Прочитайте онлайн Музейный артефакт | Глава 6Отсроченное возмездие

Читать книгу Музейный артефакт
4516+2932
  • Автор:

Глава 6

Отсроченное возмездие

1100 г. Иерусалим

Палестинское королевство крестоносцев

В городе трех религий только один католический собор. Князь Франсуа де Лавуазье Палестинский, удостоенный почетного имени за ратные победы, известен как ревностный католик и посещает каждую воскресную мессу. В такие дни площадь перед собором бывает оцеплена, да и войти в храм сможет не каждый. Крепкие прихожане с рыцарской выправкой дежурят у входа, они расставлены по центральному и боковым приделам, стоят за колоннами, под кафедрой и у алтарной загородки, зорко осматривая каждого члена общины.

Смуглые молодые люди в европейской одежде не привлекают внимания: их все хорошо знают. Бывшие персидские купцы Аззам и Мунзир, они два года назад приняли христианство в Париже. Земляки и бывшие единоверцы с презрением отвернулись от них – изменивших исламу, взявших чуждые имена – Жак и Пьер, и надевших презренную одежду гяуров: камзол, короткие штаны, чулки и грубые башмаки с пряжками и обрубленными носами. Но для христиан они стали истинными католиками, ревностно соблюдающими все католические посты, каждый день посещающими собор и проводящими долгие часы на коленях, углубившись в молитвы. Жак и Пьер соблюдали все каноны и делали собору щедрые пожертвования. Их дом был круглые сутки открыт для любого страждущего. Истинные праведники, они убедили всех окружающих в своей истинной христианской добродетели и стали привычным элементом собора, таким же, как голосистый орган.

Стража не обращает на них внимания. Никто не подозревает, что это ассасины, исполняющие придуманный Фаридом изощренный план отсроченного возмездия. На шпионском языке, который появится через много веков, – агенты глубокого внедрения.

Они пришли загодя – скромные, благочинные, с зачитанными Библиями под мышкой. Жак занял место справа впереди возле пресвитерия, а Пьер – слева, в первой половине центрального придела. Они всех здесь знали, и их знали все, поэтому молодые люди то и дело обменивались добрыми улыбками с соседями, и ничего не значащие вежливые фразы приветствий звучали одна за другой.

Фарид тоже находился неподалеку. Вначале он стоял на площади перед храмом, оценивая охрану, но очень скоро заметил, что на него обратили внимание: два стражника обменялись какими-то фразами, после чего один медленно направился к чужаку. Зевнув, даи с безразличным видом медленно пошел прочь, и страж отстал.

Месса уже начиналась, когда на площадь выехал конный отряд рыцарей в латах и с крестами на белых плащах. Они окружали богатую карету с гербом князя де Лавуазье. Когда карета подкатила к собору, ее тут же обступили пешие стражники. Стоящий в некотором отдалении Фарид отметил, что преодолеть двойное кольцо охраны вряд ли удалось бы даже хорошо подготовленным ассасинам. И арбалетчики едва ли смогли бы поразить цель: карета остановилась прямо у входа и заслоняла прибывших от возможного стрелка. К тому же их прикрывали своими телами стражники. Фарид с трудом рассмотрел, как два человека – один в красном плаще с белым крестом, другой в черном камзоле и широкополой шляпе – прошли ко входу. Но, даже будучи хорошим стрелком, попасть в них стрелой он бы не сумел. Он не смог даже рассмотреть их лиц! Хотя шляпа человека в черном показалась ему знакомой.

И это было неудивительно: рядом с князем де Лавуазье Палестинским шел его давний знакомый граф де Контье!

Находиться с оружием в храме запрещено, поэтому у двери князь снял пояс с длинным мечом и передал телохранителю. Но спрятал под плащ мизерекордию с хищным трехгранным клинком и тяжелой рукоятью, ограниченной двумя круглыми стальными пластинами. Ему приходилось несколько раз ею пользоваться, и вряд ли удар в глазницу, под мышку или в горло под шлем можно было считать милосердным. Но князь никогда не задумывался о милосердии и не отличался этим качеством.

Они вошли, когда служба началась и община пела гимн входа. Князь уверенно прошел к огороженной скамье справа, предназначенной для местной знати. Здесь уже сидел барон фон Ротенберг и казначей Мальяр де Шамбур с супругами. Каменное лицо барона, обрамленное аккуратной узкой бородкой, повернулось навстречу князю Палестинскому, чуть заметным кивком он обозначил приветствие и отвернулся. По своему рангу помощник магистра ордена тамплиеров мог вообще не обращать внимания на опоздавшего, но князь был приближен к самому Готфриду Буйонскому – правителю королевства крестоносцев, который ценил его за умение находить общий язык с сарацинами и хорошие отношения со многими шейхами. Поэтому с ним волей-неволей приходилось считаться. И все же, барон фон Ротенберг держался гораздо сдержаннее, чем баронесса Мари, серо-зеленые глаза которой лучились радостью встречи. В длинном зеленом платье с расшитым лифом и в белом чепчике она была очень хороша собой, гораздо красивее жены казначея, на которой было богатое бордовое платье и бордовый чепчик.

Склонив голову перед дамами, князь де Лавуазье уверенно занял свое место и посадил рядом своего гостя. Им обоим было по сорок с лишним лет, но внешне они разительно отличались друг от друга. Массивный, загорелый, с принятой на Востоке бородой, закрывающей пол-лица, Франсуа Палестинский имел вид бесстрашного воина. Под просторной рубашкой из белого дамасского шелка с круглым воротником, несмотря на жару, скрывалась кольчуга, широкие штаны нависали над голенищами мягких сапожек. Красный плащ он распахнул, но снять не мог, ибо в левую полу завернул свой кинжал. Его спутник – бледный, со сморщенным морщинистым лицом, с тонкими усиками и небольшой бородкой клинышком, никогда не носил оружия и больше походил на писаря из королевской канцелярии.

К вновь пришедшим с приветственными улыбками повернулись множество лиц, тускло белеющих в полумраке собора. Черты тех, кто сидел близко, можно было рассмотреть.

– Вон того юношу зовут Жак, – гулким шепотом произнес Франсуа, наклонившись к своему спутнику. – А раньше звали Аззам. Они с другом приняли католичество и стали примерными христианами. Любой рожденный католиком может у них поучиться! В прилежании соблюдения канонов им нет равных… И они никогда не обращались ко мне с просьбами, как многие другие…

Князь вздохнул и добавил:

– Моя мечта – привлечь в Иерусалим как можно больше арабов-христиан, переделать мечети в церкви… Тогда мы резко изменим соотношение сил на Востоке…

– Святая мечта! – кивнул де Конте. – Может, тебе удастся укротить этого бешеного Саббаха!

– Дни самозванца сочтены, – зловеще кивнул князь. – Скоро я отрублю ему голову, как когда-то отрубил его посланцу!

Тема отрубания голов вызвала у де Котье тошноту, поэтому он деликатно уклонился от ее дальнейшего обсуждения и принялся внимательно слушать псалмы.

Литургия заканчивалась.

– Господь с вами! – торжественно произнес священник-предстоятель отец Жорж.

– И со духом твоим, – разноголосо ответила община, и гулкое эхо отозвалось под высокими сводами собора.

Потом началось дароприношение. Прочитали «Отче наш» и «Агнус деи». Наконец, освятив хлеб и вино, отец Жорж причастился первым и пригласил прихожан вкусить плоть и кровь Христову.

Франсуа Палестинский и его спутник сидели с краю и потому вышли из-за загородки первыми. Стоящие по двое с каждой стороны, стражники в грубой одежде из черного сукна, немедленно сомкнулись вокруг своего господина, оттерев графа в сторону. Ему даже стало немного обидно. Но он тут же подумал, что благодаря такой охране фанатичный безумец Саббах никогда не сможет добраться до князя. Сейчас безжалостный Старец Горы уже не казался ему таким могущественным и всевластным, как несколько дней назад, когда они с шейхом стояли на карнизе над пропастью.

Отец Жорж приготовил облатку хлеба и ложечку с вином и, улыбаясь, ждал, пока приблизится почетный прихожанин. Толпа расступилась, пропуская князя. С ним почтительно здоровались, всячески выражали уважение и расположение, благоговейно дотрагивались до красного плаща или белой рубахи. Одним из тех, кто хотел прикоснуться к его одежде, был тот самый Жак-Аззам, которого только что расхваливал князь. Глаза его неестественно блестели. Молодой человек улыбался, с восторгом разглядывая Франсуа Палестинского, и тянул к нему руку. И рыцарь улыбнулся в ответ, но в другой руке «прилежного католика» вдруг оказался широкий иранский кинжал, который стремительно несся к груди князя. Никто ничего не успел понять, как острие достигло своей цели. Блестящая сталь распорола белый шелк, но не вонзилась в княжеское тело, а бессильно ударилась о закаленные кольца кольчуги. Раздался лязг, и вооруженную руку отбросило назад. Толпа прихожан с воплями ужаса шарахнулась в стороны.

– Да здравствует ибн Саббах! – выкрикнул Жак-Аззам. Лицо его исказилось, и он нанес второй удар, на этот раз метя в плечо. Но клинок вновь наткнулся на кольчугу, и оружие вылетело из вспотевших пальцев ассасина. Пришедшие в себя охранники тоже выхватили из-под одежды кинжалы и набросились на убийцу. Брызнула кровь.

– Слава ибн Саббаху… – сдавленно произнес терзаемый покрасневшими клинками Аззам. Глаза его подкатились, лицо стало мертвенно бледным, и он замертво рухнул на соборные плиты. Но стальные острия продолжали клевать его тело, как грифы крепости Аламут, расклевывающие сброшенных в пропасть мертвецов.

– Измена! – зарычал де Лавуазье, взмахнув мизерикордией.

– Уходим, господин! – старший охранник обхватил Франсуа Палестинского руками, закрывая своим телом. И полной неожиданностью стал еще один широкий кинжал, мелькнувший в воздухе над его плечом и полоснувший князя по лицу.

– Слава ибн Саббаху! – крикнул Пьер-Мунзим, пытаясь повторить удар.

Но мизерекордия уже вонзилась ему в глаз с такой силой, что круглая гарда раздробила надбровье и глубоко отпечаталась на скуле, а трехгранный клинок прошел сквозь мозг, пробил затылочную кость насквозь и высунул окровавленное острие из коротко стриженных волос. Графу де Котье, который стоял сзади и остановившимися от ужаса глазами наблюдал эту сцену, показалось, что из затылка ассасина выскользнул быстрый язык змеи.

Нападающий опрокинулся на спину, рукоять торчала из глазницы, кровь заливала лицо, и ясно было, что с ним покончено, но оплошавшая охрана стремилась реабилитироваться, и стальные грифы тут же принялись расклевывать его еще теплое тело.

Быстро стянувшаяся со всего собора стража вновь окружила князя Палестинского непроницаемым кольцом. Он отделался поверхностной раной щеки, и можно было подумать, что покушение сорвалось, если не знать, что ассасины всегда смазывали свои клинки ядом.

Франсуа провел рукой по лицу, взглянул на окровавленную ладонь, рассеянно осмотрелся вокруг, остановившимся взглядом уставился на испуганного де Котье, который уже хотел поздравить его с чудесным избавлением от опасности… Сознание затуманилось, лицо графа де Котье расплылось, и князь тяжело рухнул на каменный пол. Звякнула кольчуга. В храме поднялась суматоха, мужчины кричали, женщины падали в обморок. Возбужденная и испуганная толпа бросилась к выходу, началась давка…

Граф де Котье с трудом выбрался на паперть и принялся жадно вдыхать свежий воздух. Его мутило, сердце бешено колотилось. И вдруг рядом с собой он увидел ассасина, который сопровождал страшного и всемогущего Старца Горы. Ужас захлестнул все существо графа. Он вновь оказался на узком карнизе над бездонной пропастью, где его жизнь ничего не стоила.

– Я не имел намерения предупредить Франсуа! – залепетал он. – Я просто заехал его навестить!

– Сегодня ровно два года, – сказал Фарид.

– Что?!

– Два года назад он обезглавил посланца Великого Шейха. Но возмездие пришло, хотя и с отсрочкой. И будет приходить всегда и ко всем…

– Я передам своему королю послание Великого Шейха… И посоветую прислать Великому щедрые дары…

Но Фарид уже исчез. Филиппу І граф рассказал, что он растворился в воздухе. Как бы то ни было, но король Франции отправил в Аламут мешок золотых монет. На всякий случай.

* * *

1124 г.

Государство Аллам

Что старец Горы угасает, Фарид заметил первым. Вернее, вторым. Первым был сам глава исмаилитского государства Аламут, шейх Хасан ибн Саббах. Он так и сказал своему главнокомандующему даи аль-кирбалю:

– Аллах зовет меня к себе. Да я бы и не стал просить у него отсрочки, вот только кому передать построенное мною государство? Ты же знаешь, оба мои наследника оказались людьми нетерпеливыми, им хотелось поскорее занять мое место. Знали бы они, как тяжела ноша, которую я несу ежедневно во имя Аллаха!

Фарид знал, что Старец Горы, всю свою жизнь державший в страхе правителей соседних территорий, в последнее время стал бояться своей собственной тени. Ему мерещились заговоры, в каждом новом подданном он видел подосланного убийцу. Подозрение пало сначала на одного, потом и на второго сына Великого Шейха, и он казнил их. Правда, быстрой смертью.

Фарид, десять лет назад сменивший Бен Шаму на посту начальника школы, два года назад стал даи аль-кирбалем. Но главное, он был одним из немногих, если не единственным, кому ибн Саббах абсолютно доверял. Его визиты к повелителю стали почти ежедневными, и если Фарид не заходил в библиотеку сам, за ним посылали. Между этими двумя столь непохожими ни по возрасту, ни по образованию, ни по темпераменту людьми сложились какие-то удивительно теплые, доверительные, почти родственные отношения. Когда-то такие же отношения существовали у Шейха с «хозяином рая» Кийя Бозоргом, который давно прекратил бренное существование и вряд ли попал в настоящий рай.

В этот день они находились в библиотеке. В последние годы зрение у Шейха испортилось, и он уже не читал книги, но все равно любил проводить здесь время. Он возлежал на низкой кушетке, которая заняла место письменного стола. В углу стояла жаровня с углями: хозяин последнее время стал мерзнуть. Даи аль-кирбаль уже давно получил право сидеть в присутствии великого шейха, разговаривать с ним на равных, задавать любые вопросы и даже мягко возражать. Конечно, по второстепенным вопросам. Теперь это был кряжистый мужчина с закрывающей половину лица бородой, в которой серебрилось немало седых волос. Сейчас он, подогнув под себя ноги, устроился на полу у изголовья своего властелина.

– Я могу оставить тебе все это, – немощный старик с запавшим ртом сделал слабый взмах рукой.

– Нет, великий! Мне не по силам каждодневные испытания. Не хочу воевать, опасаться заговоров, подозревать всех окружающих…

Но старец пропустил его слова мимо ушей. Его заботило другое.

– Что уготовит мне Аллах всемогущий?

– Так сказано же, что на небесах достойный получит то, что хочет.

Ибн Саббах слабо улыбнулся:

– Значит, я получу то, чем занимался все время: заговоры и убийства? Наверное, это будет не рай… Посмотрим, ждать осталось недолго…

Фариду искренне было жаль старика, и, повинуясь какому-то внутреннему движению души, он снял с пальца перстень и протянул Старцу Горы. Львиная морда недовольно скалилась.

– Великий Шейх! Это не простой перстень! Он не раз спасал меня от смерти, он принес удачу, а главное, твое доверие и расположение. Я разменял пятый десяток, но никогда не болел и чувствую себя прекрасно… – с жаром, быстро говорил он.

– К чему это все? – перебил Шейх.

– Попробуй надеть его на свой палец. Быть может, ты обретешь вторую молодость, а болезни отступят прочь?

Ибн Саббах взял перстень, тяжело поднялся, хромая, подошел к жаровне и стал рассматривать при свете горящих углей.

– Тонкая работа, – произнес он, не отводя глаз от перстня. – Только вряд ли эта отвратительная морда послана Аллахом. Впрочем…

Шейх быстро надел перстень на палец. И, отчаянно закричав, схватился за сердце. Верный даи аль-кирбаль бросился на помощь, но было поздно. Великий Шейх упал на пол, его тело напряглось, выгнулось дугой несколько раз, потом вытянулось и обмякло. Фарид наклонился, бережно приподнял седую голову, но понял, что повелитель мертв. Сам не зная почему, он снял перстень с холодеющей руки.

На крик в комнату ворвался погрузневший, но все еще ловкий и сильный Алпан, за ним – остальные стражники. И ничего не было удивительного в том, что они обрушили клинки на беззащитную спину предполагаемого убийцы. Острая безжалостная сталь со стуком рубила кости и с хрустом пронзала внутренние органы, потоки горячей крови потекли по потертому холодному камню. Фарид бездыханно распластался на полу рядом с повелителем, которому верно служил почти три десятилетия. Последнее, что он услышал, был страшный рыкающий голос, гулко отдавшийся под сводчатым потолком:

– Смертному не дано менять судьбы!

Перстень, звеня, покатился по каменному полу и закатился в угол, как будто хотел спрятаться от внезапных страшных событий. Но Алпан догнал его, схватил и яростно выкинул в окно. Блестя на солнце, перстень описал дугу и стремительно падал вниз. Но наперерез ему скользнул крупный ворон, подхватил клювом блестящую вещицу и, неспешно взмахивая крыльями, полетел прочь.