Прочитайте онлайн Музейный артефакт | Глава 1Идеологическая работа

Читать книгу Музейный артефакт
4516+2918
  • Автор:

Глава 1

Идеологическая работа

Станица Нижне-Гниловская,

август 1961 г.

– Настасья! Гомонова-а-а!.. – Дорохова оперлась о штакетник, но во двор заходить не решалась: вислоухий кобель Черт заходился лаем, того и гляди с цепи сорвется. От его ярости заводились другие псы, и лай стоял по всей узкой, кривоватой, круто спускающейся к реке улице. На зеркальной водной глади, несмотря на выходной, тут и там чернели рыбацкие лодки. Было жарко, но свежий ветерок с Дона разгонял полуденный зной.

– Нюська, слыш, что ль?! Ты там живая?!

Наконец, дверь отворилась и в проеме показалась грудастая женщина в платке, сбившемся на самый затылок:

– Чо орешь-то?

– Пошли в клуб.

– А чо я там не видала? – недовольно протянула Анастасия.

– Агитбригада приехала из Ростова. Концерт будет, лекция. Слепцовы уже пошли. Клавка расфуфырилась вся… Воскресенье как-никак!

Гомонова пренебрежительно махнула рукой.

– Какие там артисты! Я видела, автобус ехал, в окнах одни пионеры…

– Все равно интересней, чем на твоего Черта смотреть! Идешь, что ли?

– Да моего чертилы и дома нету: на Соминой яме сети ставит…

– Да я не про него, – закатилась Светка.

Настасья поняла и тоже улыбнулась, вытерла о широкий цветастый подол мокрые руки.

– Вечно ты, Дорохова, чего-то замутишь! Ладно, подожди, я хоть волосы поправлю…

Клуб, недавно перестроенный из рыбокоптильного цеха, был уже полон. Подруги с трудом отыскали свободные места в конце зала. Несмотря на открытые окна и двери, было жарко, воняло табаком, шум и гвалт стоял такой, что они друг друга не слышали. Первый ряд, как водится, заняли пацаны, они то свистели, то перекрикивались, то начинали аплодировать. Бабы смеялись и лузгали семечки, мужики громко переговаривались, курили – кто открыто, кто в кулак. В душном воздухе плавали клубы сизого едкого дыма. Наконец, из-за кулис вынырнул лысый субъект в смокинге и «бабочке», стал делать пассы руками, призывая к тишине, а когда немного поутихло, заулыбался и заговорил весело и громко, тщательно выговаривая слова:

– Здравствуйте, дорогие гниловчане!

В зале пронесся гул недовольства, послышались отдельные выкрики. Лысый сообразил, что промахнулся с обращением, и быстро поправился:

– Уважаемые станичники!..

– Вот то-то! – крикнул кто-то.

– Уважаемые станичники! – повторил ведущий. – От имени агитбригады «Нет у революции конца» позвольте мне приветствовать вас, тружеников…

Лысый опять запнулся, не сообразив, как величать собравшихся: в станице были и рыбаки, и крестьяне, и рабочие цементного завода.

– Тружеников трудового фронта! – кое-как выкрутился конферансье. – Мы очень рады посетить вашу станицу и выступать в таком замечательном Дворце культуры!

Он обвел рукой свежеоштукатуренные стены, от которых, если принюхаться вблизи, еще пахло копченой рыбой.

– Сегодня вы познакомитесь с лучшими артистами Ростова, которые очень волнуются и надеются, что вы их поддержите своими аплодисментами.

С улыбкой до ушей, лысый похлопал в ладоши, и кое-кто его действительно поддержал. Затем он спрятался за бордовый плюш, который тут же стал раздвигаться. Зрителям предстал пионерский хор, который дружно грянул под баян:

«Эх, хорошо в стране советской жить! Эх, хорошо в стране любимой быть!..»

Пионеры спели еще про орленка, замученного врагами, про партию-рулевого и, получив свою порцию аплодисментов, спрятались за кулисами.

– Я ж говорила, что не артисты, а детишки несмышленые, – прошипела Нюська на ухо подруге. – Сорвала ты меня, а я стирку наставила…

Но после хора неожиданно мужик с баяном стал аккомпанировать молодой солистке, которая вполне прилично спела пару «русских-народных» песен. Зал остался доволен и даже простил агитбригаде арию из какой-то оперы, которую исполнила тучная тетка под аккомпанемент того же баяниста. Потом две молодухи бегали по сцене в одних купальниках, размахивая развевающимися лентами и принимая завлекательные позы, так что мужики совсем отбили себе ладони. Потом выступили фокусник и жонглер.

Когда публика разогрелась, снова вышел лысый в «бабочке». Теперь он не веселился и не улыбался, напротив – был строг и официален.

– А сейчас перед вами выступит заведующий отделом обкома КПСС товарищ Бузякин Петр Васильевич! – со значением произнес он. И добавил почти приказным тоном: – Попрошу встретить Петра Васильевича аплодисментами!

Зал вяло захлопал. Лысый с помощником вынесли трибуну, на сцену уверенным шагом вышел худощавый мужчина в строгом темном костюме, галстуке и с пачкой листов в руке. Черные волосы были тщательно уложены и блестели, будто он только что вымыл голову. Все догадались, что это большой начальник, и даже шуметь перестали. Мужчина подошел к трибуне, разложил свои листки и начал рассказывать о революционной борьбе на Дону и заметном вкладе жителей Нижне-Гниловской в дело разгрома «белобандитов».

– А вы-то сами знаете имена своих героев? – задал он риторический вопрос и махнул рукой.

Из-за кулис тут же вынесли стенд – лист фанеры, обтянутый красным шелком, с тремя портретами каких-то мужиков.

– Вот они! – торжественно произнес лектор. – Архип Терехов, Фрол Скобликов и Иван Кротов! Именно они в восемнадцатом году создали первую партийную ячейку в Нижне-Гниловской. Они бесстрашно вступили в схватку с засевшими в одном из куреней белыми офицерами, которые готовили заговор против молодой республики Советов. Именно им удалось обезвредить врага и тем самым предотвратить кровопролитие в вашей станице!

Зал молчал. Потом раздались редкие аплодисменты, которые нарастали и превратились в овацию.

Оратор помолчал, внимательно обводя взглядом аудиторию, и продолжил:

– Чтобы вы не забывали своих героев-земляков, дарим станице этот стенд! А я хочу попросить вас, уважаемые товарищи, для оформления зала революционной славы передать в областной музей реликвии тех героических лет: буденовку, шашку, мандат, фотографии, предметы быта, ваши письменные воспоминания о тех трудных, но замечательных годах. Приносите их заведующему клубом, а мы найдем способ переправить их в музей! Спасибо, товарищи!

Народ стал расходиться.

– На чертей мне сдался этот концерт, – ворчала Анастасия. – Я б уже все перестирала и сидела б телик смотрела. А так…

– Да ладно тебе кряхтеть, – огрызнулась Светлана. – Посидели, посмотрели, к культуре немного приобщились. Айда на героев посмотрим!

Они пробились к стенду, всмотрелись в черно-белые, с заметной ретушью портреты.

– Ты глянь, Нюська, это ж Архип Кузьмич! Помнишь, он у нас жил на Водоводном переулке? У них еще во дворе голубятня была огромная…

– Да, вроде, что-то припоминаю. Он потом в город уехал, большим начальником заделался. Хоронить мать в машине приезжал, с шофером! Обещал водопровод провести, только больше не появился… А Фрола ентого я и не знаю… Зато дядьку Ваньку Кротова помню отлично, его еще Кротом дразнили. Вечно пьяным ходил…

– А вот, поди ж ты, оказались героями революции! – Дорохова всплеснула руками. – Я, Нюсь, в политике не разбираюсь. Но уж если Архип Терехов и дядя Ваня Кротов были героями, то мой отец и старший брательник тоже герои! А может, еще и больше!

– Это как же? – спросила Анастасия.

– А так! Тех беляков, о которых лектор говорил, мой батя с Петькой выследили. Вона как! И если фотографии этих повесили, то и мой родитель висеть рядом должен!

– Оно тебе надо, Светка?

– Надо! Тятенька помер недавно, и Петруха давно погиб, еще в двадцатые. В борьбе за правду. Он у нас такой был… Заслужили в музее висеть!

– Для чего это?

– Для справедливости! Чтобы люди и мою родню помнили. У меня их фотографии имеются, да планшетка с документами на чердаке валяется… Это для истории надо!

– Ну, надо так надо! – согласилась Анастасия. – Может, какую награду дадут или премию…

* * *

Светлана Степановна не стала откладывать дело в долгий ящик. Управившись с ужином, она подсела к столу, вырвала из ученической тетради чистый двойной лист и зажала в заскорузлых пальцах погрызенную сыном ручку. Она старалась писать аккуратно и ровно, «для истории».

«Директору городского музея от жительницы Нижне-Гниловской Светланы Дороховой. Сообщаю, что у героев революции А. Терехова, И. Кротова и третьего (фамилию и имя его она забыла) были революционные соратники. Это мой отец, Степан Дорохов и его сын, мой старший брат Петр, тоже, конечно Дорохов. Это они выследили беляков, заманили к себе во двор, а потом позвали Архипа с Иваном Кротовым и тем третьим. Все вместе они и захватили белого офицера. Я все это видела из окна с матерью. Было страшно. А потом Петр в Ростов подался, чтоб учиться. А отец вступил в колхоз. Отец хорошо работал, а брат погиб. Мать говорила, что он был за правду. Я считаю, что и фотографии моего брата и отца должны висеть на стенде рядом с портретами этих героев. Фотографии отца и брата прилагаю, но вы их переснимите, увеличьте, а мои мне возверните назад, так как я сохранить хочу их. А еще я отдаю планшетку с какими-то бумагами. Они остались от этого чертова беляка. Разобраться в них не смогла, но, может быть, вы, как есть ученые люди, поймете и приложите куда следует. С. Дорохова. Нижне-Гниловская. 15 августа 1961 г.».

На другой день Светлана Степановна отнесла свои воспоминания, две фотографии и офицерский планшет с бумагами в клуб, отдав их заведующему лично в руки.

* * *

Архип Кузьмич Терехов тяжело поднялся из-за стола, тяжело прошелся по огромному кабинету, разминая пораженные ревматизмом ноги, подошел к высокому окну и, отодвинув тяжелую бордовую портьеру, выглянул на центральную магистраль, носящую гордое имя Фридриха Энгельса. Внизу, уцепившись усами за бесконечные провода, солидно катились троллейбусы, попыхивая синим дымком, неспешно проезжали автобусы, легко проскакивали немногочисленные легковушки. По тротуарам нескончаемыми вереницами в обе стороны шли пешеходы, похожие на юрких, целеустремленных муравьев. Одни возвращались с работы, другие спешили на вторую смену, кто-то собрался в магазин, кто-то в парк, некоторые просто гуляли, любители развлечений нацелились в кино… Это был тот самый народ, то самое население, ради которого напряженно трудились здесь, в огромном, украшенном затейливой дореволюционной лепниной здании обкома партии, чем-то напоминающем торт, щедро обмазанный взбитыми сливками. Это, наверное, от ежегодных ремонтов, на которые средств не экономили и материалов не воровали. Еще бы!

Обком КПСС – это форпост высшей власти Советского Союза в отдельно взятой области! Он и должен подавлять мощью и величием, возвышаясь над всеми остальными, подчиненными зданиями. Так когда-то крепости-замки королевских вассалов возвышались над убогими домишками местного люда, внушая страх и уважение к королевской власти. Правда, царей-королей в России давно свергли, но без власти все пропадет – и народ, и страна. Потому по всей огромной территории СССР разбросаны такие крепости, образующие нерушимую основу партийной власти. Да-да, партийной, а не советской, как в Конституции написано, потому что именно отсюда рассылаются директивы в Советы и их исполкомы, а те только претворяют их в жизнь. Это храмы, в которых служат ежедневные службы партийные жрецы в соответствии с решениями, указаниями и настроениями, спускающимися из самого высшего, заоблачного органа – Центрального Комитета, в котором даже всевластные первые секретари обкомов первыми здороваются с рядовыми инструкторами. Правда, и обкомовский инструктор – серая незаметная мышка в устеленных коврами коридорах, приезжая в сельский райком, сразу приобретает такой вес, что свысока разговаривает с первым руководителем. Зато инструктор самого отдаленного, затерянного в степях или лесах райкома – царь и бог при выезде в колхоз, лесхоз или на птицефабрику… Такая система жесткого подчинения и строгой иерархии является скелетом советско-партийного государства, без нее все рухнет, превратится в бесформенную мягкую массу, подобно тому, как могучие быки и стройные коровы на мясокомбинате превращаются в груды розово-красного, содранного с костей мяса.

Но прохожие на тротуарах об этом не задумываются, идут себе, не останавливаясь, не заглядывая с благодарностью в окна, даже не глядя в сторону главного здания Ростовской области.

«Вот проходят мимо, головы не поворачивают, – с горечью думал Архип Кузьмич, приглаживая редеющие крашеные волосы и глядя на плотные человеко-потоки, индифферентно текущие под окнами. – Это ведь я придумываю, как им жить, во что верить, что считать хорошим, а что – плохим… А какое им до меня дело? Кто и когда вспомнит про Архипа Терехова, третьего секретаря обкома? Никто и никогда! А ведь я уже тридцать лет работаю для их счастья! Сколько сил, здоровья потратил на то, чтобы население жило хорошо, а главное – правильно! А кто бы знал, как непросто организовать это человечье стадо, заставить идти в нужном направлении – по широкой столбовой дороге марксизма-ленинизма, не сбиваясь на кривые тропинки чуждой идеологии, думать и делать то, что надо! И мне удалось немало, если отбросить ложную скромность!»

На столе ожил динамик селектора, и голос Антонины, его личного секретаря, произнес:

– Архип Кузьмич, тут Бузякин к вам. Примете?

«Бузякин! – с неприязнью подумал третий секретарь и потер ноющую поясницу. – Кто такой Бузякин? Серая личность. Его уровень – секретарь парткома на среднем заводе! А доверили заведовать отделом пропаганды и агитации обкома партии! Живи да радуйся! А он все дальше рвется! По головам, по судьбам, по живым людям – лишь бы прорваться наверх! Не понимает: с тех, кто наверху, спрос больший, а голова закружится, тогда и упасть недолго. А падать сверху – ой, как больно! Я дважды падал. Но ума и сил хватило вновь подняться. А у этого Бузякина какой ум? Только примитивная хитрость да приспособленчество… Но ему сорок четыре, а мне шестьдесят пять, и наверняка он на мое место нацелился, только виду не подает… Самое противное, что задумка его не беспочвенна, по анкете всяко подходит: молодой, старательный, занимается идеологической линией – кого еще ставить секретарем по идеологии? А фамилия какая-то идиотская, Бузякин! Разве она подходит крупному руководителю? Как печатать в газетах такую фамилию? Как диктору ее произносить? Только на фамилии в таком деле не смотрят, в крайнем случае поменяют…»

Терехов не спеша подошел к столу, сел на свое место, нажал кнопку селектора и властно бросил:

– Пусть войдет.

Большая полированная дверь чуть приоткрылась.

– Разрешите?

В кабинет проскользнул худощавый брюнет с аккуратным пробором в блестящих волосах и в обычной одежде аппаратчика: скромный гэдээровский костюм коричневого цвета, белая сорочка, узкий черный галстук-самовяз, коричневые туфли. Под мышкой он держал портфель. Летняя жара на наряд не влияла: в обкоме работали еще не получившие распространения кондиционеры, а на улице неподходящая сезону униформа безошибочно выдавала партработника или другого ответственного служащего.

– Здравия желаю, Архип Кузьмич! – по-военному приветствовал секретаря Бузякин. В обкоме была принята воинская дисциплина и формы общения, только руку к головному убору не прикладывали.

Терехов мрачно уставился на подчиненного:

– Чем от тебя так разит? И зачем волосы намазал?

Тон был грубым, вошедший несколько растерялся. Дистанция между ним и третьим секретарем была такая же, как между комбатом и командующим армией, поэтому он весь сжался, покаянно склонил блестящую голову и смиренно зачастил:

– Польский одеколон, Архип Кузьмич. А волосы – бриолином. Советским. Чтобы лучше лежали, Архип Кузьмич, только для этого. Больше ни зачем, Архип Кузьмич… Никаких посторонних целей не преследовал…

– Скромней надо быть! – недовольно сказал третий секретарь. – Ты же партийный работник, а не… Не баба! Надо соответствовать!

Бузякин вытянулся по стойке «смирно».

– Извините, Архип Кузьмич! Одеколон брату отдам, бриолин выброшу. Буду соответствовать, Архип Кузьмич!

Полная и беззаветная покорность смягчила третьего секретаря. Хотя по-другому и быть не могло.

– Что скажешь, Петр Васильевич? – тон его тоже смягчился. Подчиненный приободрился.

– Скажу, что вы, как всегда были правы, Архип Кузьмич! Только непосредственное общение с народом, глубокое изучение жизни трудящихся на местах позволяет понять советского человека. Вот мы начали такое общение и сразу же ощутили реальную отдачу, отклик труженика. Вот знаете, как при крепком искреннем дружеском рукопожатии…

Магические заклинания идеологического жреца Бузякин произносил правильно, а главное – искренне. Терехов улыбнулся.

– Теперь я вижу зрелое мышление партийного работника, – ободряюще произнес он.

– Когда идешь в народ, начинаешь говорить с простым рабочим или крестьянином, то он, простой труженик, сразу же раскрывается перед тобой, – окрыленно запел завотделом. – Я хотел доложить, Архип Кузьмич, что мы начали работать с агитбригадами. Три дня назад я был в Нижне-Гниловской. Молодежь и артисты филармонии дали концерт для казачков. А я прочел лекцию о том, как формировалась первая партячейка в их станице, как их земляки били контру. Показал фотографии героев…

Третий секретарь насторожился.

– А с чего это ты вдруг лично выехал к народу? Тебя из кабинета палкой не выгонишь! И почему вдруг именно в Гниловскую?

Бузякин зыркнул открытым и преданным взглядом.

– Не скрою, Архип Кузьмич, в Нижне-Гниловскую поехал потому, что там партячейку создавали вы, Архип Кузьмич!

«Вот сучий потрох, – подумал Терехов. – Без мыла в жопу лезет! Но с чего вдруг он решил копаться в моем прошлом? Из подхалимажа? Или… Да нет…»

Бузякин будто прочитал мысли секретаря.

– Я совершенно случайно узнал, что вы, Архип Кузьмич, там начинали свою, так сказать, партийную карьеру. Поговорил с тружениками, вспомнил революционное время… И знаете, что оказалось, Архип Кузьмич?

– Что?

– Народ вас помнит! Когда я назвал вашу фамилию и имя, рассказал, как вы в перестрелке ликвидировали осиное гнездо белых, народ одобрительно загудел. А в перерыве к стенду с вашей фотографией и ваших соратников протолкнуться нельзя было…

Терехов встал, неспешно вдоль огромного стола под картой области и портретом Верховного Жреца Никиты Сергеевича Хрущева прошелся вначале в одну сторону, потом – в другую. Колени болели.

«Хрен тут правду от вымысла отличишь, – размышлял он. – Может, и правда – народ меня помнит. Соседи, друзья родителей, мои сверстники… А может, это он лакирует, приукрашивает… Ну, Бузякин… Хитер, стерва, ох хитер!»

– …а на следующий день дочь одного революционного казачка, вашего соратника, принесла письмо, – продолжил Бузякин и, вынув из своего портфеля листок, положил на стол. – Вот, пожалуйста, прочтите, Архип Кузьмич. Вы наверняка этого казака знаете…

Терехов схватил тетрадный лист, с трудом разбирая слова, быстро прочел и перевел дух.

– Грамотно пишет, а почерк корявый. Значит, училась в молодости, а потом пошла на тяжелую работу. Вот она, настоящая труженица! Таким мы обязаны верить!

Он перечитал письмо еще раз, уже обстоятельно, потом с облегчением откинулся на спинку кресла и негромко произнес:

– Степана Дорохова помню, он действительно нам беляков выдал. Сына его, честно сказать, подзабыл. Но был у него сын, был. И действительно в город уехал. Возможно, и там с белобандитами боролся, погиб героически… Время такое было, лихое! А как сложилась жизнь этого Степана Дорохова?

– К сожалению, подробности его житья-бытья мне не известны. Но, если вы хотите, я подниму архивы, родню опросим, соседей, выясним все, до мелочей!

– Вот этого не надо делать! – резко прервал Архип Кузьмич. – Партийный работник должен быть скромным! А секретарь обкома – скромным вдвойне, даже втройне! А ты хочешь вокруг меня целую бурю поднять! Не надо ничего, дальше я сам разберусь!

– Есть! – в очередной раз вытянулся Бузякин. – Дочка этого Дорохова еще кое-что передала…

Он снова полез в свой портфель и положил на стол потертый на сгибах добела офицерский планшет.

– Там бумаги какие-то. Я проглядел мельком – похоже, тот белогвардеец сочинительством баловался. Там, вроде, роман приключенческий…

– Разберусь! – надменно сказал Терехов. Шустрый подчиненный стал его раздражать.

– А как у тебя идет борьба с валютчиками? – неожиданно спросил третий секретарь. – В Нижне-Гниловской ты этот вопрос поднимал?

Бузякин растерялся.

– Так откуда там валютчики, Архип Кузьмич? Там не то что долларов, там рубли редко видят…

– Что-о-о-о?!

По разъяренному виду начальника Бузякин понял, что сморозил глупость. Да еще какую! Идеологическую глупость! Он помертвел.

– То есть я не то имел в виду… Совсем не то! – начал горячо оправдываться заведующий отделом. – Конечно, у жителей есть советские рубли, ведь им регулярно выплачивают заработную плату… Просто, там натуральное хозяйство и в деньгах нет надобности…

– Ты не финансист, деньги не твоя епархия! Ты идеолог! И должен пробуждать в народе ненависть к валютчикам – классовым врагам советского труженика!

– Есть, Архип Кузьмич! Буду пробуждать!

– Тогда чего ты здесь торчишь? Иди, работай!

Бузякин перевел дух: гроза миновала.

– До свидания, Архип Кузьмич!

Едва приоткрыв дверь, Бузякин в узкую щель ужом выскользнул в приемную. Этим он продемонстрировал партийную скромность и уважение к старшим. Потом проявил демократизм и благодарность, поблагодарив референта – немолодую и некрасивую Антонину Ивановну. Прошел в туалет, поставил портфель на подоконник, подошел к раковине, включил воду. Это был обкомовский туалет, выложенный чешской плиткой, с чешской же сантехникой, с дефицитной туалетной бумагой в чистых кабинках, душистым зеленым мылом в мыльнице и бесперебойно идущей горячей водой. Тщательно вымыв мылом голову, он высушил ее под электрической сушкой, которая здесь тоже была. Бриолин отмылся плохо, но это не важно – главное, демонстрация покорности и безоговорочного выполнения указаний старшего руководителя. Таким образом, Бузякин продемонстрировал партийную дисциплинированность, о чем эта старая обезьяна Терехов обязательно узнает уже сегодня.

Потом, расправив плечи и выпрямив спину, Бузякин заглянул в кабинеты своего отдела. И его заместитель, и инструкторы при появлении заведующего вскакивали, как солдаты навстречу вошедшему в казарму генералу. Но активная демонстрация уважения не помогла: все они получили хорошую взбучку за нерадивость, неисполнительность и отсутствие других качеств, необходимых настоящему партийному работнику. В качестве образца для подражания Петр Васильевич ненавязчиво привел самого себя, немедленно выполнившего мудрое и своевременное распоряжение товарища Терехова о приведении прически в надлежащий вид. Эту же историю он рассказал нескольким коллегам своего уровня и даже персональному водителю, который вез его после работы домой – в новый дом улучшенной планировки в самом центре города. Словом, Петр Васильевич Бузякин вел себя безукоризненно с точки зрения партийной этики.

И только зайдя в прихожую своей трехкомнатной квартиры и привычно целуя вышедшую навстречу жену, он дал волю чувствам.

– Представляешь, Валюша, что этот старый козел опять вытворил…

– Пойдем, пойдем, за обедом расскажешь, я тебе борщ с грибами сварила, – успокаивающе сказала симпатичная блондинка в стеганом польском халате и погладила его по плечу. Кто такой зловредный «старый козел», она не уточняла – это и так было ясно.

И только когда муж съел полную тарелку борща, свежие, с пылу с жару, котлеты с пюре и принялся пить чай, боевая подруга задала вопрос, который в последнее время повторялся почти ежедневно:

– Так что там этот старый пес? На пенсию не собирается?

– Какой там! – супруг пренебрежительно скривился. – Зубами, когтями за свое место держится! А меня гнобит изо всех сил! Вот, заставил голову вымыть – хорошим волосам завидует! У самого вечно – то выпадают, то перхоть на пиджаке…

– Ты бы как-то с ним по-хорошему, Петенька… Пока за ним сила, ты на рожон не лезь…

– Да я и не лезу! Наоборот, леща кидаю: вы такой умный, да вы сякой прозорливый… Я же специально в Нижне-Гниловскую ездил, чтобы его задобрить… Рассказал, что его все помнят и любят, так он на меня цыкнул: не лезь в мои дела, сам разберусь!

Глава семьи допил чай, со стуком поставил чашку на стол, будто печать оттиснул на клеенке.

– А между нами, никто его не хвалил! Если и помнили – нос воротили, а один старичок пьяненький прямо сказал: мародер он был и таких же мародеров в ревком к себе взял. Мол, пьянь и натуральные разбойники, их станичники больше, чем белогвардейцев, боялись!

– Может, он потому на тебя и цыкнул? – Валентина была домохозяйкой, но в свое время окончила с отличием экономический институт и суть проблемы хватала на лету. – Если в биографии темные пятна, он и боится лишнего внимания!

Бузякин задумался.

– А что, вполне может быть! Какая-то женщина представилась дочерью его соратника, а передала рукопись странную – про чертовщину всякую… Вместо революционных-то документов – перстень какой-то дьявольский! А когда я предложил архивы проверить и соседей опросить – тут-то он и окрысился!

– Да-а, дело явно нечистое, – задумчиво протянула Валентина.

Петр Васильевич скорбно кивнул.

– Чистое или нечистое, а лезть туда мне уже нельзя.

– Да-а…

Вдруг лицо жены оживилось.

– А ты и не лезь, Петенька! Наоборот – организуй статью в газете про героическую молодость Архипа Кузьмича, про его соратников, про эту замечательную женщину… Какие они все честные, хорошие и правильные! Против этого старый мудак возражать не будет, наоборот – возрадуется!

– Зачем это? – удивился Петр Васильевич.

– А чтобы внимание привлечь! Пусть общественность почитает – и первый секретарь, и начальники разные, и станичники… Авось кто-то опровержение напишет, начнут проверять, темная правда и выплывет, тогда все узнают, что это за тип! Скандал поднимется, его быстренько на пенсию и спровадят, а ты в стороне – реальный кандидат!

Заведующий отделом задумался.

– Мысль, конечно, хорошая. Только… А если не напишут?

Валентина изящным жестом поправила прическу и засмеялась.

– А мы что, писать не умеем? Ты продиктуешь, а я напечатаю на старой машинке, и разошлем сигнал во все инстанции! Пусть проверяют – обязательно что-нибудь раскопают…

Хмурое лицо Бузякина разгладилось.

– А ты у меня молодец, Валюша! Завтра дам редактору установку: осветить создание ревкома в Нижне-Гниловской и прославить причастных к этому героев. Уж он-то расстарается, такого понапишет, чего и не было!

К Петру Васильевичу вернулось хорошее настроение.

– Только надо…

– Обязательно! И еще…

Допоздна в окнах квартиры Бузякиных горел свет: в штабе по отправке «старого козла» Терехова на пенсию шло совещание.

* * *

А в соседнем крыле, в секретарском секторе, в четырехкомнатной квартире секретаря по идеологии товарища Терехова совещались на прямо противоположную тему.

Архип Кузьмич приехал поздно, около девяти. Прислуга Тася, выполнявшая по дому обязанности повара, горничной, уборщицы, помогла хозяину снять туфли (из-за радикулита тому тяжело было наклоняться), приняла пиджак и галстук.

– Проходите, Архип Кузьмич, я сейчас накрою…

– И водки принеси.

С туфлями и пиджаком в прихожей осталась и барственная осанка большого начальника, так что в гостиную вошел полноватый пожилой мужчина с простецким нездоровым лицом. Жена сидела у телевизора. За последние несколько лет она еще больше располнела и стала совсем неповоротливой.

– Ну, что слышно, Архип? Валерий Иванович ничего не говорил?

Годы, конечно, не делают женщину привлекательней. Впрочем, красотой Екатерина Александровна не отличалась и раньше: маленькие, близко посаженные глаза, носик «уточкой», остренький подбородок… Но, как говорится: «Бачили очи, чо куповали». Когда Архип Кузьмич на ней женился, он все это видел и знал, что она старше на пять лет. Знал он также, что она вылитая копия своего отца, который уже тогда занимал руководящую должность во властных структурах. И хотя тогда понятия «социальный лифт» еще не существовало, рядовой инструктор райисполкома Терехов поступил дальновидно и сделал правильный выбор. Сначала он стеснялся, представляя друзьям молодую жену, потом привык. К тому же, когда он пошел вверх по служебной лестнице, Екатерина Александровна сразу похорошела: ей говорили комплименты, целовали ручки, дарили цветы… Вдобавок супруга оказалась неглупой, терпимой и преданной. Вот и сейчас беспокоится, смотрит с тревогой.

– Ничего. Сегодня Первый делегацию из Праги принимал на Голубом озере. А меня не позвал. Сиделсидел, ждал, что вот-вот позвонит – не дождался! – с горечью сказал он. – А там и из ЦК два инструктора были, и из Министерства культуры… Полезно было бы и мне среди них потереться…

– Может, забыл, может, просто так сложилось, – принялась успокаивать Екатерина Александровна. – Думаю, с предстоящей отставкой это никак не связано…

– Может, нет, а может – да…

Тася принесла поднос, ловко расставила на скатерти тарелку с жареным цыпленком, помидоры, черный хлеб, запотевший графинчик с водкой на лимонных корочках.

Терехов вздохнул, сел за стол, молча налил рюмку, поднял, как бы приветствуя сидящую напротив жену.

– Твое здоровье!

Водка приятно пробежала по жилам. Архип Кузьмич закусил, снова налил и опять выпил.

«Ну почему такая несправедливость? – подумал он. – Этот выскочка Бузякин и молод, и здоров, и жена у него красивая, и того гляди – на мое место сядет! Все одному! Как бы с ним местами поменяться? Эх, если бы мне тот перстень!»

Последнюю фразу он произнес вслух.

– Какой перстень? – переспросила Екатерина Александровна.

– Да я пока сидел, ждал, рукопись одну любопытную прочитал, – слегка смутившись, пояснил супруг. – Фантастика, на современный лад написанная – вроде как реальные записки, дневники и тому подобное… Там про перстень, который помогает владельцу, желания исполняет и все такое…

– А откуда ж он взялся, такой перстень? – заинтересовалась супруга.

Секретарь обкома по идеологии махнул рукой.

– Вроде от нечистого. Вроде его Иуда носил…

– Вот те на! – изумилась Екатерина Александровна. – Неужели ты бы стал таким пользоваться?

Архип Кузьмич выпил еще рюмку. Водка сделала свое дело – он обрел смелость и независимость в суждениях.

– Представь себе, стал бы! – с вызовом сказал он. – Стал бы! Я не для того всю жизнь горбатился на партийной работе, чтобы меня пинком под зад вышибли.

– Но если это от нечистого, да от Иуды…

– Какая разница! – главный идеолог области снова махнул рукой. – Мы и за богоискательство стольких из партии поисключали да с работы повыгоняли… Так что мне хоть за того, хоть за этого – разницы нет! Главное – уходить нельзя! Я сейчас всю область за горло вот так держу!

Он поднял руку и медленно сжал пальцы, как будто действительно кого-то душил.

– Я им говорю, как дышать, как думать, что делать… И все меня слушают! А если на пенсию отправят – что тогда? Ну, дадут завалящую должность – заведовать баней или складом… Ни машины, ни продуктового пайка, ни уважения… Никому не нужен… Это разве порядок? Это справедливо? Мне остаться надо, а чистый или нечистый поможет – мне все равно!

– Странно, Архипушка… – Екатерина Александровна зажала ворот халата, как будто ей стало холодно. – Если вы за веру в Бога караете, то как можно на поклон в дьяволу идти?

– Да очень просто! – Архип Кузьмич ударил кулаком по столу, так что зазвенела посуда. Выбежавшая Тася поспешно убрала тарелки.

– Я ни к кому на поклон не иду! А он ко мне уже приходил…

– Кто, Архипушка?! – глаза жены округлились.

– Дьявол этот! Еще тогда, в восемнадцатом, когда мы белогвардейскую контру кончали… А он свою рожу в проруби показал! То ли пугал, то ли одобрял…

– И что?! – Екатерина Александровна наклонилась вперед и с тревогой смотрела на мужа. А Тася стояла в дверях и незаметно крестилась.

– Чего, чего… Пальнул в него из «маузера», он и пропал!

– Успокойся, Архипушка! – жена тяжело поднялась, подошла, обняла опьяневшего супруга, прижала голову к своему объемистому животу. – Никаких волшебных перстней нет, ты же знаешь… Если бы папа был жив, он бы заступился. Но Валерий Иванович к тебе хорошо относится, помнит, что ты ему помогал на первое место продвинуться… Он поможет!

– Эх, Катерина, Катерина! Когда человек нужен – ему помогают. А когда не нужен – выкидывают как… как…

Он замолчал, подбирая слово.

– Как использованный презерватив!

– Ой, ну что ты! Ты совсем пьяненький… Иди, ложись спать!

* * *

Статья называлась: «Помнить героев!» Большая, на полосу, с пятью портретами. Под заголовком пояснение жирным петитом: «Написано со слов простой русской женщины, жительницы Нижне-Гниловской Светланы Дороховой, которая в детском возрасте была очевидцем описанных событий. Как сказал третий секретарь обкома партии Архип Кузьмич Терехов: «Это настоящая труженица! Таким мы обязаны верить!»

Светлана подробно рассказывала, как бедствовали рыбаки до революции, как начались октябрьские перемены, как самый уважаемый станичник, фронтовик Архип Кузьмич Терехов создал революционный комитет, в который вошли такие же уважаемые фронтовики – Иван Кротов и Фрол Скобликов, как они стали наводить порядок и бороться с кулаками.

«– Помню, батя и брат Петр узнали, что у нас в бане белые засели. Они побежали в ревком, привели Архипа Кузьмича с его активистами. Белогвардейцы начали отстреливаться, но Архип Кузьмич, рискуя жизнью, обезоружил одного офицера, а отец с братом – другого. Их судил революционный трибунал, народ вынес суровый приговор…

– А как сложилась дальнейшая судьба вашего отца и брата?

– Батя Петра на учебу в Ростов отправил. Денег на дорогу дал и перстень, который он у беляка отнял. С мордой такой страшной. А Петро быстро в гору пошел. Он нам деньги из города передавать стал. Как-то приезжал на пролетке… Помню, рассказывал, что буржуев наказывает. А уж как именно, про то не знаю. Скорее всего в органах работал. А через несколько лет погиб от руки бандитов. А отец вступил в партию, с Архипом Кузьмичом они после того случая крепко задружили, по всем вопросам советовались. Потом Архипа Кузьмича в город перевели, на повышение, а отец неграмотный был, поэтому должностей больших не достиг. Создавал колхозы, за порядком следил, боролся с контрой, кулаками. Его все боялись и уважали…»

Первый секретарь публикацию одобрил, после чего главный идеолог наложил резолюцию: «т. Бузякину. Для использования в идеологическом воспитании населения. Терехов А.К.».

Статью обсуждали в трудовых коллективах по всей области. Через неделю в областном музее открылся стенд «Герои Донской революции» с фотографиями Архипа Терехова, Ивана Кротова, Фрола Скобликова, Степана и Петра Дороховых. Здесь же были напечатаны их героические биографии и выставлены личные вещи: планшетка, которая будто бы принадлежала самому Архипу Кузьмичу, шашка вроде бы Кротова, казачья фуражка Степана Дорохова.

Архипу Кузьмичу статья и стенд понравились.

«Маслом кашу не испортишь, – подумал он. – Ну, преувеличили немного – не важно, главное, люди почувствуют дух той эпохи, ощутят прилив патриотизма и уважения к власти! Газетами самые широкие массы интересуются. Иногда, глядя на человека, и не подумаешь, что он читает газеты! А он читает!»

Стараниями подчиненных, и в первую очередь Бузякина, Архип Кузьмич привык быть всегда правым, но в данный момент он даже сам не мог представить, насколько точно он сформулировал последние фразы.

Потому что на окраине города карандаш, зажатый в руке с татуированными пальцами, тоже отчеркивал строки в статье «Помнить героев!». Только не про подвиги ревкомовцев, а другие – те, которые касались страшного перстня…