Прочитайте онлайн На восходе луны | Глава 10

Читать книгу На восходе луны
4918+542
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 10

Марина слушала Антона, но вдруг почему-то перестала его слышать. Мешало стойкое ощущение пронзительно-внимательного взгляда. Она пыталась отвлечься от назойливого чувства, пыталась сбросить его с себя, как шаль жаркой душной ночью. Однако ощущение не проходило, казалось, оно только усиливается каждое мгновение. Марина не выдержала и оглянулась.

…Забыть его было нелегко. Впрочем, на это Марина и не надеялась. Она знала, что, несмотря на все свои усилия, никогда не сможет его забыть. Свою первую любовь. Нет, неправильно. Свою единственную любовь. Да, именно так. Свою единственную любовь, Андрюшу Потураева.

Марина еще тогда, млея под теплыми и упругими струями воды и под ласковыми Андрюшиными руками, поняла — пропала. Пропала навсегда. При этом прекрасно осознавала, что любовь ее будет безответной. Знала, чувствовала. Маленькая неопытная девчонка, лишь десять минут как ставшая женщиной, глупая и наивная. Но уже тогда знала, уже тогда чувствовала.

Она сразу поняла его кобелиную сущность. Казалось бы — откуда ей, практически еще ребенку, знать и понимать, что движет мужчинами? А она и не разбиралась в мужчинах! Она разобралась в нем, в Андрее. И только в нем.

А может, все совсем не так? Ничего она не знала, ничего не чувствовала? Просто потом сама себе придумала для облегчения страданий: 'Я с самого начала знала, что так будет'. Может, и так. Да только легче ли от этого была ее боль?

Кляла себя каждую минуту за уступчивость, за то, что пошла таки у него на поводу, так быстро сдалась. За то, что практически с первого дня любила по-щенячьи преданно, заглядывая в глаза и умоляя о взаимности. За то, что каждый день, при каждой встрече твердила ему о своей любви: 'Андрюшечка, миленький мой! Я так тебя люблю!' Зачем? Зачем?!! Глупая, господи, ну почему же она такая глупая?!

Боль не проходила. И не становилась легче. Больно было просыпаться по утрам с мыслью о том, что вот он пришел, еще один день без Андрюши. Зачем? Зачем ей просыпаться, если снова придется засыпать с чувством ненужности ему, преданной и покинутой. Зачем? И кого волнует, что, по большому счету, Андрей ее вроде и не бросил, и уж тем более не предавал: ведь не было никакого выяснения отношений, не было страшных слов. Если только не считать страшными нейтральные, казалось бы, слова 'Я спать хочу'. Это Лариске Марина могла лгать, что они просто расстались. Сама-то она прекрасно знала — Андрей ее бросил.

Было больно, однако Марина не позволила себе рассупониваться. Выпускной класс, впереди куча экзаменов, впереди поступление на желанный, но такой неприступный журфак. И как хорошо, что практически каждый вечер ей приходилось посещать подготовительные курсы! Ведь, сидя дома, в непосредственной близости от телефона, она просто сошла бы с ума от ожидания звонка, прекрасно зная, что Андрей больше никогда не позвонит. И какое это страшное слово — 'никогда'!

Но жизнь шла своим чередом, невзирая на почти смертельную душевную рану. Дни то тянулись резиной, то летели безоглядно. Но даже в самый загруженный день Марина не могла забыть о вероломном предательстве. Как бы много дел ни ожидало ее впереди, а каждое утро вместе с пробуждением приходила боль: Андрей ее предал, он бросил ее. И кого волнует, что она заранее знала, что так и произойдет? Разве от этого могло стать легче?

Школу она закончила с золотой медалью — сказалась душевная травма. Дабы не сойти с ума от любовных переживаний, Марина с головой окунулась в учебу. Она и раньше училась неплохо, но от природы была большой лентяйкой. Теперь же все силы, каждую свободную минуточку посвятила цели: непременно поступить на журфак. Причем не на контрактной основе, а сугубо на государственный заказ, потому как платить огромные деньги за учебу ее родители были не в состоянии. Однако одной золотой медали было маловато для того, чтобы поступить на бесплатное обучение престижного факультета. Имелась у Марины еще и запасная фишка: подборка публикаций под ее фамилией в 'Вечерних вестях'. Газета не бог весть какая престижная, но тем не менее и не самая последняя в городе. И вот в совокупности: золотая медаль, не слишком пока еще внушительная пачка публикаций и подготовительные курсы сделали свое дело — Марина стала студенткой журфака, воплотила взлелеянную свою мечту в жизнь. У нее все получилось!

Лариска тоже поступила туда, куда и планировала — на более приземленный, зато всегда востребованный экономический факультет. Впрочем, туда ей и дорога: она ведь и лицей экономический заканчивала, а у того лицея с университетом имелась договоренность о взаимовыгодном сотрудничестве. Впрочем, Лариска особо не расслаблялась по поводу подобных договоренностей, тоже ерундой в одиннадцатом классе не занималась. Правда, на золотую медаль не претендовала, да и подготовительными занятиями обременена не была, так что и на личную жизнь времени хватало.

В отличие от Марины Ларочка довольно быстро утешилась, напрочь позабыв о существовании Вовчика Клименторовича уже через пару недель после расставания. Хотя причины краха отношений так и не поняла — почему вдруг, ни с того ни с сего, как говорится, буквально с бухты-барахты, вдруг р-раз — и нету. Был Вовчик, да сплыл. Долго выпытывала у Маринки, может, та догадывается. Да так ничего и не добилась. А Маринка-то, конечно, догадывалась. Раз Андрюша ее бросил, он, видимо, и другу присоветовал сделать то же самое с Лариской: мол, чтобы через него Марина не могла предъявить ему претензии. Дурачок, ей-Богу! Да неужели Марина стала бы себя так унижать? Она и без того достаточно унизилась, признавшись ему в любви, за что, была уверена, в итоге и пострадала. Вот скрывала бы от него свою любовь, демонстрировала бы всячески равнодушие, даже и пойдя у Андрея на поводу — мол, я с тобой время провожу сугубо из тех же побуждений, что и ты со мной: сугубо ради получения физического удовольствия, но ни каплей больше. Глядишь, и по сей день Андрюшечка был бы рядом. Господи, почему же она такая глупая?!

За отца Лариска переживала напрасно: скушал дядя Вася как миленький сказочку про чрезвычайную дочкину занятость в связи с началом учебного года. А вскорости и вообще забыл о знакомстве с Вовчиком: подвернулась дяде Васе оказия повидать Остров Свободы, и с тех самых пор знойные кубинки прочно и, кажется, навсегда завоевали его мысли. О, он, конечно, и раньше любил слушателей, теперь же, после возвращения с Кубы, дядю Васю вообще невозможно было угомонить.

— Понимаешь, на, Марин, — закатывая глаза, делился он воспоминаниями. — Они там все, как одна, по пляжу, нах, топлес гуляют! Ты представляешь, на? С голыми, на, грудками то есть! Во, на, красота где! Куда моей Розочке! Тоненькие, нах, смугленькие, сисечками трясут, на, в такт шагам — эть, два, эть, два, нах! А вместо трусиков, представляешь, на, тонюсенькие, на, веревочки, вся попка голенькая! Во, на! Только крошечный, нах, треугольничек впереди прикрывает бесстыдство, на! Ох, Марин, на, я там оторвался! Ох, на, жаркие девчонки! Вот, нах, деньжат подсоберу — и опять рвану, на. А Розочка моя, нах, Ильдаровна думает, что я, на, к тетке в Красноярск ездил! Во, на!

Дядя Вася снова масляно закатывал глаза, а Марину аж передергивало — нет, это уже чересчур! Ну должен же он понимать, что нельзя делиться такими вещами с подружкой дочери. Как и сыпать без конца этими 'на' да 'нах', пусть нет до конца высказанными, но все равно матами. Интересно, а Лариске он это рассказывал, про кубиночек своих? Впрочем, этого Марина так и не узнала — не хотела поднимать столь деликатную тему в разговоре с Ларочкой. Да ну их, Бутаковых! Пусть сами разбираются: кто, когда, с кем и при каких обстоятельствах. Тетю Розочку вот только жалко — лежит себе, бедная, на диване, как обычно, с обмотанной полотенцем головой и страдает от мигрени. А муж в это время кубинских девочек разглядывает. Что-то Маринке подсказывало, что все дяди-Васины россказни о жарких кубинских бабочках — всего лишь россказни. Нет, видеть-то он их наверняка видел, а вот насчет оторваться… Еще почти детским, несформировавшимся умом догадалась: кто много говорит, обычно мало делает.

Вскоре после поступления в университет Марине стало чуточку легче. Бурные студенческие будни не позволяли с утра до вечера думать о предательстве, ощущать себя несчастной. Боль не прошла, но как будто бы притупилась, притаилась за занавесками ближайшей памяти, в любую минуту готовая змеей выползти из укрытия: вот она я, рядышком, и не надейся, глупая, что я куда-нибудь вдруг денусь, трепещи! И тем не менее многочисленные свежие лица, замелькавшие вокруг Маринки, вечеринки, внезапные студенческие сабантуйчики по поводу и без сделали свое дело — Марина ожила, даже похорошела, и улыбка ее уже не выглядела натянутой и вымученной. Даже стала ловить на себе заинтересованные взгляды парней. Взаимностью никому, правда, ответить не могла, но, чего уж скрывать, нравиться было очень приятно.

И так ей иногда хотелось встретить Андрюшечку! Мечталось, что увидит он ее, такую веселую, счастливую, и смертельно удивится: как же так? Маринка, глупая девчонка, не только еще дышит, не только живет, но и живет-то даже весьма неплохо, еще и веселиться может. И так дерзко хотелось взглянуть в его глаза: 'А ты что себе думал, что в петлю без тебя полезу?! Думал, ты на свете единственный и неповторимый? Ошибся, мальчик! Ох, как ошибся!' Хотелось встретить предателя, и все-таки боязно было: а ну как не сможет убедительно разыграть отсутствие любви? А ну как выдаст истинные свои чувства щемящим взглядом? Нет, не надо. Лучше не надо. Пусть все остается как есть.

В самое сердце раненная предательством, Марина еще долго не решалась отозваться на чьи-нибудь настойчивые ухаживания. Только в самом начале третьего курса позволила себе наконец оттаять. Не привычно-равнодушно, а вполне заинтересованно ответила давно уже добивавшемуся ее благосклонности Антону.

Тот был старше ее всего лишь на год и учился в том же университете, но на юридическом факультете. Он уже давно поглядывал в ее сторону и даже неоднократно приглашал на свидания, да Марина, памятуя о боли, которую причиняет сердечная привязанность, всем своим существом отказывалась от каких бы то ни было, кроме дружеских, отношений. Однако Антон оказался настойчив более остальных потенциальных ухажеров. Встретив Марину в первый же учебный день третьего курса, вновь начал осаду бастиона. И Маринка, то ли расслабившаяся от встречи с однокурсниками после долгого перерыва, то ли просто из-за хорошего настроения, а может, таки разглядела, что парень-то вполне приятный, симпатичный, да еще и загоревший, возмужавший после каникул, — так или иначе, но на свидание согласилась.

Антон, видимо, принадлежал к семье отнюдь не бедной. Мало того что одевался с шиком, так еще и в университет ездил не на чем попало, а на почти новеньком 'Опеле'. Ну и, естественно, ухаживал за Мариной никак не на стипендию. В первое же свидание он повел ее в ресторан 'Славянский', видимо решив поразить воображение девушки своими возможностями. Нельзя сказать, что Марина на это купилась, но тем не менее 'аттракцион неслыханной щедрости' произвел на нее должное впечатление. Справедливости ради следует заметить, что в 'Славянском' они ужинали лишь однажды, потом Антон стал водить ее в куда более скромное заведение — в 'Колкин дуб', естественно, объясняя выбор не экономией средств, а сугубо уютностью заведения — мол, разве в огромном помпезном 'Славянском' можно чувствовать себя словно бы наедине? А тут…

Да Марина-то и не возражала, ее вполне устраивал и 'Колкин дуб'. Она вообще не была разбалованной — не дочка Рокфеллера, чего уж там. Даже в 'Колкином дубе' чувствовала себя не совсем в своей тарелке. Впрочем, неуверенность ее исчезла буквально через несколько посещений ресторана, и тем не менее светской львицей Марина себя никак не ощущала.

Отношения с Антоном складывались ровно и спокойно. Памятуя о боли, причиненной Андреем, Марина старалась держать себя с ним недоступной и в меру холодной. Недоступность, конечно, была весьма приблизительной, скорее, даже условной — о какой недоступности в наше время можно говорить? Но тем не менее Антон не мог похвастать тем, что уломал крошку с первого свидания — о нет, ему таки как раз пришлось приложить для этого немало усилий. Но даже после того, как его притязания были удовлетворены, он не мог с полной уверенностью говорить о Марининой безоговорочной капитуляции.

Наученная горьким опытом, она и после того, как их с Антоном отношения стали достаточно близки, продолжала вести себя с ним не как любовница, а скорее как подруга. На ласки отвечала охотно, но после интимной близости к ней тут же возвращалось некоторое равнодушие, словно бы ей абсолютно ничего не нужно от партнера — ни близости физической, ни близости душевной, ни финансового покровительства, которое неоднократно Антон пытался ей навязать. Тот злился, ежедневно мучимый сомнениями: нужен ли он Маринке вообще, или она видит в нем сугубо партнера по постели? И уже забыл, что изначально-то именно постель являлась его целью.

Они близки были уже два с половиной месяца, почти три. Встречались не каждый день, но довольно часто. Да и то сказать: свидания их одним днем не ограничивались. Антон имел свою скромную квартирку далеко не в самом центральном районе города, куда они и отправлялись обычно после ужина в 'Колкином дубе'. И, естественно, Марина оставалась у него до утра — сколько можно корчить из себя ребенка? Строгие родители после достижения Маринкой восемнадцати лет стали относиться к дочери куда как лояльнее.

Казалось бы, за три месяца люди должны стать друг другу более близки, чем в первую неделю знакомства. Однако в отношениях Марины и Антона время, казалось, застыло на месте. И если вечером в постель ложилась пылкая любовница, то утром раз за разом Антон обнаруживал рядом с собою равнодушную приятельницу, и не более того. Его это злило, раздражало до бешенства. И в то же время жутко заводило.

А Марине и в самом деле было все равно. Умом она понимала, что пора если и не устраивать личную жизнь — ей-то всего-навсего двадцать лет, куда спешить? — но забыть о личной драме просто необходимо. Андрей ушел из ее жизни давно и навсегда, и просто неразумно страдать из-за него всю жизнь. Он не оценил ее любви — так что ж, с утра до вечера оплакивать свою горькую судьбинушку? Нет уж, не дождется! Пусть ему же будет хуже.

Да и, видимо, не нужна она никому, любовь-то. И без нее людям прекрасно живется. Вот взять Антона. Разве он ее любит? Ничуть не бывало. Так же, как и Марина его. И что, разве им от этого хуже? Напротив — никто ни от кого ничего не ждет, каждый от их связи сполна получает желаемое. И ему хорошо, и Марина не внакладе. Нельзя сказать, что ей доставляют слишком большую радость интимные отношения с Антоном. Ну и замечательно — не больно будет расставаться. Зато теперь она не чувствует себя одинокой, не ловит на себе сочувствующие взгляды родителей и сокурсниц, не говоря уж о Ларискиных назойливых нравоучениях. Разве этого мало?

…Почувствовав на себе пристальный взгляд, Марина не выдержала и оглянулась.

Она не сразу обнаружила источник этого неприятного ощущения и, лишь сосредоточившись, обведя внимательным взглядом сектор зала, попадающий в ее поле зрения, нашла хозяина сверлящих глаз. Узнала.

Андрей изменился. Несильно, но все же. Скорее даже не изменился — повзрослел. Маринкино сердечко дернулось и как будто остановилось: вот она, долгожданная встреча. Она ведь так давно о ней мечтала! И в то же время боялась. Вот теперь на практике и выяснит, напрасно боялась или нет. Сможет ли она убедительно продемонстрировать свое выздоровление?

Она задержала на нем взгляд лишь на короткое мгновение. Узнав, постаралась сразу отвернуться, испугавшись, как бы глаза не выдали ее тайну. Но чувствовала — мгновение оказалось не слишком коротким, он наверняка догадался, что она узнала его. И не просто узнала. Господи, хоть бы он не понял, хоть бы не услышал, как вновь предательски громко забилось Маринкино сердечко! Он ничего не должен понять, ничего!

Антон продолжал методично отрезать от целого куска телятины под соусом 'Портофле' по маленькому кусочку и отправлять их в рот. По советам докторов, тщательно пережевывал пищу, периодически переводя взгляд от тарелки на спутницу. И, кажется, совершенно не заметил, как она вдруг напряглась и побледнела. Марина сейчас не смогла бы удержать в руке вилку, а потому не могла есть, протянула дрожащую руку к фужеру вина — сидеть просто так тоже не было никаких сил. Лучше она будет держать фужер в руке, периодически отпивая вино по глоточку. Да, так будет лучше. Так он ничего не заметит. Так она сможет казаться более правдоподобной в своем мнимом равнодушии…