а-а, так к ребенку вы претензий не имеете? Ну что ж, и за это спасибо большое. А с мамашей что не так? Чем вам мамаша не угодила?!

Задрав голову кверху и подбоченясь, как пятилетняя девчонка перед впавшей в немилость подружкой, Ираида Селиверстовна заявила:

— Да таких матерей, как ты, нужно лишать материнских прав! Ты ж ребенка отравой кормишь, кровопийца! Я-то, дура старая, думала, что ты только нас с Витенькой со свету сжить хочешь, все отравить стараешься, а теперь вижу — и собственного ребенка угробить готова, только бы от нас избавиться, только бы квартиру нашу приватизировать! Ты же, негодяйка, ребенка твердой пищей кормишь!!!

Марину и так уже колотило от злости, а тут еще старая вешалка устроила концерт по заявкам. Смешала в кучу твердую пищу, отравление, квартиру. 'Да, — подумала Марина. — Права Бабушкина. Маразм крепчал…'

— И чем плоха твердая пища для ребенка? Я что, должна ее, по-вашему, одной манной кашей кормить?!

— Да! Вот именно! — с торжеством подтвердила Ираида Селиверстовна. Губоньки поджала, любуясь собою, и продолжила 'обличение' негодной невестки: — Или хотя бы перетертой пищей! Ведь это же ребёоонок, а ты в нее бутерброды заталкиваешь, печенье. Печенье, к твоему сведению, прежде чем дать ребенку, необходимо пару минут подержать в молоке, чтобы оно размякло. А какими супами ты ее кормишь?! У тебя же там картошка плавает кусками!!!

Марина, настроившаяся было на хорошую перепалку, как-то вдруг потеряла боевой настрой, окончательно сбитая речами противника:

— А как еще картошка должна плавать? Как-то я вас не понимаю — 'картошка плавает кусками'. А она что, должна плавать целиком? Или, быть может, ее там вообще не должно быть?

— Не строй из себя дурочку, душегубка! — резвилась Ираида Селиверстовна. — Можно подумать, ты ничего не понимаешь! Я давно тебя раскусила. Ты, конечно, змея подколодная, но далеко не дура! И без меня прекрасно знаешь, что пищу детям нужно перетирать через ситечко, чтобы они не подавились. Дети не могут есть твердую пищу! Можно подумать, я первая тебе это сказала!

Марина вскинула брови, посмотрела на старушку удивленно:

— Ираида Селиверстовна, голубушка. Я лишний раз убеждаюсь в том, что с вами что-то не в порядке. Между прочим, моему ребенку уже пять лет, вернее, почти пять. Когда она была маленькая, я, естественно, перетирала ей пищу. Сейчас уж не скажу с уверенностью, до какого возраста — быть может, лет до двух, может, немного больше. Может, даже до трех, хотя вряд ли. Но теперь-то ей, повторяю, почти пять лет! О каком перетирании речь? Какое размоченное в молоке печенье?!

— Пять лет! — возмутилась Ираида Селиверстовна. — Нет, вы только послушайте, что она говорит: пять лет! Пять!!! Почти!!! И что?!! По-твоему, это основание для того, чтобы гробить ребенка твердой пищей?!

'У-у-у-у, — подумала Марина. — Как тут все запущено! Безнадежный случай'. А вслух спросила:

— И до скольки же лет, по-вашему, я должна перетирать ей пищу?

— Ну до скольки, до скольки… — Ираида Селиверстовна закатила глазоньки, припоминая собственный опыт. — Ну хотя бы лет до восьми, хотя нет, в восемь тоже рано. Я своего Витеньку кормила только мягкой пищей лет до десяти. Помню, однажды приключился просто ужасный случай. Вот вам и наглядный пример, насколько вредна маленьким детям твердая пища. Витеньке было лет восемь, может, и девять. И я, наивное дитя, отпустила его на день рождения к Юрочке Погребниченко — ты его знаешь, Витюшин лучший друг. Я ведь надеялась, что Юрочкина мама нормальная, ответственная женщина, а она… Ах, ты даже не представляешь!..

Вся в страшных воспоминаниях, Ираида Селиверстовна достала из кармашка платья накрахмаленный носовой платочек, поднесла к вмиг наполнившимся слезами глазам, всхлипнула обиженно и продолжила:

— А она… Накормила детей картошкой с тушеным мясом!!! Нет, ты можешь себе представить такой ужас?! Это же надо было додуматься — маленьких детей кормить мало того что картошкой-пюре, так еще и тушеным мясом!!!

— И что? — Марина изо всех сил старалась не рассмеяться. Господи, неужели все это правда, неужели не дурной сон и не странные фантазии маразматической старухи?

— Как 'что'?! — возмутилась Ираида Селиверстовна. — Как 'что'?!! Ты вообще себе представляешь, что такое тушеное мясо?!! Естественно, Витюша подавился! Его тогда едва спасли, я даже 'скорую помощь' вызвала. Ребенок подавился мясом! Естественно, а разве могло быть иначе? Разве могут дети есть натуральное мясо?!

— А вы что, его мясом никогда не кормили? — Марина была уже на грани истерики.

— Как же 'не кормила'? Что ты такое несешь?! Я вообще вижу, тебя эта ситуация забавляет. Я же говорю — душегубка! Конечно, я кормила Витюшу мясом. А как же, я ведь прекрасно понимаю, что растущему организму, тем более будущему мужчине, мясо крайне необходимо. Но я же его кормила грамотно! Я сначала дважды перекручивала мясо на мясорубке, добавляла туда вареное яичко, бульончик, сливочное маслице и только после этого кормила ребенка! Но не натуральным же! Разве можно натуральным?!!

Марина все же не сдержалась и расхохоталась. Тут, видимо, сказалось все вместе: и разочарование в мечтах, и вынужденное возвращение в немилый дом, и утренняя ссора с Каламухиным. Ираида же Селиверстовна со своим рассказом просто добила ее. Марина хохотала сначала весело, задорно, заливалась колокольчиком. Постепенно смех ее перерос в истерический хохот. Она смотрела на возмущенную ее беспардонностью старуху и смеялась ей в лицо. Лишь минуты через три, устав от хохота, надорвав голосовые связки, отрывисто рубанула осипшим голосом:

— Вы хоть понимаете, что вы наделали? Сказать вам? Ираида Селиверстовна, вы всего-навсего испортили жизнь своему единственному горячо любимому ребенку. Вы вырастили его белоручкой и эгоистом, не понимая, что обрекаете на одиночество и страдания. У него нет друзей, потому что он никому, кроме вас, не интересен. Он даже не умеет толком общаться, потому что всю жизнь, по большому счету, общался только с вами, сумасшедшей сюсюкающей мамашей. Он не умеет любить, он не умеет дружить. Он не умеет дорожить кем бы то ни было, даже вами. Он только после вашей смерти поймет, что вы ему нужны. Но опять же не потому, что он вас любит, а потому, что после вашей смерти его уже никто никогда не будет любить. А еще потому, что некому будет создавать ему привычный комфорт. Он — несчастный человек, совершенно равнодушный, бесчувственный чурбан. Он робот-потребитель. И все только потому, что его родила и воспитала свихнувшаяся на собственной невостребованности женщина. Вы полжизни пытались его родить и, наконец родив, оставшуюся половину жизни сдуваете с него пылинки. Отчасти я вас понимаю — женщине, от рождения предназначенной для продления рода, нелегко смириться с невозможностью дать жизнь ребенку. А вы никогда не задумывались, почему так долго не могли забеременеть? Быть может, вам, как душевно неуравновешенной женщине, просто-напросто нельзя было иметь детей? Чтобы не загрязнять человеческое общество моральными уродами. Может, именно поэтому вы и не могли иметь детей? А потом вдруг таки получилось, потому что кто-то там, наверху, ушел в кратковременный отпуск, отлучился от дел не вовремя. А вы тут же воспользовались его отсутствием в собственных корыстных целях. Вы, Ираида Селиверстовна, родили ребенка по недосмотру!!! Ваш Витенька — небесное упущение, ошибка, недоразумение. Такое же недоразумение, как и вы сами со своей неразумной материнской любовью.

По мере продолжения длинной Марининой тирады Ираида Селиверстовна выпучивала маленькие свои глазки. Под конец старушка уже едва дышала от гнева и возмущения, напрочь позабыв, как выдыхается воздух из легких. Наконец справилась с дыханием и заверещала на всю квартиру, не опасаясь разбудить немощного Теодора Ивановича:

— Витя! Витюша! Она, она… Витя!!!

Перепуганный Каламухин выскочил из спальни в семейных трусах, напрочь забыв о приличиях:

— Чтооо? Что такооое?

Марина торжествующе улыбалась. Наконец-то! Свершилось! Она таки разрубила гордиев узел. Конец мучениям, конец семейной жизни. Она больше не Каламухина!!!

Несмотря на то, что сын стоял перед нею собственной персоной, Ираида Селиверстовна продолжала вопить:

— Витя, Витюша!!! Сюда, скорей сюда!

Долго Тореадоровичу пришлось трясти ее за плечи, дабы старушка наконец прекратила орать. Впрочем, Марина не стала дожидаться, пока Ираида Селиверстовна передаст сыну содержание 'задушевной беседы' с невесткой, да еще непременно приукрасит, вывернет ее слова наизнанку. Сама рассказала:

— Не волнуйся, Каламухин, это скоро пройдет. Это называется шок. Шок от правды. От горькой правды. Просто я раз в жизни позволила себе сказать все, что думаю о тебе и о твоей маразматической мамаше. Полностью повторять не буду, дословно не помню. Остановлюсь лишь на основных тезисах своей торжественной речи. Каламухин, ты зануда и эгоист, больше того, ты редкий придурок. А придурок и эгоист ты из-за того, что таким тебя сделала сумасшедшая мамаша, которой категорически нельзя было иметь детей. Все, подробности узнаешь у драгоценной мамульки. Аришенька, детка, собирайся, мы уезжаем.

Аришка, перепугано прижавшаяся к дверному косяку, спросила:

— Мы едем к бабушке, да?

Марина торжественно объявила:

— Нет, детка, мы едем домой. Мы отбыли свое заключение под стражей. Мы сами себя выпустили на свободу. Мы едем домой!!! Одевайся, родная моя, завтракать будем дома, на свободе!

Вот так, в один момент, неожиданно для самой себя Марина снова стала свободной женщиной. Как раз тогда, когда уже и не надеялась, когда мобилизовала все свои силы для того, чтобы еще раз попытаться наладить семейную жизнь с Каламухиным.

Однако утренние встречи и выяснение отношений на этом не закончились — у входа в супермаркет ее терпеливо поджидал Антон:

— Марина! Ну наконец-то, я уже весь испереживался! Мы же договаривались на одиннадцать в прошлую субботу, я полдня ждал, потом еще полдня звонил…

— Здравствуй, Антоша, — устало поздоровалась Марина. — Просто я посчитала, что в нашей встрече нет ни малейшей необходимости, была уверена, что ты и так все понял.

— И что я должен был понять?

— Что мой ответ: 'Нет'.

На лице Антона заиграли желваки:

— Вот прямо так категорично?

Марина кивнула:

— Да, категорично.

— Позвольте спросить — чем же не угодил на сей раз?

Антон произнес это с некоторым ехидством, и Марина поняла, что без подробного 'разбора полетов' обойтись не удастся. Вытащила из кармана купюру, протянула ребенку:

— Аришенька, пойди в киоск, выбери себе мороженое. Только смотри — с моих глаз ни шагу. Договорились?

Аришка радостно ухватила денежку, крепко сжала ее в крошечном своем кулачке:

— Договорились, мамуля! — и вприпрыжку поскакала к киоску в пятнадцати метрах от магазина, где вилась небольшая очередь к окошку за вожделенной прохладой.

Марина с вызовом посмотрела на Антона:

— Я что, должна объяснять свой ответ? Сам не понимаешь?

Антон невесело усмехнулся:

— Понимаю. Вернее, догадываюсь, что на твой ответ повлияла незапланированная встреча с моей женой. Ну и что? Я разве скрывал, что женат? Ты, между прочим, тоже замужем. Это ровным счетом ничего не меняет!

— Да, Антоша, ты не скрывал о женитьбе, — согласилась Марина. — Вот только забыл упомянуть о том, что буквально со дня на день станешь отцом. А так… можно сказать, что ты от меня действительно ничего не скрывал.

Антон тяжко вздохнул:

— Да, я не сказал, что она беременна. Потому что знал, что в этом случае ты ответишь: 'Нет'. И оказался прав. А я хотел услышать твой истинный ответ, понимаешь? Да, с моей стороны подло бросать ее сейчас, в таком положении, но это все равно рано или поздно произойдет. Я женился на ней сугубо по нужде, как порядочный человек. Я никогда ее не любил, а потому жить с ней все равно не буду, не смогу. Я женился для того, чтобы она родила законного ребенка, который имел бы отца. Она так плакала, так боялась рожать без мужа… Ну не мог я ей отказать! Думал, стерпится — слюбится, а оно не получается, понимаешь? Может, и получилось бы чего, но вот встретил тебя, и белый свет не мил! Я хочу жить с тобой, а не с ней! Понимаешь? С тобой!

Марина молчала и смотрела не на собеседника, а на Аришку, нетерпеливо подпрыгивающую от возбуждении в медленно продвигающейся очереди. Потом перевела взгляд на Антона:

— Ты ей сейчас нужнее, Антоша. Нельзя бросать женщину в таком уязвимом положении. Понимаешь, просто нельзя, и все, без каких-либо объяснений. Это в сто, в тысячу раз более подло, чем бросить небеременную жену. Она сейчас никак не может быть одна, ей нельзя быть одной, понимаешь? И не только до родов, но и после. Я знаю, как это больно, я прошла этот путь. Этот период и двоим нелегко дается, а одной, да еще и брошенной… Мы с тобой просто не имеем на это морального права, понимаешь? И поэтому я говорю: 'Нет'.

Антон согласно кивнул:

— Да, конечно, ей будет очень тяжело, не собираюсь спорить. Но вряд ли ей будет тяжелее, чем тебе в свое время. И ничего — ты ведь справилась. И она справится. Тем более я не собираюсь оставлять ее без помощи. В материальном плане она не будет иметь проблем. Я, конечно, не Рокфеллер и осыпать ее миллионами не могу, но все необходимое у нее будет. Кроме того, я найму для ребенка сиделку, или няню, как там она называется. Она ни в чем не будет нуждаться, уверяю тебя! И в то же время это совершенно не отразится на тебе, вернее, на вас с Аришкой — вы тоже будете иметь все необходимое, и даже больше!

Марина нахмурилась:

— Вы, мужчины, все такие, да? Ну как же ты не понимаешь — не в деньгах счастье! И не их отсутствие является для женщины самой страшной трагедией! Ты пойми: беременность, первые годы жизни ребенка — это совершенно особенный период, особенный во всех отношениях, и больше всего в эмоциональном. Женщина в это время невероятно уязвима, и предательство на этом этапе для нее становится непосильной ношей. Предательство — это всегда подлость, это всегда больно, но на данном этапе это, можно сказать, подлость непростительная, если хочешь, смертельная…

Антон возразил:

— Но ты же не умерла! И с ума не сошла. Я могу представить, как тебе было несладко, но ведь ты-то выдержала! А ей будет проще — у нее, в отличие от тебя, будут помощники. Я же не собираюсь бросить ее просто так…

— Нет, Антон, — вздохнула Марина. — Ты ничего не понял. Ей ведь не помощь твоя нужна. Ей ты нужен, ты! Сам, понимаешь? Просто чтобы был рядом, и все, ей сейчас ничего другого не надо. Ни шикарных нарядов, ни бриллиантов, ей сейчас нужно просто быть рядом с тобой, просто иметь возможность в любое мгновение поделиться с тобой своими опасениями. Ты ведь даже не представляешь, как ей сейчас страшно! И это не ее глупые выдумки, эти страхи — результат ее физического состояния. Беременность совершенно меняет женщину, и не столько даже внешне, сколько внутренне, особенно на эмоциональном уровне. Ты же у нее сейчас свет в окошке, забери тебя у нее — и она останется одна в кромешной темноте. Нет, Антон, я просто не имею морального права разбивать вашу семью. Ей ты сейчас нужен больше, чем мне.

— То есть тебе я не слишком-то и нужен. Я правильно понял?

Марина усмехнулась:

— Мужчины! Вы всегда слышите только то, что хотите услышать. Сейчас стоит не вопрос, нужен ты мне или не нужен, сейчас стоит другой вопрос: кому ты нужен больше. И по всему выходит, что она без тебя обойтись не сможет. А я, Антоша, сильная женщина. Не потому, что родилась такой — мне пришлось стать сильной. Не для того, чтобы выжить самой, а для того, чтобы помочь выжить Аришке и маме. И я научилась быть сильной. Только честно тебе скажу, это очень трудно — быть сильной, очень. А еще труднее научиться ею быть. И я не хотела бы, чтобы твоей Наташе пришлось пройти ту же школу жизни. И поэтому я отвечаю тебе: 'Нет'. К тому же я с самого начала беременности знала о том, что мне предстоит рожать и поднимать ребенка в одиночку. Я с самого начала настраивалась на трудности. А она ведь принимала решение о том, оставить ли беременность или прервать ее, уже после того, как ты изъявил желание стать ее законным мужем, то есть быть с нею рядом в радости и печали, а уж тем более во время беременности и после появления на свет малыша. Твоего малыша, понимаешь, Антон?

После короткой паузы Антон спросил:

— То есть в данной ситуации мои пожелания не учитываются? Я бесправен, я раб своей беременной жены?

Марина, вновь переведя взгляд на Аришку, уже почти подобравшуюся к заветному окошечку, ответила:

— Ну, Антоша, раб беременной жены — это очень грубо, даже принимая во внимание всю сложность ситуации. Естественно, ты имеешь право на желания, но, как человек женатый, то есть принявший на себя определенные обязательства, в данный момент просто обязан согласовывать свои желания с желаниями и потребностями законной супруги. И вообще, Антон, давай закончим этот бессмысленный разговор. О чем вообще можно спорить, когда ты вот-вот станешь отцом? Ты пойми — у тебя скоро будет свой ребенок. Плоть и кровь, твое, родное, понимаешь? Ну как же я могу забрать тебя у твоего сына?!! Господи, Антошик, ну как же ты сам не понимаешь, что я при всем желании не могу ответить тебе согласием!

Антон двумя пальцами аккуратно повернул к себе Маринино лицо, вгляделся в ее глаза серьезно, даже пытливо, и не столько спросил, сколько сказал утвердительно:

— Но ведь остается целый процент на то, что Аришка моя дочь! Ты ведь уверена лишь на девяносто девять процентов, что ее отец тот, другой. И целый процент — что она моя дочь! И тогда она имеет на меня не меньшее право, чем еще не родившийся ребенок. Чем Аришка хуже, чем ребенок Натальи?

— Она не хуже, — устало ответила Марина. — Она ничуть не хуже, она, напротив, самый замечательный ребенок в мире. Но она от Наташиного весьма существенно отличается: аж девяносто девятью процентами. Все, Антоша, я устала, давай закончим беспредметный спор.

— Беспредметный?!! — удивленно воскликнул Антон.

— Да, беспредметный, — убежденно ответила Марина. — Абсолютно беспредметный. Потому что нельзя обсуждать то, что обсуждению не подлежит. Нельзя забирать мужа у беременной жены, как нельзя забирать отца у еще не рожденного сына, и нет ни малейшей необходимости объяснять почему. Потому что 'нельзя', и точка! А поэтому, повторяю, я отвечаю 'Нет'! Все, Антоша, прощай. Желаю счастья.

И, словно подводя черту под их разговором, к ним подлетела счастливая Аришка, аккуратно держа за деревянную палочку эскимо в шоколаде.

Но не хотели какие-то высшие силы помочь Марине смириться с неласковою судьбою, устроили вдруг бунт на корабле. Ведь как иначе объяснить, что, не успела еще Марина привыкнуть к жизни в родном доме, не прошло и двух недель после разрыва с Каламухиным, как раздался в телефонной трубке до боли знакомый голос:

— Ну и добрый вечер!

Маринино сердце заколотилось часто-часто, а потом вдруг замерло. Пальцы свело судорогой, и казалось, телефонная трубка теперь навсегда останется в ее руке. Язык не повиновался.

— Алло! Ну же добрый вечер! — возмутилась трубка.

Голос был требователен, нагл и даже чуточку возмущен. О да, он всегда так говорил, он всегда здоровался именно так, уверенный в том, что его звонку непременно обрадуются. Больше того, в его голосе всегда сквозила легкая снисходительность, словно одним только фактом звонка он делал ей немыслимую услугу. Но от этого наглого, даже несколько хамского голоса почему-то так сладко заныло где-то 'под ложечкой'…

Марине хотелось кричать от восторга, обнародовать несусветную свою радость перед всем миром. Душа пела: ах, как же вовремя я ушла от Каламухина! Ведь, останься она с ним, смирись в очередной раз и с его маразматической мамашей, и с самим Витольдом, она бы пропустила этот наисчастливейший миг в ее жизни. Он вспомнил ее, он позвонил!

Однако разум тут же остудил ее восторг. Позвонил. И что? Можно подумать, он изменился за прошедшие шесть лет. Нет, такие, как Андрюша, не меняются, никогда не меняются. Иначе Потураев не был бы Потураевым. Тогда к чему эта радость? Разве для нее есть повод? Ни малейшего. Он просто в очередной раз решил удостовериться в том, что Марина у него в кармане, что никогда никуда от него не денется, что всегда, до последнего вздоха готова будет в любое мгновение мчаться к нему по первому же зову, по едва уловимому движению его пальца. А потом… А потом все будет как всегда — минутная радость и многолетняя боль. Вечная боль…

Нет, хватит! Хватит! Она теперь не одна, она больше не имеет права так бездумно бросаться в его объятия. Нет, нет, нет!!!

— Алло, — не унималась трубка. — Я не понял, со мной будут говорить или никого нет дома?!

— Возможен еще один вариант, — ожила наконец Марина. — Дома кто-то есть, но с вами упорно не желают говорить.

Ответила максимально сухо, даже холодно, а сама боялась, как бы он ни услышал, как сильно-сильно бьется ее сердце. Даже воочию представила себе, как километры телефонных проводов колышутся в унисон ее сердцу, словно дышат 'уу-у, уу-у, уу-у'…

— Ладно, перестань, — отозвался собеседник, и Марина представила, как он скривился в эту минуту. — Позвонил же, как и обещал.

— И правда, — саркастически произнесла Марина. — Ведь позвонил же! Подумаешь, через каких-то шесть лет, но ведь все-таки позвонил!

— Ой, ну ладно, чего ты придираешься! Ну занят был, ты же знаешь, я человек занятой.

— Вот и иди занимайся делами, — сухо парировала Марина. — А у меня свои дела имеются, свои планы. И для тебя в них место не предусмотрено. Всего хорошего.

Трубка легла на рычаг телефона, а Марина никак не могла успокоиться. Привалилась к стене, сердце стучало так, что казалось, грудь не удержит его внутри и оно вот-вот пойдет на взлет. Ноги почему-то дрожали от слабости, а к глазам немедленно подобрались предательские слезы.

Что она наделала?! Всего-навсего — собственноручно отказалась от счастья. И пусть это был бы всего лишь еще один миг, краткое мгновение в бесконечности жизни, но это было бы еще одно мгновение выпавшего на ее долю счастья. А она сама от него отказалась!

Телефон вновь запиликал. Марина пыталась игнорировать его назойливую мелодию, не уверенная в том, что ей хватит сил доиграть роль холодной недоступной женщины до конца. А телефон все звонил и звонил…

— Маринка, ты где? Возьми же наконец трубку, ты же знаешь, мне тяжело вставать, — донесся недовольный материн голос из спальни.

Ну вот и решилась Маринкина судьба. Даже если бы она и не хотела, а трубку ей взять придется хотя бы ради того, чтобы не беспокоить маму. Значит… От надежды сердце забилось еще чаще. Подождав еще несколько невыносимо долгих секунд, Марина все-таки сняла трубку.

— Ты же знаешь, как я ненавижу, когда ты бросаешь трубку! Что за нахальство? Ты где воспитывалась?!

— Что надо? — Марина не хотела грубить, все ее естество в эту минуту хотело петь и шептать в трубку 'Андрюшенька', но то ли разум опять вмешался, то ли противоречивость характера, настрадавшегося от мужчин, но голос ее прозвучал нарочито грубо. — Если бросила трубку, значит, не имею ни малейшего желания с тобой говорить. И нечего трезвонить. Гуляй, Вася.

И трубка вновь легла на свое место. Но проклятый телефон звонил снова и снова, терзая тишину и Маринкино сердце. Хотелось треснуть его об пол, но рядом вопросительно заглядывали серые глазки-озерца. И от них, от этих сдержанно-любопытных глаз, хотелось спрятаться, убежать, только бы они, эти глазоньки, ничего не спросили, не задали тот самый страшный вопрос, которого Марина ждала ежедневно на протяжении пяти лет.

Когда телефон пропиликал уже раз семь, когда мать в очередной раз пригрозила подняться с постели, Аришка таки не выдержала:

— Мам, а почему ты трубку не берешь? Там что, плохой дядя?

Господи, ну почему она такая разумная? Кто ей говорил про плохого дядю? Может, Ираида Селиверстовна успела наговорить ребенку гадостей? А может, Тореадорович постарался, пока Марина в очередной раз готовила ужин? Почему Аришка смотрит на нее, словно просвечивая душу рентгеновскими лучами?! О нет, Марина может выдержать все, что угодно, только не этот взгляд, требующий немедленного ответа!

— Алло! Что тебе еще непонятно? Каким языком тебе еще сказать, что твоим звонкам здесь не рады?! Что еще ты хочешь от меня услышать?! — На сей раз Марина не притворялась, она действительно ненавидела Потураева в эту минуту, ведь своими звонками он разбередил не только ее душу, но и — самое страшное — Аришкину. А Аришку Марина никогда и никому не даст в обиду. Никому, даже родному отцу.

Его голос, поначалу требовательный и нахальный, вдруг изменился, превратившись в просительно-ожидающий:

— Мариша, я все понимаю — я дрянь, я мерзавец, я последняя сволочь, раз тебе так хочется. Но мне нужна твоя помощь. Очень нужна.

Марина опешила. Что это с ним? Он никогда не позволял себе такой тон с кем бы то ни было. Больше того, он никогда и никому не позволял говорить с собой так, как сейчас говорила с ним Марина. И вместо того чтобы отчитать ее за пренебрежение, с каким она посмела отвечать ему, он просит ее о помощи? О, как все непостоянно в этом мире, если уж он, наглый и самоуверенный до противного, вдруг просит о чем-то ее, простую смертную, недостойную его драгоценного внимания!

Всю ее кратковременную ненависть как волной смыло. Душа кричала: 'Андрюшка, милый, родной, что с тобой? Что случилось?!' — но разум не оставлял ни на минуту, взяв ее голос под жесточайший контроль, а потому Марина вновь ответила сухо и враждебно:

— Твои проблемы. Все эти годы тебя совершенно не волновало, нужна ли мне твоя помощь. Возвращайся туда, где пропадал шесть лет. Здесь тебе больше ничего не светит. Прощай, дружок.

— Марина, подожди, не клади трубку. Мне действительно нужна твоя помощь. Со мной случилось несчастье…