Прочитайте онлайн Святилище | Г лава 26

Читать книгу Святилище
3816+2357
  • Автор:
  • Перевёл: Г. Соловьева
  • Язык: ru
Поделиться

Г лава 26

Париж

Густые бурые сумерки размыли нарядные улицы и бульвары. Quartiers perdus — сеть кварталов и переулков между многоквартирными домами и трущобами, тоже задыхались в отравленном воздухе. Холодный, тяжелый как ртуть вечерний воздух грузно опускался на город. Дома и люди, трамваи и ландо, казалось, выступали из теней, проявлялись и снова таяли как фантомы. Навесы кафе на улице Амстердам хлопали под порывами ветра, рвались на свободу, как стреноженные лошади. На Больших бульварах раскачивались ветки деревьев.

Листья плясали над мостовой Девятого округа и над зелеными дорожками парка Монсо. Ни обручей, ни игр в «бабушкины шаги» — дети сидели в тепле посольских зданий. Недавно протянутые от почтамта телеграфные провода дрожали и гудели, трамвайные рельсы звонко взвизгивали.

В полвосьмого туман уступил место дождю. Капли падали твердые и холодные, как стальная дробь, сперва понемногу, потом чаще и тяжелее. Слуги принялись захлопывать ставни квартир и домов. В Восьмом округе кто-то еще искал убежища от надвигающейся грозы, заказывая пиво и абсент и споря за несколько оставшихся свободными столиков в кафе «Вебер» на улице Рояль. Нищие и старьевщики, за неимением домов, прятались под мостами и железнодорожными арками.

В доме на улице Берлин на кушетке лежала Маргарита Верньер. Одна белая рука была подложена под голову, другая свисала с дивана, и пальцы касались ковра, как касаются воды пальцы девочки, задремавшей летом в лодке. Легчайшее прикосновение. Только синеватый оттенок ее губ, лиловое пятно, ошейником пролегшее под подбородком, да уродливые браслеты свернувшейся крови на измятых запястьях говорили, что она не спит.

Подобно Тоске, Эмме Бовари и роковой героине Проспера Мериме, Кармен, Маргарита была красива в смерти. Нож с красным клинком лежал рядом, словно выпал из ослабевших пальцев.

Виктор Констант оставался равнодушен к ее присутствию. Она перестала для него существовать с того мгновения, когда он счел, что выжал из нее все, что мог.

Ничто не нарушало тишины, кроме тиканья часов на каминной полке.

Повсюду было темно, кроме светлого круга от единственной свечи.

Констант застегнул пуговицы на брюках и закурил турецкую сигарету, затем присел к обеденному столу, чтобы просмотреть дневник, найденный слугой в комнате Верньера.

— Принеси мне бренди.

Своим ножом — нонтроновский клинок и желтая рукоятка — Констант перерезал шнурок, развернул вощеную оберточную бумагу и достал записную книжку в яркой синей обложке. В дневнике день за днем описывались все дела Анатоля Верньера за год: посещения салонов, списки долгов, заботливо выписанные в две колонки и вычеркивавшиеся после выплаты; упоминался недолгий флирт с оккультистами в холодные зимние месяцы — Анатоль покупал их книги, но едва ли проникся духом учения; покупки, вроде зонта и малотиражного издания «Пяти поэм» в книжном магазине Байи на улице Шоссе д'Антен. Все эти скучные бытовые подробности не интересовали Константа, и он быстро листал страницы в поисках упоминания о том, что хотел найти.

Он искал подробностей связи между Верньером и единственной женщиной, которую он любил. Он до сих пор не мог заставить себя произнести ее имя мысленно, тем более вслух. В прошлом году, 31 октября, она сказала ему, что отношения между ними должны прекратиться. Еще тогда, когда их связь даже не заслуживала этого слова. Он принимал ее нежелание за скромность и не торопил. Тогда удар мгновенно прорвался неудержимой яростью, и он едва не убил ее. Да он бы и убил, если бы ее крики не услышали в соседних домах.

Пришлось ее отпустить. В конце концов, он не хотел ей вреда. Он любил ее, почитал, обожал ее. Но вынести ее измены он не мог. Она сама его вынудила.

После той ночи она исчезла из Парижа. Констант без устали искал ее весь ноябрь и декабрь. Все просто. Он ее любил, а она отплатила ему злом. Его тело и ум хранили беспощадные напоминания о времени, проведенном с ней — ее духи, ее гибкая грация, как она сидела рядом с ним, как благодарно принимала его любовь. Какой скромной она была, какой послушной, какой совершенной. Потом волной обрушивалась память об унижении, когда она покинула его, и унижение смешивалось с пылающей дикой яростью.

Чтобы стереть память о ней, Констант погрузился в обычное времяпрепровождение богатого светского человека. Игорные притоны, ночные клубы, опиаты как противоядие все увеличивающимся дозам ртути, к которой приходилось прибегать, чтобы смягчить симптомы прогрессирующей болезни. Сменяли друг друга мидипетки, шлюхи, немного похожие на нее, их мягкая плоть расплачивалась за ее неверность. Он был на редкость хорош собой. Он умел быть щедрым. Он умел очаровывать и уговаривать, и девушки не противились ему до той минуты, когда осознавали, насколько извращен его вкус.

Ничто не давало ему покоя. Ничто не унимало боль от ее предательства.

Три месяца Констант сумел прожить без нее. Но в конце января все переменилось. Когда на Сене начал таять лед, до его ушей дошел слух, что она вернулась в Париж, что она теперь вдова, и у нее есть любовник. Что она отдала другому мужчине то, в чем отказала ему.

Констант невыносимо мучился, ярость его была ужасна. Потребность отомстить ей — им — целиком поглотила его. Он представлял себе ее окровавленной, истекающей кровью в его объятиях, страдающей так же, как он страдал по ее вине. Наказать эту шлюху за измену стало единственным смыслом его жизни.

Открыть имя соперника удалось без труда, Мысль, что она и Верньер — любовники, первой приходила к нему на рассвете с восходом солнца и последней покидала его, когда луна выходила на свидание с ночью.

Январь перешел в февраль. Констант вступил на путь преследования и воздаяния. Он начал с Верньера, задумав лишить его доброго имени. Тактика была проста. Сплетни, оброненные в уши низкопробных журналистов, капля за каплей. Подложные письма, переходившие из одной сальной ладони в другую, слухи, вливавшиеся в запутанную сеть посвященных и их подручных, месмеритов, кишевших за респектабельным фасадом Парижа. Все они были исполнены подозрительности и пребывали в вечном страхе перед разоблачением. Гнилые обрывки шепотков, анонимные пасквили.

Ничего, кроме лжи, но лжи правдоподобной.

Но и травля Верньера, как ни успешно она проходила, не дала Константу покоя. Ночные кошмары нарушали его сон, а дни были наполнены видениями сплетающихся в объятиях любовников. И беспощадное развитие болезни не давало ему спать. Стоило закрыть глаза, перед Константом вставал кошмарный образ: он сам, покрытый язвами и распятый. Ему виделось собственное тело, распяленное на земле — современный Сизиф, раздавленный собственным камнем, или пронзенный сквозь ребра подобно Прометею с растерзанной печенью.

Март принес нечто вроде отпущения. Она умерла, и ее смерть в чем-то освободила его. Констант со стороны наблюдал, как опускают в сырую могилу ее гроб на кладбище Монмартра, и чувствовал, как тяжесть спадает с его плеч. Потом он с великим наслаждением наблюдал, как рушится под тяжестью горя жизнь Верньера.

Весна уступила место июльской и августовской жаре. На время Констант обрел покой. Потом залетевшее в уши словечко, светлые волосы, мелькнувшие под голубой шляпкой на бульваре Османа, шепоток на Монмартре о пустом гробе, опущенном в землю полгода назад. Констант послал двоих допросить Верньера в ночь мятежа в Пале Гарнье, но их спугнули прежде, чем они успели узнать что-либо ценное.

Он листал страницы дневника, пока снова не увидел дату 16 сентября. Последнюю. Страница была пуста. Верньер не описывал разгрома Оперы и не упоминал о нападении в пассаже «Панорам». Последняя запись в дневнике была сделана за два дня до того. Констант перевернул страницу и перечитал ее заново. Крупные уверенные буквы — единственное слово: «FIN».

Его захлестнула ледяная волна бешенства. Три буквы отплясывали перед глазами, глумились над ним. После всего, что он вынес, открытие, что он стал жертвой розыгрыша, перетянуло жилы его обиды. Каким безумием виделась теперь, задним числом, мысль, что, обесчестив Верньера, он сможет успокоиться. Нет, теперь Констант знал, что ему делать.

Он выследит их. И убьет.

Слуга поставил у его локтя графинчик коньяка.

— Скоро может подъехать генерал Дюпон… — пробормотал он, отодвигаясь к окну.

Осознав движение времени, Констант поднял листок жирной коричневой бумаги — обертки дневника. Он не понимал, почему Верньер оставил дневник здесь, если уезжал навсегда? Собирался в такой спешке? Или, может быть, намерен был вскоре вернуться в Париж?

Констант налил бренди и швырнул стакан о каминную решетку.

Стекло разлетелось на тысячи блестящих острых осколков. Слуга отпрянул. Минуту воздух словно дрожал от ярости.

Констант встал и подвинул обеденный стул точно на прежнее место. Подошел к камину и открыл стекло севрских часов, передвинул стрелки вперед, на половину девятого. Потом ударил задней стороной тяжелых часов по стене, пока механизм не остановился. Нагнувшись, положил часы циферблатом вниз на блестящие осколки.

— Открой шампанское и достань два бокала.

Слуга исполнил приказ. Констант вернулся к кушетке. Захватил в руку пук волос и повернул к себе голову Маргариты Верньер. Ее окружал сладковатый с металлическим привкусом запах смерти. Светлые валики дивана были выпачканы багровым, и на груди, как непомерно разросшийся оранжерейный цветок, застыла размазанная кровь.

Констант влил немного шампанского в рот Маргариты. Прижал бокал к губам, так, что на нем остался мазок помады, затем до половины налил в него шампанского и поставил на столик рядом с ней. Налил немного и во второй стакан и положил бутылку рядом на пол. Жидкость медленно потекла из горлышка, оставляя на ковре ленточку пузырьков.

— Наши тупоголовые друзья из четвертого участка оповещены, что нынче вечером для них здесь кое-что найдется?

— Да, мсье. — На мгновение маска сползла с лица слуги. — Дама… она умерла?

Констант не ответил.

Слуга перекрестился.

Констант прошел к полке и взял фотографию в рамке. Маргарита сидела между стоящими рядом с ней детьми. Он прочитал название мастерской и дату: октябрь 1890. Волосы дочери были еще не убраны в прическу. Так носят дети.

Слуга кашлянул.

— Мы едем в Руан, мсье?

— В Руан?

Мужчина нервно заломил пальцы, заглядывая в глаза хозяину.

— Простите, мсье, но ведь мадам Верньер сказала, что ее сын с дочерью уехали в Руан?

— А… да, она проявила отвагу… находчивость… больше, чем я ожидал. Руан? Сомневаюсь, чтобы они отправились туда. Возможно, она действительно не знала.

Он швырнул слуге фотографию.

— Начинай расспрашивать о девчонке. Кто-нибудь проговорится. Кто-нибудь всегда находится. Такую люди запоминают. — Он холодно улыбнулся. — Она приведет нас к Верньеру и его шлюхе.