Прочитайте онлайн Лабиринт | ГЛАВА 82 ПИК ДЕ СОЛАРАК, пятница, 18 июля 2005

Читать книгу Лабиринт
2312+1679
  • Автор:
  • Перевёл: Г. Соловьева
  • Язык: ru
Поделиться

ГЛАВА 82

ПИК ДЕ СОЛАРАК,

пятница, 18 июля 2005

Тонкая одежда плохо защищала от подземного холода. Элис бил озноб. Она медленно повернула голову.

Справа от нее был алтарь. Свет исходил от старинного масляного светильника, стоявшего посреди плиты и отбрасывавшего тени на низкий свод. В полумраке можно было разглядеть символ лабиринта, выбитый на скале. В тесной пещере его круги казались огромными и величественными.

Рядом ощущалось присутствие других людей. Элис едва не вскрикнула, увидев Шелаг. Девушка лежала на каменном полу, свернувшись, как раненый зверек, тоненькая, безжизненная и беззащитная. На коже проступали следы побоев. Элис не сумела рассмотреть, дышит ли ее подруга.

«Господи, только бы живая!»

Глаза медленно привыкали к мерцающему освещению. Чуть повернув голову, она увидела Одрика, стоящего на том же месте и все так же притянутого веревкой к кольцу в земле. Седые волосы нимбом светились над его головой. Он был неподвижен, как надгробный памятник.

Но, почувствовав на себе ее взгляд, он поднял глаза и улыбнулся.

Забыв на минуту, что он должен бы сердиться на нее за нарушенное обещание, Элис ответила слабой улыбкой.

«Шелаг была права…»

Потом она заметила, что в нем что-то изменилось. Опустила взгляд на его ладони, темневшие на белом одеянии.

«Кольца нет!»

— Шелаг здесь, — чуть слышно шепнула она. — Вы были правы.

Он кивнул.

— Надо что-то делать, — прошипела она.

Он чуть заметно покачал головой и показал глазами в сторону. Элис посмотрела туда же.

— Уилл! — шепнула она, не веря своим глазам.

Волна облегчения сменилась каким-то новым чувством, и только потом пришла жалость. В волосах у него запеклась кровь, один глаз заплыл, на лице и руках виднелись порезы.

«Но он здесь. Со мной».

Услышав ее голос, Уилл открыл глаза. Напряженно всмотрелся в темноту, увидел, узнал, и на разбитых губах проступила улыбка.

Минуту они не сводили друг с друга взглядов.

«Мой любимый».

Понимание наполнило ее отвагой.

Заунывный плач ветра в тоннеле усилился, в него вплелись голоса. Однообразный напев, почти лишенный мелодии. Элис не могла разобрать, откуда идет звук. Обрывки странно знакомых слов и фраз эхом отдавались под землей, так что сам воздух источал слова: montanhas — горы, noblessa — благородные, libres — книги, Graal — Грааль. У Элис закружилась голова от звуков, раскатывающихся по пещере, как колокольный звон под куполом собора.

Когда она поняла, что не вынесет больше, пение смолкло. Тихо, тихо поблекли голоса, оставив лишь воспоминание.

Одинокий голос вплывал в настороженную тишину. Женский голос, ясный и отточенный.

— В начале времен, В земле Египетской, Повелитель тайн дал слова и знаки.

Элис оторвала взгляд от лица Уилла и повернулась на звук. Мари-Сесиль возникла из тени за алтарем подобно привидению. Она остановилась перед лабиринтом. Обведенные черным глаза сверкали, как изумруды, в луче лампады. Волосы, убранные назад золотой лентой диадемы, блестели полированным черным агатом. Точеные руки были обнажены и украшены витыми браслетами.

В руках она несла три книги, уложенные одна на другую. Она разложила их в ряд на алтаре перед простой глиняной чашей. Когда она протянула руку, чтобы переставить светильник, Элис, почти не понимая, что видит, заметила у нее на левой руке кольцо Одрика.

«Видно, что не по руке».

Элис почувствовала, что погружается глубоко в прошлое, которого не помнила. Пергамент на ощупь сухой и ломкий, как осенние листья. А шнурки — она словно ощущала их под пальцами — мягкие и гибкие, хотя должны бы заскорузнуть за столько лет. Память была записана у нее в костях и крови. Она помнила, как мерцает переплет, как переливается на свету старая кожа.

Она видела крошечную золотую чашу не больше десятипенсовой монетки, самоцветом сверкнувшую на тяжелом коричневом пергаменте. На следующих листах строки тайнописи. Она слышала голос Мари-Сесиль, уходящий во мглу, и перед глазами возникали красные, синие, золотые и желтые буквы. «Книга Бальзамов».

Перед внутренним взором возникли странно знакомые изображения плоских фигурок: животных и птиц. Она увидела лист, толще других пергаментов, желтый, светящийся изнутри. Папирус, переплетение лиственных волокон. Он покрыт символами, повторяющими начало книги, только теперь между ними вставлены крошечные изображения трав, числа и меры.

Теперь ей представилась вторая книга — «Книга Чисел». На первой странице вместо чаши — рисунок лабиринта. Не задумываясь, Элис снова обвела глазами пещерный зал. Теперь она видела его другими глазами, невольно соизмеряя очертания и пропорции.

Глаза снова обратились к алтарю. Память о третьей книге была самой яркой. Золотом сверкал на первой странице анкх — древний египетский символ жизни, известный теперь всему миру. Между досками переплета «Книги Слов» страницы были чисты — белая стража, стерегущая папирус, схороненный между ними. Иероглифы на нем теснились густо и неразборчиво. Ряд за рядом крошечные значки покрывали весь лист. Ни цветных вставок, ни пробелов, отделяющих слово от слова.

И среди них было скрыто заклинание.

Элис открыла глаза и ощутила на себе взгляд Одрика.

Понимание мгновенно вспыхнуло между ними. Слова возвращались к ней, выскальзывая из пыльных углов разума. На долю секунды она отделилась от себя, взглянув на всю сцену сверху.

Восемьсот лет назад Элэйс произносила эти слова. И Одрик их слышал.

«Истина сделает нас свободными».

Ничего не изменилось, но в ней больше не было страха.

Звук, донесшийся от алтаря, привлек ее внимание. Тишина кончилась, настоящее вновь нахлынуло на нее, и с ним — страх.

Мари-Сесиль подняла глиняную чашу, такую маленькую, что ее можно было спрятать между ладонями, и лежавший рядом с ней маленький нож с потускневшим лезвием. Она воздела над головой тонкие белые руки.

— Dintrar! — возгласила она. — Войди.

Из темноты тоннеля выступил Франсуа-Батист. Взгляд его обшарил пещеру и, не задержавшись на Одрике и Элис, остановился на Уилле. Элис видела, как его мальчишеское лицо вспыхнуло торжеством, и поняла, что избивал Уилла сам Франсуа-Батист.

«Я не позволю тебе его обижать».

Но его взгляд уже двинулся дальше, задержался на миг на трех книгах, разложенных на алтаре, — Элис не поняла, облегчение или удивление скользнуло в нем, — и застыл на лице матери.

Даже стоя поодаль, Элис ощутила возникшее между ними напряжение.

Отсвет улыбки мелькнул на лице Мари-Сесиль, когда та отошла от алтаря, сжав в руках нож и чашу. Ее одеяние мерцало, словно сотканное из лунных лучей. Элис ощутила в воздухе легкое дыхание ее ароматов под тяжелым чадом горелого масла.

Франсуа-Батист ожил. Он начал переставлять ноги по ступеням, пока не оказался стоящим за спиной Уилла.

Мари-Сесиль остановилась перед ним и шепнула что-то Уиллу так тихо, что Элис не услышала ни звука. На лице Франсуа-Батиста застыла улыбка, но сквозь нее пробивалась злоба. Однако юноша наклонился, поднял связанные руки Уилла и протянул их к Мари-Сесиль.

Элис сжалась, когда женщина сделала короткий надрез между запястьем и локтем. Уилл тоже поморщился и глаза у него расширились, но он не издал ни звука.

Мари-Сесиль подставила чашу и собрала в нее пять капель крови.

То же самое она проделала с Одриком, затем остановилась перед Элис. Той видно было, как дрогнуло от возбуждения лицо Мари-Сесиль, когда ее нож прошелся по белой коже у локтя, вдоль старого шрама. Аккуратно, как хирург на операции, она ввела в кожу кончик острия и повела вниз, открывая полузажившую царапину.

Элис удивилась, как слаба была боль. Сперва она почувствовала тепло, которое быстро сменилось холодком и онемением. Она зачарованно следила, как капли ее крови падают, одна за другой, в странную бледную жидкость внутри чаши.

Затем все кончилось. Франсуа-Батист выпустил ее руки и вслед за матерью прошел к алтарю. Мари-Сесиль повторила проделанное над сыном, затем встала между алтарем и лабиринтом.

Она поставила чашу в центре плиты и провела ножом по собственной коже, глядя на протянувшуюся книзу струйку.

«Смешали кровь…»

Вспышка понимания пронзила Элис. Грааль принадлежит каждой вере и ни одной из них. Христиане, иудеи, мусульмане — пятеро стражей избирались за душу и деяния, не за происхождение. Все были равны.

Она видела, как Мари-Сесиль наклонилась и выдернула что-то, вложенное между страницами каждой книги по очереди. Вот она подняла вверх листок бумаги… нет, не бумаги, папируса. Просвечивавший луч светильника выявил переплетение тростниковых волокон. И отчетливо стал виден символ — анкх, крест жизни.

Мари-Сесиль поднесла чашу к губам и отпила. Опустошенную чашу обеими руками опустила на алтарь и обвела взглядом комнату, задержавшись наконец на Одрике. У Элис мелькнула мысль, что она с вызовом ждет от него приказа остановиться.

Затем она стянула с большого пальца кольцо и повернулась к каменному лабиринту, всколыхнув неподвижный воздух. Светильник ярче вспыхнул у нее за спиной, по стене разбежались тени. И в тенях каменной резьбы Элис увидела две, не замеченные ею раньше.

Скрытые линиями лабиринта, явственно проступали теперь очертания анкха и выпуклой чаши.

Раздался резкий щелчок, словно ключ провернулся в замке. Минуту, казалось, ничего не изменилось. Потом из глубины стены послышался скрежет камня, трущегося о камень.

Мари-Сесиль отступила назад. Элис стало видно небольшое отверстие, чуть больше поперечника книги, открывшееся в центре лабиринта. Тайник.

Слова и фразы вспыхнули в ее мозгу: объяснения Одрика смешались с воспоминаниями о собственных изысканиях.

В центре лабиринта — свет, в центре скрыто понимание. Она подумала о христианских паломниках, идущих по «chemin le Jerusalem» в нефе Шартрского собора, проходящих по сужающимся кругам в поисках света.

Здесь, в лабиринте Грааля, свет — буквально — был в сердце всего.

Под взглядом Элис Мари-Сесиль подняла с алтаря светильник и поместила его в отверстие. Он точно лег в углубление, и сразу разгорелся, залив пещеру светом.

Папирус одной из книг она подняла с алтаря и вставила в прорезь ниши. Он отгородил часть света, и в пещере потемнело. Женщина развернулась к Одрику, ее слова нарушили чары.

— Ты сказал, тогда я увижу! — выкрикнула она.

Он поднял к ней свои янтарные глаза. Элис всей душой желала, чтобы он промолчал, но знала — этого не будет. По непостижимым для нее причинам он твердо решил позволить обряду совершиться.

— Истинное заклинание открывается, только когда три папируса сложены вместе. Лишь тогда в игре света и тени откроются слова, которые должны быть произнесены, вместо слов, хранящих молчание.

Элис дрожала. Она понимала, что холод исходит изнутри, словно тепло тела вытекало из нее с кровью, но сдержать дрожь не могла. Мари-Сесиль повернула в пальцах оставшиеся листы.

— В каком порядке?

— Освободите меня, — спокойно и холодно предложил Одрик. — Освободите и встаньте посреди зала. Я покажу.

Чуть помедлив, она кивнула Франсуа-Батисту.

— Maman, je ne pense…

— Делай, что велено, — бросила она.

Юноша молча перерезал веревку, притягивавшую Одрика к земле, и отступил назад.

Мари-Сесиль завела руку за спину и вернула обратно, с ножом.

— Если вы попытаетесь… — она кивнула на Элис и перевела взгляд на Одрика, медленно выходившего вперед, — я ее убью. Понимаете? — и, дернув подбородком в сторону Франсуа-Батиста, вставшего над Уиллом: — Или он убьет.

— Я понял.

Он бросил короткий взгляд на лежавшую без движения Шелаг и шепнул Элис:

— Я ведь прав? — В его голосе вдруг прозвучало сомнение. — Грааль не отзовется ей?

Одрик смотрел на нее, но Элис чувствовала — его вопрос обращен к кому-то другому. К кому-то, с кем он уже пережил подобное прежде.

И Элис вдруг поняла, что знает ответ. Она не сомневалась. Она улыбнулась, передавая ему уверенность, которой ему недоставало.

— Не отзовется, — шепнула она еле слышно.

Одрик шагнул вперед.

— Вам следует сложить вместе все три папируса и поместить их перед огнем.

— Сделайте сами.

Одрик сложил три просвечивающих листка, аккуратно подровнял и вставил в щель. На миг почудилось, что огонек в нише погас. В пещере стало совсем темно. Затем, глазами, привыкшими к сгустившемуся мраку, Элис увидела, что лишь несколько иероглифов, высвеченные пятнышка ми светового узора, протянулись вдоль линий лабиринта. Все ненужные слова погасли. «Di ankh djet…» — слова ясно прозвучали в ее мозгу.

— Ди анкх джет, — проговорила она и закончила фразу, мысленно переводя слова древнего языка, произнесенные ее голосом. — В начале времен в земле Египетской повелитель тайн дал слова и знаки.

Мари-Сесиль рывком обернулась к ней.

— Ты прочла слова! — сказала она, шагнув к девушке и схватив ее за плечи. — Откуда тебе известно их значение?

— Неизвестно. Я не знаю.

Элис пыталась вырваться, но Мари-Сесиль подтянула ее прямо к острию ножа, так близко, что Элис видны были бурые пятнышки на темном клинке. Глаза ее закрылись, и она повторила:

— Di ankh djet…

Казалось, все случилось одновременно.

Одрик прыгнул на Мари-Сесиль.

— Maman!

Уилл воспользовался мгновением, на которое Франсуа-Батист забыл о нем, подтянул к себе колени и лягнул противника в крестец. От неожиданности юноша, падая, выстрелил в потолок пещеры. Элис услышала, как пуля щелкнула по камню и отскочила рикошетом.

Рука Мари-Сесиль метнулась к виску. Элис успела заметить кровь, просочившуюся между пальцами, потом женщина покачнулась и опустилась наземь.

— Maman!

Франсуа-Батист был уже на ногах и бежал к ней. Его пистолет отлетел по земле к алтарю.

Одрик подхватил нож Мари-Сесиль и с поразительной силой рассек веревки, связывавшие Уилла, затем вложил нож ему в руку.

— Освободи Элис.

Не услышав его, Уилл метнулся туда, где упавший на колени Франсуа-Батист баюкал на руках мать:

— Non, maman. Ecoute-moi, maman, reveille toi.

Уилл схватил его за ворот слишком широкой куртки и ударил головой о грубый каменный пол. Только после этого он бросился к Элис и принялся пилить веревки.

— Она умерла?

— Не знаю.

— А?..

Он быстро поцеловал ее в губы и сорвал с рук веревку.

— Франсуа-Батист побудет в отключке, пока мы выберемся из этой чертовщины, — сказал он.

— Возьми Шелаг, Уилл, — распорядилась Элис, — а я помогу Одрику.

Уилл поднял на руки бессильное тело Шелаг и пошел к тоннелю. Элис бросилась к Одрику.

— Книги, — настойчиво зашептала она. — Надо их забрать, пока они не опомнились.

Он стоял, глядя сверху вниз на тела Мари-Сесиль и ее сына.

— Одрик, скорее, — повторила Элис. — Надо уходить.

— Напрасно я втянул вас, — тихо заговорил он. — Желание узнать, исполнить обещание, которое я дал когда-то и не мог выполнить, сделало меня слепым к другим заботам. Эгоистичным. Я слишком много думал о себе.

Одрик положил ладонь на одну из книг.

— Вы спрашивали, почему она не уничтожила книгу, — вдруг сказал он. — Ответ таков: я ей не позволил. Тогда мы надумали обмануть Ориану. Потому и вернулись в пещеру. Если бы не это, может быть…

Он подошел к Элис, пытавшейся выдернуть папирусы из прорези.

— Она бы этого не хотела. Слишком много жизней пропало.

— Одрик, — с отчаянием перебила его Элис. — Об этом можно поговорить потом. Вы же этого ждали, Одрик. Увидеть, как трилогия объединится вновь. Нельзя же оставить их ей.

— Не знаю… — Он перешел на шепот. — Я так и не узнал, что сталось с ней в конце.

Масла в светильнике почти не осталось, но свет становился ярче, по мере того как Элис один за другим выдергивала папирусы.

— Они у меня, — сказала она, обернувшись.

Собрала книги с алтаря и сунула их Одрику.

— Возьмите книги. Идем.

Ей пришлось почти тащить за собой Одрика по полутемной камере к тоннелю. Они, спотыкаясь, миновали впадину, где были найдены скелеты, когда в темноте за ними раздался резкий щелчок, заскрежетал камень и дважды раскатился грохот.

Элис бросилась наземь. Это были не выстрелы — совсем другой звук, будто грохотала сама земля.

Адреналин выплеснулся в кровь. Она отчаянно ползла вперед, зажав в зубах папирусы и молясь, чтобы Одрик не отстал. Ткань хламиды путалась в ногах, мешала двигаться. Рука сильно кровоточила, и опереться на нее как следует не получалось, но все же ей удалось добраться до ступеней.

Она слышала рокот в глубине земли, но оборачиваться было нельзя. Пальцы уже нащупали резные буквы на верхней площадке, когда сзади прозвучал голос:

— Остановитесь. Или я его застрелю.

Элис застыла на месте.

«Не может быть. В нее пуля попала. Я же видела, как она падала».

— Обернитесь. Медленно.

Медленно Элис поднялась на ноги. Мари-Сесиль стояла перед алтарем. Пошатывалась. Белое одеяние было забрызгано кровью, прическа растрепалась, и волосы космами вились у щек. В руках она сжимала пистолет Франсуа-Батиста, и он был нацелен прямо на Одрика.

— Медленно пройдите обратно, доктор Таннер.

Элис чувствовала, что земля поплыла под ногами. Дрожь отдавалась в ступнях, в коленях — глухой подземный рокот, с каждой секундой становившийся сильней и настойчивей.

Кажется, и Мари-Сесиль внезапно услышала его. Лицо ее на миг затуманилось недоумением. Еще раз дрогнула пещера. На этот раз сомнений не осталось — взрыв. В лицо ударил порыв холодного ветра. За спиной Мари-Сесиль покачнулся светильник: каменные кольца лабиринта трескались, разбивались на куски.

Элис бросилась назад, к Одрику. Земля раскололась, слежавшаяся веками пыль и твердая скала раздались под ней. Из всех углов хлынул щебень. Элис отпрыгнула от разверзшихся под ногами провалов.

— Отдай! — выкрикнула Мари-Сесиль, повернув ствол пистолета к Элис. — Неужели ты думаешь, что я позволю ей отнять у меня…

Голос ее потерялся в грохоте обвала.

Одрик поднялся на ноги и впервые заговорил.

— Ей? — повторил он. — Нет, не Элис.

Мари-Сесиль развернулась, чтобы увидеть, куда устремлен взгляд Одрика.

И завизжала.

Элис тоже увидела что-то в темноте. Мерцание, светлое пятно, почти лицо. В ужасе Мари-Сесиль снова развернула оружие на Элис, помедлила и нажала курок.

У Одрика хватило времени встать между ними.

Все как будто замедлилось.

Крик Элис. Одрик падает на колени. Отдача толкает Мари-Сесиль назад, и она теряет равновесие. Ее пальцы цепляются за воздух, пока тело опрокидывается в темную бездну, открывшуюся за ее спиной.

Одрик лежал на земле. Из пулевого отверстия посреди груди вытекала кровь. Лицо было белее бумаги, и под тонкой кожей виднелись голубые вены.

— Надо выбираться! — крикнула Элис. — Может быть еще один взрыв. В любую минуту.

Он улыбнулся:

— Все кончилось, Элис. A la perfin. Грааль защитил свои тайны, как защищал и прежде. Он не позволил ей взять то, чего она желала.

Элис качала головой.

— Нет, Одрик, пещеру заминировали. Может взорваться еще одна мина. Надо наружу.

— Больше не будет, — все так же тихо возразил он, и в его голосе не было сомнения. — Это было эхо прошлого.

Элис видела, что ему больно говорить. Она опустила голову ближе к нему. В груди тихонько хрипело, и дыхание было частым, неглубоким. Она пыталась остановить кровь, но видела уже, что это безнадежно.

— Я хотел узнать, как она прожила последние минуты? Вы понимаете? Я не смог ее спасти. Нас разделил обвал, и мне было не добраться к ней.

Он задохнулся, глотнул воздуха.

— Но в этот раз…

Элис наконец приняла то, о чем знала с первой минуты, когда вошла в Лос Серес и увидела его, стоящего в дверях каменного домика, затерянного в складке горы.

«Это его история. Его воспоминания».

Она вспомнила фамильное древо, составленное с таким тщанием и любовью.

— Сажье, — сказала она.

На мгновение в его янтарных глазах вспыхнула жизнь. Лицо умирающего выразило острое удовольствие.

— Когда я очнулся, рядом со мной лежала Бертрана. Кто-то накрыл нас плащами, чтобы защитить от холода и…

— Гильом, — сказала Элис, зная, что так и было.

— Гремел страшный гром. Я увидел, как рушится каменный навес над входом. В ливне камней, пыли и грязи обвалился огромный валун и запер ее внутри. Я не смог пробиться к ней. — Его голос дрогнул. — К ним.

Потом он замолчал, и вокруг стало очень тихо.

— Я не знал, — с болью заговорил он снова. — Я дал Элэйс слово, если с ней что-нибудь случится, сберечь «Книгу Слов», но я не знал. Я не знал, унесла ли ее Ориана и где она… — Он закончил шепотом: — Ничего не знал.

— Так я нашла тела Гильома и Элэйс. — Элис не спрашивала, говорила как об известном.

Сажье кивнул:

— Мы нашли тело Орианы немного ниже по склону. Книги при ней не было. Только тогда я узнал.

— Они умерли вместе, спасая книгу. Элэйс хотела, чтобы ты жил, Сажье. Жил и заботился о Бертране, которая во всем, кроме одного, была твоей дочерью.

Он улыбнулся:

— Я знал, что ты поймешь. — Слова слетали с губ, как вздохи. — Я слишком долго жил без нее. Каждый день я чувствовал ее отсутствие. Каждый день желал, чтобы не выпало мне это проклятие — жить, в то время как все, кого я любил, стареют и умирают. Элэйс, Бертрана…

Голос у него сорвался. У нее сердце разрывалось от сострадания к нему.

— Не вини себя больше, Сажье. Теперь, когда ты знаешь, что случилось, ты должен простить себя.

Элис чувствовала, что он ускользает от нее.

«Заставь его говорить. Нельзя, чтобы он уснул».

— Было предсказано, — сказал он, — что в земле Пэй д'Ок в наше время родится тот, кому выпадет судьба донести свидетельство трагедии, постигшей эту землю. Как те, кто был до меня — Авраам, Мафусаил, Ариф, — я не желал этой судьбы. Но принял.

Сажье захлебнулся воздухом. Элис притянула его ближе, баюкая его голову в своих руках.

— Когда? — сумела сказать она. — Расскажи.

— Элэйс призвала Грааль. В этом самом зале. Мне было двадцать пять лет. Я вернулся в Лос Серес, веря, что жизнь моя изменится. Что я смогу открыться Элэйс и она полюбит меня.

— Она тебя любила! — яростно прошептала Элис.

— Ариф научил ее понимать язык древних египтян, — продолжал он, улыбнувшись. — Кажется, след этого знания живет и в тебе. Мы воспользовались искусством Арифа и тем, что она узнала из пергамента. Пришли сюда. Так же как ты, когда пришло твое время, Элэйс знала, что говорить. Грааль явился через нее.

— Как… — Элис запнулась, — Как это было?

— Я помню легкое прикосновение воздуха к плечам, мерцание свечей, прекрасные голоса, льющиеся в темноте. Слова словно сами стекали с ее губ. Элэйс стояла перед алтарем, и рядом с ней Ариф.

— Ведь должен был быть кто-то еще?

— Были, но… странно, я почти не помню. Я видел только Элэйс. Ее сосредоточенное лицо, тонкую морщинку между бровей. Волосы волной падали ей на плечи. В какой-то миг в глазах вспыхнул свет. Она подала мне чашу, и я выпил.

Веки у него трепетали, как крылья мотылька, часто-часто открываясь и закрываясь.

— Если жизнь была так тяжела, почему ты нес эту ношу без нее?

— Perqué? — с удивлением переспросил он. — Почему? Потому что этого хотела Элэйс. Я должен был жить, чтобы рассказать, что сталось с народом этой земли среди этих гор и равнин. Должен был позаботиться, чтобы история не умерла. Таково назначение Грааля. Помочь тем, кто несет свидетельство. История пишется победителями, лжецами, теми, кто оказался сильнее и беспощаднее. Истину чаще находят в молчании, в тишине.

Элис кивнула.

— Ты сделал это, Сажье. Тебе удалось.

— Гильом де Тудела написал фальшивую летопись войны против нас на французском. Назвал: «La Chanson de la Croisade». После его смерти безымянный поэт, сочувствовавший Лангедоку, дополнил ее. «La Canso». Наша история.

Элис невольно улыбнулась.

— Los mots, vivents, — шептал он. — Слова живут. Так начиналось. Я поклялся Элэйс, что буду говорить правду, писать правду, чтобы будущие поколения знали об ужасах, вершившихся на земле их именем. Чтобы память осталась.

Элис кивнула.

— Ариф понимал. Он до меня шел той же одинокой дорогой. Исходил полмира и повидал, как извращают слово, нарушают слово и обращают его в ложь. Он тоже был свидетелем. — Сажье перевел дыхание. — Он ненадолго пережил Элэйс, но ему тогда было больше восьмисот лет. Он умер здесь, в Лос Серес, и мы с Бертраной были рядом с ним.

— Но где же ты жил все эти годы? Как ты жил?

— Я смотрел, как зелень весны сменяется золотом лета, и осенняя медь уступает зимней белизне, и ждал, пока наступит темнота. Снова и снова я спрашивал себя: зачем? Если бы я знал, если бы я знал заранее, каково жить в таком одиночестве, оставаясь единственным свидетелем бесконечного круговорота рождений, жизней и смертей, — как бы я поступил? Я пережил эту долгую жизнь с пустотой в сердце — с пустотой, которая все эти годы ширилась и ширилась и уже не умещается во мне.

— Она любила тебя, Сажье, — тихо повторила Элис. — По-иному, чем ты ее любил, но глубоко и верно.

На его лице отразился покой:

— Es vertat. Теперь я это знаю.

Он закашлялся, и кровавые пузырьки показались в углах губ. Элис вытерла их краем одежды.

Он сделал усилие, чтобы приподняться.

— Я все записал для тебя, Элис. Мое последнее свидетельство. Оно ждет тебя в Лос Серес. В доме Элэйс, где мы жили, и который я теперь оставляю тебе.

Вдали послышался звук сирены, прорезавшей тишь горной ночи.

— Они подъезжают, — сказала она, сдерживая слезы. — Я же говорила, что приедут. Останься со мной. Пожалуйста, не сдавайся.

Сажье покачал головой.

— Конец. Мой путь окончен. Твой только начинается.

Элис смахнула у него со лба белую прядь.

— Я не она, — тихо сказала она. — Не Элэйс.

Он тихо вздохнул.

— Я знаю. Но она живет в тебе… и ты в ней.

Он смолк. Элис видела, как больно ему говорить.

— Жаль, что у нас было так мало времени, Элис. Но повстречать тебя, разделить с тобой эти несколько часов — это больше, чем я надеялся.

Сажье замолчал. Последние краски ушли с его лица, с рук, не оставив ничего.

Молитва, звучавшая очень давно, пришла ей на ум.

— Payre Sant, Dieu dreyturier de banz speritz… — Знакомые когда-то слова легко сходили с губ. — Святой Отец, законный Господь добрых душ, даруй нам познать, что Ты знаешь, и любить, что Ты любишь…

Глотая слезы, Элис обнимала его, слыша, как дыхание становится все тише и легче. И наконец прекратилось совсем.