Прочитайте онлайн Мы с Костиком | я и Ромка

Читать книгу Мы с Костиком
4812+1686
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

я и Ромка

И зачем только меня перевели в эту школу! Немецкая называется, а хуже самой обыкновенной. Целый месяц одно «haben» проходят, а мне теперь всю жизнь в новеньких ходи. Но это ещё что! Я теперь любому новенькому могу позавидовать.

Я не выскочка. Просто мне захотелось одну книжку с готическим алфавитом прочитать. Интересная книжка, про пиратов. А Вера Павловна сказала, что готический мы будем проходить только через три года. Тогда я просто спросил, что же тогда мы будем делать все эти три года. А Вера Павловна сказала, что раз я такой умный, то пусть выйду к доске и прочитаю ей один рассказ. Я вышел и прочитал ей про слоновое кладбище. Тогда Вера Павловна велела мне писать на доске под диктовку. Я писал, а она вдруг сказала, что у меня некрасивый почерк. При чём тут почерк? Что я, первоклассник, что ли? А Вера Павловна совсем рассердилась и сказала, что раз я такой умный, мне не мешает быть поскромнее и не лезть вперёд, а помочь сначала своим отстающим товарищам и подтянуть их до своего уровня.

И она прикрепила ко мне Ромку Сандаля.

А этот Ромка, этот Сандаль, был как раз с нашего двора. Он у нас на дворе чуть ли не самый заметный. Есть, конечно, и позаметнее его, например Жёлудь. Но тот и старше намного. А среди нас самый заметный, пожалуй, как раз этот Сандаль. Есть ещё Петька Безручко, и Терапевт, и Самсон — все они заметные по-своему. Если подумать, то почти все у нас на дворе заметные… Все, кроме меня. Некоторые девчонки и то позаметнее. Один я не в счёт. Может быть, потому, что я недавно на дворе появился. А ребята давно вместе, многие ещё в один детсад вместе ходили. Ромка, положим, не ходил, но его и так все давно заметили. Такой уж это человек, его кто угодно сразу заметит…

Лунатик из пятой квартиры, у которого жена утонула, и он с горя лунатиком стал, и тот Ромку заметил. Да так заметил, что чуть было его не усыновил. Он ему даже самокат купил, хороший самокат, с тормозом. Только потом про это Ромкина мать разузнала, и они с лунатиком здорово поругались, потому что лунатик думал, что Ромка беспризорный сирота, а мать Ромкина думала, что лунатик тёмная личность и хочет Ромку испортить.

А сам Ромка и совсем ничего не думал, он вообще думать не умеет. Когда Вера Павловна просит его подумать, он только разглядывает потолок и кривится, будто от зубной боли.

По арифметике он ещё ничего себе, но зато уж когда он пишет, с ним рядом даже сидеть опасно. Перья у него скрипят и ломаются, из тетради то и дело вылетают листы, сам он весь в чернилах, при этом ещё плюётся, ругается и толкается. До меня к нему Терапевта прикрепляли, так Ромка его даже пером проткнул…

И вот, когда Ромку мне прикрепили, он сначала очень удивился и обиделся, но потом разозлился и возненавидел меня лютой ненавистью. И чем больше я старался его подтянуть, тем сильнее он меня ненавидел.

Я делал за него домашние задания, бегал за пирожками, таскал его мешок с тапочками, даже, пока он гонялся по дворам, сидел с его младшей сестрёнкой. Но ничего не помогало — он только больше меня ненавидел.

Онлайн библиотека litra.info

Он выдумывал мне всякие прозвища, съедал мои завтраки, пачкал тетрадки. Сделает какую-нибудь гадость — и рад: «А теперь иди жалуйся! Что же ты не идёшь?»

А кому мне было жаловаться? Все думали, что у нас с ним настоящая дружба. Нашу дружбу даже в пример приводили. А думали они так потому, что Ромка за меня заступался. Почему-то он никому другому не позволял меня дразнить: сам дразнил, а другим не позволял. Подерётся с кем-нибудь за меня, а потом ругается, что я навязался на его шею. Это я-то навязался! Будто это меня к нему прикрепили, а не его ко мне. По правде говоря, я и сам уже не понимал, кого из нас к кому прикрепили и что у нас с ним: вражда или дружба.

Однажды я провалился в люк. А когда меня оттуда вытащили и вокруг собралась почти вся наша школа, и все были такие важные и серьёзные, вдруг, откуда ни возьмись, появляется Ромка. Он расталкивает толпу, ругается и, размахивая у меня перед носом кулаками, кричит, что я назло ему полез в этот люк, что меня ни минуты нельзя оставлять без присмотра… И он на глазах у всех даёт мне такую оплеуху, что я чуть было не лечу обратно в люк. Потом он тащит меня к себе домой и сдаёт своей матери, чтобы она привела меня в порядок. И всё это с таким видом, будто я его личная собственность, и он лично меня спас, и если бы не он…

Но это ещё что!

И вот стоим мы однажды в очереди в раздевалку, стоим и от нечего делать номерки жуём. У Терапевта даже зуб сломался. А Ромка сказал, что это потому, что зубы у Терапевта белые, а белые зубы, всем известно, никуда не годятся. Некоторые ещё спорить начали, а Ромка вдруг взял и на глазах у всех откусил от своего номерка целый кусок, откусил и проглотил для пущей важности. Проглотил и меня подзывает. Думал, кусать придётся, а он в окно показывает.

— Смотри, — говорит. — Вон твой батька у забора ходит.

Посмотрел я, а Костик и правда ходит. Обязательно ему под школьными окнами торчать надо, другого места не нашёл.

Но Ромка не засмеялся.

— Он у тебя, кажется, композитор? — спросил он.

— Композитор, — говорю.

— Песни, значит, сочиняет?

— Нет, — говорю. — Не песни.

— Значит, просто музыку, без слов?

— Да, — говорю. — Просто.

— Жаль, — говорит. — Со словами интереснее. Ну да ладно, сойдёт.

Я тогда ещё ничего не понял.

А потом они с Костиком вместе в лифте застряли. Лифт у нас такой. Если в нём застрять, то полдня просидеть можно. Обычно, если кто застрянет, то на лестнице сразу же суета поднимается, беготня, крики, звонки… Но про них даже не знал никто, так тихо они там сидели. Дверь для воздуха открыли и сидели… А мама с работы возвращалась и вдруг под потолком увидела ноги Костика.

Долго их тогда спасали, но, по-моему, они не очень-то и спешили. Сидели там на скамейке и разговаривали.

Вот с тех пор всё и началось. Началась эта история с Ромкиной музыкой.

Мы стали ходить втроём. Ромка присмирел. Вежливый такой стал, положительный. По дворам уже больше не носился, а всё чаще приходил к нам домой. Придёт, сядет где-нибудь в сторонке и сидит. Чинный, и руки на коленях. Если кому-то что-то понадобится, сразу вскакивает и приносит. А потом опять сидит, смотрит перед собой в одну точку и будто к чему-то прислушивается. Маме он очень нравился. А Максимовна так и совсем растаяла. Он ей ведро выносил и за хлебом бегал.

Только мне было не по себе: я ведь знал, что он совсем не такой. Да и вообще, зачем он к нам ходит, и что ему от нас надо? Ко мне зачем-то подлизывается. А если человек подлизывается, ему обязательно что-то надо. Не станет человек ни с того ни с сего подлизываться. Особенно Ромка.

Однажды мне даже показалось, что он хочет что-то стащить. Просто я вошёл в комнату, а он как-то странно шарахнулся, покраснел и спрятал руки в карманы. И мне показалось, что он собирался стащить раковину, которая стояла у нас на рояле. Я даже хотел подарить её Ромке, но он отказался.

Постепенно он осмелел, стал сходить со своего стула. И тогда только стало понятно, в чём дело. То есть в чём дело ещё не стало понятно, но то, что Ромку интересует наш рояль, это заметили все. Да он уже и не скрывал этого.

Он теперь не отходил от рояля. Он осматривал его со всех сторон, даже снизу, трогал, а как-то раз я видел, как он вытирал рояль своим носовым платком…

Ноты ему показались легче букв.

— Мальчик тянется к музыке, — говорила мама и с сожалением смотрела на меня. Вот, мол, у тебя все возможности, а ты не тянешься.

Но всё это была ерунда. Ни к какой музыке Ромка не тянулся. Если человек тянется к музыке, он любит её слушать. Ромка не любил. Стоило кому-нибудь сесть за рояль, как с Ромкой начинало твориться что-то странное. Он вытягивался на своём стуле, как собака, когда она делает стойку, и тут же начинал беспокойно ёрзать, скрипеть и сопеть. А на лице у него было то самое выражение, которое появлялось каждый раз, когда кто-нибудь брал покататься его знаменитый самокат.

Нет, он не любил музыки, он любил рояль и боялся, когда его трогают. Особенно если игралось что-нибудь бурное. Тут на него без смеха нельзя было смотреть, так он волновался.

Однажды за чаем я поделился своими наблюдениями. Все посмеялись. И только Костик вдруг одёрнул меня. Он сказал, что я слишком много на себя беру, а он проверял Ромкин слух, и Ромка очень даже не без способностей.

«Вот уже и заступается», — подумал я и вспомнил их вечные разговоры.

— Разговаривать нужно только о главном, — заявляет Ромка.

А Костик сразу же выглядывает из-за газеты.

— А что такое главное? — спрашивает он.

— Главное — быть мужчиной, — говорит Ромка.

— А что такое быть мужчиной? — спрашивает Костик.

— Мужчина должен быть сильным, смелым и справедливым, — отвечает Ромка.

— И любить бокс, — смеётся Костик.

Ромка краснеет.

— Мужчина должен любить бокс, — твёрдо произносит он.

Или вот ещё.

— Хорошо иметь мотоцикл, — говорит Ромка.

— Я мотоциклов не люблю, — возражает Костик. — Я лес люблю, а по лесу на мотоцикле не проедешь.

— На мотоцикле где угодно проехать можно, — говорит Ромка.

А Костик смеётся.

— Да не хочу я где угодно! Я вообще ездить не люблю. На мотоцикле, на самокате, на самолёте, — мне всё равно. Я пешком люблю ходить и в гамаке лежать. Я чай с вареньем люблю пить и в космос летать не желаю!

Или уж совсем ерунда.

— Вместо одного рояля можно купить десять мотоциклов.

— А вместо мотоцикла — корову.

— А вместо коровы — десять самокатов.

— А вместо самоката — коньки.

— А вместо коньков — десять раскидаев.

— А вместо раскидая — воздушный шар.

— Раскидай дороже воздушного шара, — поправляю я.

Но они только отмахиваются и продолжают свою беседу. Костику весело. Только с Ромкой и веселится, а на меня раздражается. «Всё-то ты знаешь… А не скучно тебе таким умным быть? Всезнайка». — И прячется от меня за газетой.

И вдруг тот последний разговор.

— А тяжело быть композитором? — спросил Ромка.

Костик усмехнулся.

— Нет, — говорит. — Ерунда. Я однажды даже в бане музыку написал. Вот на мотоцикле — это да, на мотоцикле уметь надо.

А Ромка и поверил.

— Так, — говорит. — Вы мне музыку, а я вам — бокс.

Костик очень удивился.

— Вы зря не соглашаетесь, — продолжал Ромка. — Бокс, он каждому необходим. Я лично боксёром буду. Но в том-то и дело, что только боксёром быть нельзя, надо ещё какую-нибудь профессию иметь, добавочную. Конечно, главное — бокс, так что другая профессия должна быть полегче…

Вот тут-то мы и захохотали. Первым захохотал Костик, а я уж за ним. Ромка ещё что-то говорил, но я не слышал. И не смешно мне было, а я хохотал. Громко хохотал. Только вдруг подавился и увидал перед собой Костика. Тот уже давно не смеялся, а стоял напротив и разглядывал меня, словно видел впервые.

А Ромка метался из угла в угол.

— Ну, хорошо… Ну, ладно… Ну, погодите…

И вдруг разревелся и выскочил вон из комнаты.

— Зловредный ты стал, — сказал мне Костик. — Мелочный и злой. — И выскочил вслед за Ромкой.

С тех пор Ромка не съедает больше моих завтраков, и не гоняет за пирожками, и не торчит больше возле нашего рояля. Ничего плохого он мне больше не делает, но уж лучше бы он избил меня.

Он просто не замечает меня, и это, оказывается, самое страшное.

Я теперь уже не могу ничего сделать по-человечески. Всё у меня получается шиворот-навыворот, даже походка у меня почему-то изменилась. А когда меня вызывают к доске, я теперь тоже смотрю в потолок и молчу.

Я пытался с Ромкой заговаривать, пробовали нас мирить, но это было самое противное. Подтянут друг к другу и давай уговаривать. Хоть сквозь землю провались, так противно.

И вот уже, будто назло мне, он вдруг стал жутким активистом. Мало ему бокса и футбола, он ещё придумывает каждую неделю какой-нибудь культпоход или мероприятие, и все интересные, и каждый раз записываться надо у Ромки…

Онлайн библиотека litra.info