Прочитайте онлайн Святилище | Глава 88

Читать книгу Святилище
3816+3967
  • Автор:
  • Перевёл: Г. Соловьева
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 88

Домейн-де-ла-Кад

Воскресенье, 1 ноября 1891

Анатоля похоронили на земле Домейн-де-ла-Кад. Место выбрали на маленьком мысу, возвышающемся над долиной, на дальней стороне озера, в зеленой тени близ полукруглой скамьи, где любила сидеть Изольда.

Аббат Соньер отслужил скромную службу. Леони, опиравшаяся на руку Одрика Бальярда, мэтр Фромиляж и мадам Боске — больше никто не пришел на скорбную церемонию.

Изольда оставалась в своей спальне под постоянным присмотром и даже не знала о похоронах. Запертая в своем безмолвном нереальном мире, она не замечала, быстро или медленно проходит время и движется ли оно еще или застыло на грани единой минуты. Ее жизнь сомкнулась внутри ее больной головы. Она различала свет и тьму, чувствовала порой сжигающую ее лихорадку, и еще она чувствовала, что застряла в щели между двумя мирами, разделенными непроницаемым занавесом.

Те же люди почтили на следующий день доктора Габиньо на кладбище приходской церкви в Ренн-ле-Бен, но на сей раз у могилы собрались и горожане, любившие и уважавшие молодого врача.

Доктор Куррен произнес речь, восхваляя неутомимое усердие Габиньо, его увлеченность и чувство долга.

После похорон Леони, притихшая от горя и ответственности, вдруг обрушившейся на ее юные плечи, вернулась в Домейн-де-ла-Кад и с тех пор редко покидала имение. Дом зажил безрадостной однообразной жизнью, день тянулся за днем.

В голом буковом лесу рано выпал снег, окутав белым лужайку и парк. Озеро замерзло и лежало ледяным зеркалом под низкими тучами.

Молодой медик, заменивший Габиньо на месте ассистента доктора Куррена, ежедневно приезжал из города, наблюдая за ходом лечения Изольды.

— Сегодня у мадам Верньер сильное сердцебиение, — серьезно сказал он, собирая свои инструменты в черную кожаную сумку и снимая с шеи стетоскоп. — Тяжесть утраты, напряжение, вызванное ее состоянием… Чем дольше затянется такое состояние, тем меньше у меня надежды на ее полное выздоровление.

В декабре погода стала еще мрачнее. Порывистый ветер задувал с севера, неся шквалы града, бившего по крыше и в окна дома.

Долину Од терзали морозы. Оставшиеся без крова были счастливы, если их принимали к себе в дом соседи. Волы в полях голодали и болели, их копыта вязли в ледяной грязи. Реки застыли. По проселкам невозможно стало проехать. Еды не хватало и скотине, и людям. Дребезжащий колокольчик ризничего разносился по полям, когда Святые Дары несли в дом нового умирающего грешника по заснеженным скользким тропинкам. Казалось, все живущие один за другим уходят из жизни. Ни света, ни тепла, словно задули свечу.

В приходской церкви Ренн-ле-Бен кюре Буде служил обедни за умерших, и уныло звонил колокол. В Кустоссе кюре Гелис открыл двери перед бездомными, предложив им убежище в своем холодном доме при церкви. В Ренн-ле-Шато аббат Соньер прочел проповедь о зле, рыскающем по округе, и призвал своих прихожан искать спасения в объятиях истинной церкви.

В Домейн-де-ла-Кад слуги, хотя и были потрясены случившимся и своим участием в этом деле, держались твердо. Болезнь Изольды затянулась, и они признали в Леони хозяйку дома. Но Мариета с тревогой смотрела, как Леони, потерявшая от горя аппетит и покой, с каждым днем худеет и бледнеет. Ее зеленые глаза уже не блестели как прежде, но силы духа она не утратила. Она не забыла обещания, данного Анатолю: позаботиться о его жене и ребенке.

Виктор Констант был обвинен в убийстве Маргариты Верньер в Париже, в убийстве Анатоля Верньер в Ренн-ле-Бен и в покушении на убийство Изольды Верньер, в первом замужестве Ласкомб. Кроме того ему грозило наказание за нападение на проститутку в Каркассоне. Предполагалось — и было принято как доказанное без дополнительного расследования, — что доктор Габиньо, Шарль Денарно и третий участник этого прискорбного дела были убиты по приказу Константа, хотя и не его палец спустил курок.

Горожане неодобрительно встретили известие о тайном браке Анатоля и Изольды. Их скорее раздражала поспешность, с которой все было проделано, нежели то обстоятельство, что он был племянником ее покойного мужа. Но, казалось, со временем они смирятся с новшествами в Домейн-де-ла-Кад.

Поленница у стены кухни таяла на глазах. Изольда не приходила в сознание, хотя ребенок в ней рос благополучно. Днем и ночью в ее спальне на первом этаже трещали в добром огне камина поленья. Часы солнечного света были так коротки, что не успевали согреть землю до наступления новой темной ночи.

Порабощенная скорбью, Изольда словно застыла на перекрестке между двумя мирами: тем, что она на время покинула, и другим, пока неведомым. Голоса не оставляли ее, нашептывая, что, сделав еще шаг, она обретет тех, кого любила на залитых солнцем лугах. Там будет Анатоль, омытый теплым радостным светом. Бояться нечего. В минуты, представлявшиеся ей благодатью, она жаждала умереть. Быть снова с ним. Но дух ребенка, стремившегося родиться на свет, был сильнее.

В тусклый тихий день, ничем не отличавшийся от многих таких же до и после него, Изольда начала ощущать свое хрупкое тело. Сначала чувствительность вернулась к пальцам. Ощущение было столь неуловимым, что его легко было перепутать с чем-то другим. С автоматическим, а не сознательным откликом. Словно мурашки собрались в кончиках пальцев и под длинными овальными ногтями. Потом дернулась под одеялом бледная ступня. Потом закололо кожу в основании шеи.

Она шевельнула рукой, и рука ее послушалась.

Изольда услышала звук. Не вечно преследовавший ее неумолчный шепот, а обычный домашний звук: ножки кресла проскребли по полу. Впервые за месяцы этот звук не был искажен, преувеличен или подавлен временем и светом, а непосредственно проник в сознание.

Она почувствовала, как над ней кто-то склонился, теплое дыхание коснулась лица.

— Мадама?

Веки дрогнули и открылись. Она услышала вздох, торопливые шаги, звук распахнувшейся двери, крики в коридоре, разлетевшиеся по всему дому, все громче и увереннее:

— Мадомазела Леони! Мадама очнулась!

Изольда моргнула от яркого света. Снова шум, затем прикосновение холодных пальцев к руке. Она медленно повернула голову и увидела над собой участливое лицо своей молодой племянницы.

— Леони?

Холодные пальцы сжали ее руку.

— Я здесь.

— Леони… — Голос Изольды прервался. — Анатоль, он…

Изольда выздоравливала медленно. Она ходила, подносила вилку ко рту, спала, но силы то и дело покидали ее, а в ее серых глазах погас свет. От горя она стала сама не своя. Любая мысль, ощущение, вид и запах задевали струны горестных воспоминаний.

По вечерам она чаще всего сидела с Леони в гостиной, говорила об Анатоле, а ее тонкие белые пальцы лежали на растущем животе. Леони привелось услышать всю историю их любви, от мгновения первой встречи к решению не упускать счастья, к похоронам, разыгранным на монмартрском кладбище, до радостного мгновения их тайного венчания в Каркассоне под крылом великой бури.

Но сколько бы раз ни пересказывала Изольда эту историю, конец всегда был один. «Когда-то давным-давно…» — сказка о любви, лишенная счастливого конца.

Зима наконец прошла. Снег таял, хотя в феврале заморозки по утрам еще покрывали землю белым инеем.

В Домейн-де-ла-Кад Леони и Изольда, скованные вместе горем потери, следили за тенями на лужайке. Их редко навещали гости, кроме Одрика Бальярда и мадам Боске, которая, хоть и лишилась наследства Жюля Ласкомба, оказалась великодушной подругой и доброй соседкой.

Мсье Бальярд временами доставлял новости об охоте полиции на Виктора Константа, который скрылся из отеля «Рейн» под покровом темноты в ночь на 31 октября, после чего его больше не видели во Франции.

Полиция расспрашивала о нем на различных термальных курортах и в психиатрических больницах, специализирующихся на лечении его болезни, но все безуспешно. Была сделана попытка наложить арест на его огромный счет в банке. За его голову назначили награду. Но все впустую.

25 марта — по неудачному совпадению в годовщину фальшивых похорон Изольды на монмартрском кладбище — Леони получила официальное письмо от инспектора Торона. Тот сообщал, что, поскольку они считают, что Констант покинул страну, бежав через границу в Андорру или Испанию, они прекращают розыск. Он заверял, что в случае если беглец вернется во Францию, то будет немедленно арестован и гильотинирован, и выражал надежду, что мадам и мадемуазель Верньер могут не опасаться в дальнейшем какого-либо беспокойства со стороны Константа.

В конце марта, когда непогода на несколько дней заперла их в четырех стенах, Леони нашла в себе силы взяться за перо, чтобы написать старому другу и соседу Анатоля Ашилю Дебюсси. Она знала, что тот сменил имя на Клод Дебюсси, но ей было привычнее называть его по-старому.

Переписка заполнила пустоту ее одинокой жизни и, что было важнее, пустоту в разбитом сердце, как бы протянув ниточку к Анатолю.

Ашиль пересказывал ей события на улицах и бульварах города, который они с Анатолем когда-то называли родным, передавал сплетни о раздорах и мелочном соперничестве в академии, о том, какие авторы в фаворе, а кого забыли, о ссорах между художниками и о задиравших друг перед другом носы композиторах, о скандалах и адюльтерах.

Леони не было дела до мира, ставшего таким далеким и недоступным для нее, но все это напоминало ей разговоры с Анатолем. Бывало, он возвращался домой после ночи, проведенной с Ашилем в «Ле Шат Нуар», заходил к ней в комнату и усаживался в старое кресло в ногах кровати, а она, натянув одеяло до подбородка, слушала его рассказы. Дебюсси писал больше всего о самом себе, исписывая целые страницы своим тонким паутинным почерком. Леони не возражала. Она улыбалась, читая о его утренних визитах в церковь Сен-Жерве, где можно было послушать григорианские хоралы, с друзьями-атеистами, дерзко усаживавшимися спиной к алтарю, шокируя как молящихся, так и ведущего службу священника.

Леони не могла покинуть Изольду, да и будь она даже свободна, мысль о возвращении в Париж была слишком мучительна. Слишком мало прошло времени. По ее просьбе Ашиль и Габи Дюпон регулярно заходили на кладбище де Пасси в Шестнадцатом округе, чтобы положить цветы на могилу Маргариты Верньер. Надгробие, оплаченное Дюпоном последним щедрым жестом, располагалось рядом с могилой художника Эдуарда Мане, писал Ашиль. Мирный тенистый уголок. Леони подумала, что мать была бы довольна таким соседством по последнему приюту.

Погода переменилась с наступлением апреля, явившегося, подобно генералу на поле битвы. Воинственный и шумный месяц сгонял с гор последние обрывки туч. Дни становились немного длиннее, утра — немного светлее. Мариета взялась за шитье. Она вставляла широкие клинья в сорочки Изольды и расставляла ей юбки, перешивая их по раздавшейся фигуре.

Лиловые, белые и розовые цветы выбрасывали первые ростки сквозь землю долины, поднимая головки к солнцу. Цветные пятна, похожие на капли краски, брызнувшей с кисти, становились все ярче и гуще среди зелени на лесной опушке и вдоль дорожек.

Май прокрался на цыпочках, намекнув на близость долгих летних дней с солнечной рябью на тихой воде. Леони часто выбиралась в Ренн-ле-Бен, чтобы навестить мсье Бальярда или повидаться с мадам Боске и выпить с ней послеполуденную чашечку чая в салоне отеля «Рейн».

На окнах скромных особнячков распевали канарейки в клетках. Зацвели лимонные и апельсиновые деревья, их резкий аромат наполнил улицы. На каждом углу с деревянных телег торговали ранними фруктами, привезенными из Испании.

Домейн-де-ла-Кад внезапно заблистал великолепием под бездонным синим небом. Яркое июньское солнце било в сверкающие белые вершины Пиренеев. Лето наконец пришло.

Ашиль писал из Парижа, что мэтр Метерлинк разрешил ему переложить на музыку свою новую драму «Пеллеас и Мелизанда». И прислал том романа Золя «Разгром», в котором действие происходило летом 1870 года, во время франко-прусской войны. Он приложил к книге записку от себя, где писал, что она наверняка была бы интересна Анатолю, как и ему, — сыновьям погибших коммунаров. У Леони роман шел туго, но она была благодарна Ашилю за сочувствие.

Она не позволяла себе возвращаться мыслями к картам Таро. Они связались для нее с мрачными событиями Хэллоуина, и, хотя ей не удалось уговорить аббата Соньера рассказать, что он видел и делал, помогая ее дяде, она запомнила предупреждение мсье Бальярда: демон Асмодей появляется в долине в недобрые времена. Она не верила в подобные суеверия или, во всяком случае, убеждала себя, что не верит, но не рисковала вызвать своими поступками повторение давних ужасов.

Она упаковала и убрала неоконченную серию акварелей. Они слишком болезненно напоминали ей о матери и брате. Карты Дьявол и Башня остались незаконченными. Не возвращалась Леони и на прогалину, окруженную зарослями можжевельника. Слишком близко к ней была поляна, где состоялась дуэль, где погиб Анатоль, и ее сердце этого не выдерживало. Оно разрывалось, даже если ей случалось немного пройтись в ту сторону.

Схватки у Изольды начались утром 24 июня, в пятницу, в День святого Иоанна Крестителя.

Мсье Бальярд, из своей тайной сети друзей и товарищей, выбрал повивальную бабку, жительницу его родной деревушки Лос-Серес. И знахарка и местная акушерка поспели к началу родов. К обеду Изольда уже рожала. Леони обтирала ей лоб холодной влажной тряпочкой и открывала окна, впуская в комнату свежий воздух, пахнущий можжевельником и жимолостью из нижнего сада. Мариета прикладывала ей к губам губку, смоченную сладким белым вином и медом.

Ко времени чаепития Изольда благополучно родила мальчика, здорового и голосистого.

Леони надеялась, что после родов Изольда полностью поправится. Что она не будет больше такой бесчувственной, такой ранимой, такой отстраненной от окружающего мира. Леони — да и все домочадцы — надеялись, что ребенок, сын Анатоля, принесет с собой любовь и цель в жизни, в которых так нуждалась Изольда.

Но темная тень легла на Изольду через три дня после родов. Она осведомлялась о состоянии мальчика и все ли с ним хорошо, но чувствовала, что соскальзывает в то же беспамятство, что поразило ее сразу после смерти Анатоля. Маленький сын, так похожий на отца, не столько давал ей смысл жизни, сколько напоминал о потере.

Пришлось нанять кормилицу.

Лето проходило, а Изольде не становилось лучше. Она была добра, старательно заботилась о сыне, когда это требовалось, но в остальном погрузилась в свой, внутренний мир, где непрестанно шептали из темноты голоса.

Изольда держалась отстраненно, а вот Леони полюбила племянника всей душой. У Луи-Анатоля был солнечный характер. От Анатоля он получил черные волосы и длинные ресницы, оттеняющие чудесные серые глаза, унаследованные от матери. В радостных хлопотах с ребенком Леони порой на целые часы забывала о трагедии.

В дни ужасающе жаркого июля, а потом и августа Леони иной раз просыпалась утром с надеждой, и походка ее становилась легка, до минуты, когда возвращалось воспоминание и на нее снова ложилась тень. Но любовь и решимость оградить сына Анатоля от любой беды понемногу исцеляли ее душу.