Прочитайте онлайн Святилище | Глава 42

Читать книгу Святилище
3816+2123
  • Автор:
  • Перевёл: Г. Соловьева
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 42

На следующее утро, проснувшись, Леони с удивлением обнаружила себя на кушетке в гостиной Домейн-де-ла-Кад, а не в собственной спальне.

Струи золотого света уже лились в щелки занавесок. Огонь в камине прогорел дотла. Игральные карты и пустые бокалы остались забытыми на столе.

Леони посидела, вслушиваясь в тишину. После пушечных ударов ветра и дождя все теперь было тихо. Старый дом не скрипел и не стонал больше. Буря прошла.

Она улыбнулась. Ужасы прошлой ночи — мысли о духах и дьяволах — казались совершенно нелепыми в утреннем свете. Скоро голод согнал ее со спасительного диванчика. Она на цыпочках пробралась к двери и вышла в холл. Здесь было холодно и отовсюду пахло сыростью, но в воздухе была свежесть, которой не хватало прошлому вечеру. Она прошла сквозь раздвижную дверь, отделявшую господскую половину от помещения слуг, чувствуя сквозь тонкие подметки своих тапок холодные плитки пола, и оказалась в длинном каменном коридоре. В конце его за новой дверью слышались голоса и звон утвари, кто-то посвистывал.

Леони вошла в кухню. Она оказалась меньше, чем ей представлялось: приятная квадратная комната с деревянными вощеными стенами и черными потолочными балками, с которых свисало множество разнообразных котлов с медным дном и поварских орудий. На почерневшей крышке плиты, вделанной в очаг, в котором хватило места еще и приладить сбоку каменную скамейку, кипел горшок.

Повариха держала в руках деревянную лопаточку на длинной ручке. Она обернулась к неожиданной посетительнице, и другие слуги, усаживавшиеся завтракать за исцарапанный стол посреди кухни, загремев отодвигаемыми стульями, вскочили.

— Прошу вас, не вставайте, — поспешно попросила Леони, чувствуя, что помешала. — Я думала, нельзя ли мне кофе. И еще немного хлеба, если можно.

Кухарка кивнула.

— Я приготовлю поднос, мадомазела. В утренней комнате?

— Да, спасибо. А больше никто не спускался? — полюбопытствовала она.

— Нет, мадомазела. Вы первая.

Несмотря на любезный тон кухарки, Леони чувствовала, что ее вежливо выпроваживают. Однако она задержалась еще.

— Буря натворила много бед? — спросила она.

— Ничего такого, чего нельзя исправить, — ответила кухарка.

— И ничего не затопило? — не отставала Леони, беспокоившаяся, не придется ли отложить субботнее торжество, если дорога стала непроезжей.

— Из Ренн-ле-Бен ни о чем серьезном не сообщали. Одна наша девушка слышала, что под Алет-ле-Бен сошел оползень. Под Лиму задержалась почтовая карета. — Кухарка вытерла руки о фартук. — Теперь, мадомазела, если это все, вы, может быть, извините меня? До вечера у нас много дел.

Леони ничего не оставалось как удалиться.

— Конечно.

Когда она выходила из кухни, часы пробили семь. Выглянув в окно, она увидела розовое небо с белыми облаками. В саду уже работали: сметали листья и собирали наломанные бурей ветки.

Следующие несколько дней прошли тихо.

Леони облазила дом и участок. Она завтракала в своей спальне и проводила утро, как хотела. Изольду и брата она часто не видела до обеда. Во второй половине дня они с Изольдой гуляли по имению, если позволяла погода, или осматривали дом. Тетя была неизменно внимательна и ласкова, ум ее был острым, она умела пошутить. Они вдвоем разыгрывали на рояле дуэты Рубинштейна — довольно неумело, но с большим удовольствием, а вечерами забавлялись настольными играми. Леони читала или рисовала виды на дом с маленького пригорка над озером.

Дядина книга и ноты из часовни много занимали ее мысли, но девушка к ним не возвращалась. И в своих блужданиях по участку Леони сознательно не позволяла себе сворачивать на заросшую лесную тропинку к заброшенной визиготской часовне.

26 сентября, день торжественного обеда, оказался погожим и ясным. Пока Леони доедала завтрак, из Ренн-ле-Бен уже доставили на дребезжащей телеге первые заказы. Мальчик, соскочив на землю, первым делом сгрузил два больших бруска льда. Вскоре привезли мясо, сыры, свежее молоко и сливки.

В каждой комнате дома — во всяком случае, так казалось Леони — слуги чистили и наводили блеск, раскладывали скатерти и расставляли пепельницы и посуду под присмотром старого управляющего.

В девять часов вышла из своей комнаты Изольда и увела Леони в сад. Вооружившись садовыми ножницами и толстыми резиновыми калошами для защиты от сырости на тропинках, они по первой росе нарезали цветы для букетов на столы.

В одиннадцать часов они вернулись в дом с четырьмя плоскими корзинами, полными цветов. В утренней комнате их ждал горячий кофе и Анатоль в превосходном расположении духа, улыбнувшийся им из-за газеты.

К полудню Леони закончила последнюю из карточек, обозначающих места гостей, изготовленных по образцу, придуманному Изольдой. Она вытянула из тети обещание, что когда стол будет накрыт, ей позволят самой разложить карточки.

К часу все дела были переделаны. После легкого полдника Изольда объявила, что намерена пойти к себе и несколько часов отдохнуть. Анатоль ушел писать письма. Леони ничего не оставалось как последовать их примеру.

В своей комнате она глянула на рабочую шкатулку, где под красным лоскутком и синим мотком ниток скрывались «Таро». Однако даже спустя несколько дней после испытаний в часовне ей не хотелось еще смущать покой своего ума тайнами странной книги. В то же время Леони прекрасно понимала, что чтением времени не убьет. Слишком взволнована она была предстоящим событием.

Тогда ее глаза обратились к краскам, кистям, мольберту и папке с акварельной бумагой, сложенным на полу. Она встала, тепло вспомнив вдруг о своей матери. Отличный случай с толком потратить время и приготовить для нее сувенир. Подарок к их возвращению в город в октябре.

Может, он заставит померкнуть неприятные детские воспоминания о Домейн-де-ла-Кад.

Леони позвонила горничной и попросила принести ей миску с водой для кистей и кусок плотного холста — накрыть стол. Потом она достала палитру и тюбики с красками и принялась выдавливать алые, охряные, голубые и темно-зеленые бусинки на черную эбеновую дощечку. Из папки с бумагой она достала толстый желтоватый лист.

Она посидела немного, дожидаясь, пока снизойдет вдохновение. Не слишком отчетливо представляя, что намерена изобразить, она стала тонкими угольными линиями набрасывать очертания фигуры. Кисть скользила по бумаге, а мысли устремлялись к предстоящему вечеру. Рисунок начал оформляться помимо ее воли. Она гадала, каким ей покажется общество Ренн-ле-Бен. Все приглашенные отозвались на гостеприимство Изольды. Леони воображала, как ей отпускают восторженные комплименты, представляла себя сперва в своем голубом платье, потом в красном, потом в том, зеленом, из «Самаритянки». Она мысленно рассматривала свои стройные руки в разных вечерних перчатках, сравнивая изысканную отделку одной пары с длиной другой. Она обдумывала, как скрепить свои медные кудри перламутровым гребнем или серебряными заколками, которые выигрышно подчеркнут их цвет. Она перебирала в памяти кружева, серьги и браслеты.

Тени на лужайке становились длиннее, а она прекрасно проводила время за приятными мыслями, между тем как краски на листе ложились все гуще, и изображение оживало под ее кистью.

Только когда вернулась навести порядок в комнате Мариета, Леони разобралась, что она нарисовала, и поразилась увиденному. Без малейшего к тому намерения она изобразила одну из карт Таро с панелей на стенах часовни: Сила. С единственной разницей — она наделила девушку длинными медными волосами и одела ее в утреннее платье, очень похожее на то, что осталось висеть у нее в шкафу квартиры на улице Берлин.

Нарисовала саму себя!

Разрываясь между гордостью за искусную работу и непонятным ей самой выбором темы, Леони развернула автопортрет к свету. Как правило, все ее портреты походили друг на друга и имели не много сходства с человеком, которого она бралась изображать. Но в этом случае сходство было более чем заметным.

Сила?

Вот какой она себе видится? Леони бы так не сказала. Она еще минуту разглядывала портрет, но, сообразив, что дело близится к вечеру, вынуждена была заложить его за часы на каминной полке и выбросить из головы.

В семь часов вечера Мариета постучала в дверь.

— Мадомазела, — сказала она, просунув голову в полуоткрытую дверь. — Мадама Изольда послала меня помочь вам одеться. Вы уже решили, что наденете?

Леони кивнула, будто тут и говорить было не о чем.

— Зеленое платье с квадратным вырезом. И нижнюю юбку, и туфельки с английской отделкой.

— Очень хорошо, мадомазела.

Мариета, расправив на вытянутых руках, принесла одежду и аккуратно разложила на кровати. Потом ловкими пальцами помогла Леони натянуть поверх нижней рубашки корсет, туго зашнуровала его на спине и застегнула крючки спереди. Леони, извернувшись направо и налево, чтобы осмотреть себя в зеркале, улыбнулась. Служанка взобралась на стул и надела на девушку через голову сперва нижнюю юбку, потом платье. Зеленый шелк холодил кожу и падал мерцающими складками, как освещенная солнцем вода.

Мариета спрыгнула на пол и застегнула застежки, потом присела на корточки, чтобы выровнять линию талии, пока Леони поправляла рукава.

— Какую прическу вы хотите, мадомазела?

Леони вернулась к туалетному столику. Склонив голову набок, она накрутила на руку целую горсть кудрявых волос и подвернула их к затылку.

— Вот так.

Она отпустила волосы и подтянула к себе маленький кожаный ящичек с драгоценностями.

— У меня есть черепаховый гребень с жемчужными вставками, он подходит к серьгам и кулону, которые я хочу надеть.

Мариета работала быстро, но тщательно. Она закрепила на шее Леони застежку ожерелья из жемчужин с платиновыми листочками и отступила на шаг полюбоваться своей работой.

Леони долго и пристально всматривалась в большое зеркало, поворачивая его так и этак, чтобы увидеть себя со всех сторон. Она осталась довольна увиденным и улыбнулась. Платье сидело хорошо и было не слишком простым, но и не слишком вычурным для домашнего приема. Оно подходило и к цвету кожи, и к фигуре. Глаза ярко блестели, и щеки были в порядке — не бледные и не слишком разгорелись.

Снизу громко прозвонил колокольчик. Потом они услышали, как открылась парадная дверь — прибыли первые гости.

Девушки переглянулись.

— Вам какие перчатки, белые или зеленые?

— Зеленые с бусинками по обшлагу, — решила Леони. — И в шляпной картонке на верху шкафа есть веер им в тон.

Когда все было готово, Леони достала из верхнего ящика комода сумочку на цепочке. Ее обтянутые чулками ноги легко скользнули в зеленые туфельки.

— Вы выглядите как картинка, мадомазела, — вздохнула Мариета. — Красота!

Волна шума встретила Леони на лестнице и остановила девушку. Она взглянула через перила вниз, в холл. Слуги были одеты во взятые напрокат ливреи и выглядели очень важными. Это тоже добавляло торжественности. Леони ослепительно улыбнулась, еще раз удостоверилась, что платье сидит безупречно, и, чувствуя, как бабочкой бьется в животе приятное волнение, стала спускаться к гостям.

У входа в гостиную Паскаль громко и звонко объявил ее имя, после чего основательно испортил эффект, ободряюще подмигнув девушке, когда она проходила мимо.

Изольда стояла у камина, беседуя с болезненного вида молодой женщиной. Она взглядом позвала Леони присоединиться к ним.

— Мадемуазель Денарно, позвольте представить мою племянницу, Леони Верньер, дочь сестры моего покойного мужа.

— Очень приятно, мадемуазель, — вежливо произнесла Леони.

Из короткого обрывка услышанной беседы она успела понять, что мадемуазель Денарно — незамужняя сестра того господина, что помог ей с багажом на выходе из поезда в Куизе. Сам Денарно, поймав взгляд Леони через комнату, поднял руку и помахал ей. Еще более дальняя их родственница, оказывается, работала домоправительницей у кюре Ренн-ле-Шато.

«Еще одна большая семья», — подумала Леони, вспомнив, как позавчера за ужином Изольда вскользь заметила, что аббат Соньер — один из одиннадцати детей в семье.

Ее попытка вступить в разговор была встречена холодным удивленным взглядом. Мадемуазель Денарно, хотя и была вряд ли старше Изольды, носила тяжелое парчовое платье, которое подошло бы солидной даме вдвое старше возрастом, и чудовищно старомодный турнюр, каких в Париже не видели уже много лет. Они с хозяйкой являли прямую противоположность друг другу. Изольда уложила волосы колечками светлых прядей на макушке и закрепила жемчужными гребешками. Ее платье из золотистой тафты с кремовой шелковой юбкой, на взгляд Леони, было вполне достойно последней коллекции Чарльза Уорта. В ткани поблескивали хрустальные и металлические нити. На шее у нее была широкая бархотка из той же ткани, украшенная жемчужной брошью. При каждом движении ее платье играло бликами и поблескивало.

Леони с облегчением высмотрела Анатоля, курившего у окна за разговором с доктором Габиньо. Она под каким-то предлогом покинула дам и незаметно присоединилась к мужской компании. Подходя к Анатолю, она ощутила запах сандалового мыла, масла для волос и свежевыглаженного смокинга. Брат при виде ее просиял.

— Леони!

Он обхватил ее за талию и крепко обнял.

— Смею сказать, ты выглядишь очаровательно.

Он чуть отступил, чтобы дать возможность и доктору принять участие в разговоре.

— Габиньо, вы помните мою сестру?

— Как я мог забыть? — Доктор светски поклонился. — Мадемуазель Верньер. И, если позволите, я присоединяюсь к комплименту вашего брата.

Леони мило смутилась.

— Какое общество! — заметила она.

Анатоль стал называть ей гостей.

— Мэтра Фромиляжа ты помнишь? И Денарно, и его сестру — она ведет его хозяйство.

Леони кивнула.

— Тетя Изольда нас познакомила.

— А вот Беранже Соньер, приходской священник Ренн-ле-Шато и друг покойного дяди.

Он указал на высокого мускулистого человека с высоким лбом и сильными чертами лица, противоречившими его длинному черному одеянию.

— Кажется, интересный господин, — продолжал Анатоль, — хотя светская болтовня его не интересует. — Он кивнул доктору: — Медицинские исследования Габиньо заинтересовали его куда больше, чем мои затертые любезности.

Габиньо улыбнулся, соглашаясь с мнением Анатоля.

— Соньер — человек больших познаний по самым разным предметам. У него страсть узнавать новое. Он постоянно задает вопросы.

Леони задержала взгляд на священнике, затем продолжила расспросы:

— А эта дама с ним рядом?

— Мадам Боске, дальняя родственница покойного дяди. — Понизив голос. Анатоль добавил. — Если бы Ласкомб не вздумал жениться, она унаследовала бы Домейн-де-ла-Кад.

— Однако она приняла приглашение?

Анатоль кивнул.

— Едва ли мадам Боске и Изольда любят друг друга как сестры, но отношения поддерживаются в рамках приличий. Они обмениваются визитами. Изольда, кстати сказать, от нее в восторге.

Только теперь Леони заметила высокого, очень худого человека, стоявшего позади их маленькой компании. Она обернулась к нему. На нем был совершенно необычный, белый костюм, вопреки обычаю одеваться вечером в черное, а из нагрудного кармашка торчал уголок желтого платка. Желтым был и его жилет.

Лицо его было изрезано морщинками, и кожа от старости стала почти прозрачной, но Леони показалась, что годы не отягощают его. Хотя, подумалось ей, в нем есть потаенная печаль. Как будто этот человек много повидал и много выстрадал.

Анатоль повернулся, чтобы взглянуть, кто так завладел ее вниманием, и, склонившись к самому уху сестры, шепнул:

— А, это самый видный гость Ренн-ле-Бен, Одрик Бальярд. Автор той странной брошюрки, что так тебя увлекла, — добавил он с улыбкой. — Настоящий оригинал, как видно. Габиньо рассказал мне, что он всегда и по любому случаю одевается столь необычным образом. Всегда в светлом костюме и с желтым галстуком или шарфом.

Леони повернулась к доктору.

— Отчего это? — спросила она вполголоса.

Габиньо с улыбкой пожал плечами.

— Полагаю, в память об утраченных друзьях, мадемуазель Верньер. О павших соратниках. Впрочем, я точно не знаю.

Беседы продолжались, пока удар гонга не позвал собравшихся к столу.

Изольда, в сопровождении мэтра Фромиляжа, повела приглашенных из гостиной через холл. Анатоль предложил руку мадам Боске, Леони оказалась под руку с мсье Денарно, но не спускала глаз с мсье Бальярда. Аббат Соньер и доктор Габиньо заключали шествие, выступая по сторонам мадемузель Денарно.

Паскаль, великолепный в своей взятой напрокат красно-золотой ливрее, распахнул перед гостями двери. Тут же послышались одобрительные восклицания. Даже Леони, которая видела столовую на разных стадиях подготовки, поразилась ее преображению. Роскошные хрустальные подсвечники поддерживали по три белых восковых свечи. Длинный овальный стол украшала целая охапка свежих лилий, подсвеченных тремя серебряными канделябрами. В свете свечей их лепестки блестели и отбрасывали тени, как пластины брони. Тени танцевали на стенах, пробегая по нарисованным лицам представителей прежних поколений рода Ласкомб в рамах на стенах.

Отношение четырех дам к шести кавалерам оказалось несколько неравным. Изольда села во главе стола, усадив мсье Бальярда напротив. Анатоль сидел слева от Изольды, а мэтр Фромиляж справа. Рядом с Фромиляжем была мадемуазель Денарно, а за ней — доктор Габиньо. Следующей сидела Леони, так что Одрик Бальярд оказался ее соседом слева. Она застенчиво улыбнулась, садясь на подвинутый слугой стул.

На дальней стороне стола Анатоль приятно соседствовал с мадам Боске, далее сидели Шарль Денарно и аббат Соньер.

Слуги щедро разливали «Бланкетт де Лиму» в плоские низкие бокалы, широкие, как кофейные чашки. Фромиляж занимался исключительно хозяйкой, практически не замечая сестры Денарно. Леони подумала, что это невежливо, но и винить его трудно. За время их короткой беседы женщина показалась ей на удивление скучной.

Анатоль, обменявшись несколькими формальными репликами с мадам Боске, завязал с мэтром Фромиляжем оживленный разговор о литературе. Фромиляж оказался человеком решительных мнений, называя последний роман мсье Золя «Деньги» растянутым, скучным и аморальным. Осуждал он и других членов писательского братства, к которому прежде принадлежал Золя, в том числе Ги де Мопассана, каковой, по слухам, пытался лишить себя жизни и находился теперь в лечебнице для душевнобольных в Париже. Анатоль тщетно пытался доказывать ему, что не обязательно судить творчество человека по его жизни.

— Аморальная жизнь унижает искусство, — твердо возражал Фромиляж.

Вскоре почти все присутствующие втянулись в их спор.

— Вы молчите, мадомазела Леони? — раздался голос у нее над ухом. — Вас не интересует литература?

Она с облегчением обернулась к Одрику Бальярду.

— Я обожаю читать. Только в таком обществе трудно добиться, чтобы твое мнение услышали.

Он улыбнулся:

— А и верно.

— И еще, признаюсь, — продолжала она, чуточку покраснев, — что нахожу большую часть современной литературы ужасно утомительной. Целые страницы идей, изысканные обороты фраз и умные мысли, но так ничего и не происходит.

В его глазах мелькнула улыбка.

— Ваше воображение пленяется острыми сюжетами?

Леони улыбнулась:

— Мой брат, Анатоль, вечно твердит, что у меня дурной вкус, и, надо думать, он прав. Самый увлекательный роман, какой я читала, это «Замок Отранто», и еще я без ума от страшных историй Амелии Эдварде и от всего, написанного мсье По.

Бальярд кивнул:

— Да, он был талантлив. Беспокойная душа, но как он умел уловить темные стороны человеческой натуры! Вы согласны?

Леони с трудом скрывала радость. В Париже ей приходилось выносить множество скучных приемов, где большинство гостей явно не считали, что ее мнение стоит выслушать. Мсье Бальярд оказался совсем не таким.

— Согласна, — признала она. — Из всех рассказов мсье По, хотя, признаться, у меня после него всякий раз кошмары, мой любимый — это «Сердце-свидетель». Убийцу сводит с ума биение сердца человека, которого он погубил и спрятал под полом. Просто блестяще!

— Вина — сильное чувство, — тихо заметил он.

Леони минуту глядела на него, ожидая объяснений, но Бальярд больше ничего не прибавил.

— А можно задать вам нескромный вопрос, мсье Бальярд?

— Конечно.

— Вы так одеваетесь, ну… — Она осеклась, испугавшись его обидеть.

Бальярд улыбался.

— Необычно? Не как все?

— Как все?

— Не в ту униформу, в которой джентльмену положено являться к ужину, — пояснил он, блеснув глазами.

Леони вздохнула.

— Ну да. Хотя я не столько об этом, сколько про то, что мой брат говорит, вы всегда носите что-то желтое. Он сказал, в память о павших соратниках.

Лицо Одрика Бальярда омрачилось.

— Так и есть, — тихо сказал он.

— Вы сражались при Седане? — спросила она и замешкалась… — О, мой папа сражался за Коммуну. Я его совсем не знала. Он был выслан и…

На мгновение ладонь Одрика Бальярда накрыла ее руку. Она ощутила его кожу, тонкую как бумага, сквозь ткань перчаток и легкость его прикосновения. Леони не знала, что произошло с ней за этот миг, но боль, которой она никогда не осознавала, вдруг вырвалась в словах:

— Всегда ли правильно сражаться за свои убеждения, мсье Бальярд? — тихо спросила она. — Я часто думала: даже если это так дорого стоит тем, кто тебя окружает?

Он сжал ее пальцы.

— Всегда, — тихо сказал он. — И надо помнить павших.

На мгновение шум в комнате затих. Как будто замолкли все голоса, смех, звон бокалов и посуды. Леони смотрела прямо на него и чувствовала, как ее взгляд, ее мысли растворяются в мудрости и опыте его светлого благородного взгляда.

Потом он улыбнулся. От глаз его разбежались морщинки, и связь прервалась.

— Добрые христиане, катары, должны были носить желтый клочок материи, нашитый на одежду как клеймо. — Его пальцы тронули желтый, как подсолнечник, платок в нагрудном кармане. — Я ношу это в память о них.

Леони качнула головой.

— Вы им очень сочувствуете, мсье Бальярд, — сказала она с улыбкой.

— Те, кто ушел до нас, не обязательно исчезли, мадомазела Верньер. — Он постучал себя по груди. — Они живут здесь. — И улыбнулся. — Вы сказали, что не знали своего отца, и все же он живет в вас, верно?

К изумлению Леони, на глаза ей навернулись слезы. Она кивнула, не доверяя своему голосу. Она даже почувствовала облегчение, когда доктор Габиньо обратился к ней с каким-то вопросом и пришлось ему отвечать.