Прочитайте онлайн Мир иной (сборник) | Прямое действие

Читать книгу Мир иной (сборник)
3616+1569
  • Автор:
  • Язык: ru

Прямое действие

1

Что двигало людьми разных стран, в том числе из мирной и благополучной Европы, людьми разных рас, национальностей, конфессий, мировоззрений, что заставляло их бросать все дела и лететь на другой континент – жить в скученности, в палатках, выходить на улицы чужих городов, нести транспаранты, конфликтовать с полицией, рискуя получить травму или тюремное заключение?

Вот именно это и двигало.

Не стремление к «социальной игре», как полагали многие аналитики, считавшие вслед за Хейзингой, что homo ludens, «играющий человек», стал главным действующим лицом современности. И не сброс избыточной пассионарности, как считали другие, объяснявшие это тем, что в обществе всегда имеется некоторое количество «генетических бунтарей», готовых протестовать против чего угодно.

Доля истины в таких рассуждениях, наверное, есть, и все же не это до обжигающей эманации поднимало температуру протестов.

Причины, как водится, были гораздо проще.

Достаточно было перелистать прессу, включить радио, телевизор, пробежаться по интернету, чтобы эмоции начали вскипать сами собой. Например, звезда латиноамериканской эстрады Рики Мартин обзавелся собственным островом в территориальных водах Бразилии. По сообщениям журналистов, покупка эта обошлась певцу почти в 8 миллионов долларов. Голливудский актер Николас Кейдж купил сразу два острова. Один стоил 2,6 миллиона долларов, второй – 3 миллиона. Несколько островов в южной части Багам приобрел также иллюзионист Дэвид Копперфилд. Собственные острова есть у Леонардо Ди Каприо, Джонни Деппа, Ленни Кравитца, Мэла Гибсона, Брук Шилдс и других. По данным журнала «Форбс», самый дорогой частный остров, выставленный на продажу, стоит 100 миллионов долларов. Или, например, художник Ричард Принс приобрел за 46 миллионов долларов собственный самолет, «Гольфстрим V», который относится к классу сверхдальних реактивных лайнеров повышенной комфортности. Пресса отмечает, что эта марка вообще считается любимой у знаменитостей шоу-бизнеса. Собственный самолет имеет и популярный рэп-исполнитель Шон «Пи Дидди» Комбс. По его словам, перелет из Нью-Йорка в Лос-Анджелес обходится ему в 200 тысяч долларов. А вот как решается здесь проблема жилья. Тот же Николас Кейдж имеет дома в Лос-Анджелесе, Род-Айленде, на Багамах, а в дополнение – замок Мидфорд на западе Англии. Актер Брэд Питт, приехавший на съемки в Берлин, остановился с семьей на вилле площадью 2745 квадратных метров. В поместье, расположенном на озере Ванзее, имеется вертолетная площадка, лодочный причал, новейшая система безопасности. Опекать актера будут 14 телохранителей и несколько поваров. Аренда виллы составляет 30 000 евро в месяц. «Зеленый дом» Томми Уолша обошелся актеру в 360 000 долларов. Пентхауз писательницы Кэрол Вордерман стоил 5,75 миллиона долларов, пентхауз супермодели Жизель Бундхен – 10,8 миллиона, дом Шэрон Стоун в Лос-Анджелесе – 20,2 миллиона, пентхауз киноактрисы Скарлетт Йоханссон – 7,2 миллиона долларов.

И это только звезды кино и эстрады. Есть еще спортсмены, политики, финансисты, высокооплачиваемые чиновники, топ-менеджеры больших корпораций.

Сколько нужно работать среднему европейцу, чтобы приобрести себе остров? И сколько нужно работать жителю Третьего мира, чтобы по доходам сравняться с гражданином Европы? Вообще – что чувствует человек, живущий на 100–200 долларов в месяц, когда он слышит сообщение, растиражированное средствами массовой информации, в котором сказано, что некая американка заплатила 150 000 долларов, чтобы ей клонировали любимую собаку?

Обесценивается труд: работай не работай, все равно столько денег не будет. Обесценивается жизнь: тот, у кого нет миллионов, считается неполноценным.

А ведь таких подавляющее большинство.

Странные черты проступили в реальности. После всех демократических заклинаний о свободе и равенстве, после торжества либеральных принципов, казалось бы утвердившихся навсегда, мир вновь начал приобретать отчетливо разделенный характер: новые социальные страты, новые «знать» и «чернь» стали такими же выразительными, как и в эпоху Средневековья.

И единственное отличие от давнего прошлого заключается в том, что если в течение европейских Средних веков принципом сословного выделения служила генеалогия: нищий дворянин, по крайней мере формально, всегда имел больше прав, чем богатый купец, то ныне доминирующим критерием являются деньги: все остальные качества человека отходят на задний план.

Можно жить в таком мире?

Нет, жить в таком мире нельзя!

Можно ли с этим смириться?

Нет, разум и сердце восстают против этой вопиющей несправедливости.

Мир должен быть устроен иначе.

Чем дальше мы продвигаемся в будущее, тем это становится более очевидным.

В общем, горючий материал накапливался много лет.

Видимо, масса его достигла, в конце концов, критической величины.

Реакция началась спонтанно.

И Россия, как это с ней бывало уже не раз, оказалась в данной ситуации слабым звеном.

2

Россия вообще удивительная страна. Бердяев не случайно писал о ее стремлении к антиномиям. Когда дым либеральных реформ наконец рассеялся, когда перестало трясти и появилась возможность оглянуться по сторонам, то неожиданно оказалось, что по уровню жизни основной массы граждан она находится на шестьдесят пятом месте в мире, где-то рядом с Македонией и Ливийской Арабской Джамахирией, и вместе с тем по количеству долларовых миллиардеров обгоняет многие передовые, развитые западные государства. Во всяком случае, согласно данным того же журнала «Форбс», из двадцати пяти самых богатых людей планеты – семеро россиян.

То есть из принудительного советского равенства, которое, в общем-то справедливо, называли «равенством в нищете», Россия бросилась в другую крайность – в патологическое неравенство, значительно более вызывающее и уродливое, чем в мире капитализма.

Российские олигархи нисколько не отставали от западных. А кое в чем даже их успешно превосходили. Один из них, например, купил виллу в Западном Сассексе стоимостью 18 миллионов долларов, пентхауз в Кенсингтоне (еще 29 миллионов долларов), дом во Франции (15 миллионов), пятиэтажный особняк в испанской Белгравии (11 миллионов), шестиэтажный коттедж в Найтсбридже (18 миллионов), дом в Сан-Тропе (10 миллионов), наконец, дачу недалеко от Москвы, за пустяки – всего 8 миллионов долларов. Кроме того он владел тремя яхтами: две по 70 и одна за 65 миллионов долларов, с бассейнами, турецкой баней, вертолетными площадками, собственной подводной лодкой, а его личный авиапарк состоял из двух «боингов» – 30 и 60 миллионов – и двух вертолетов по 35 миллионов долларов каждый.

Случилось, казалось бы, невозможное. Незаметно и как-то очень естественно образовался в России целый экономический сектор, направленный на обслуживание богатых и сверхбогатых людей. Обозначался он, как правило, ярлыком «элитный». Появились элитные квартиры, дома, поселки, специально выделенные, охраняемые, жестко отгороженные ото всего, элитные клиники и лицеи, где лечение и образование стоило колоссальных денег, элитные магазины, элитные марки машин, элитные рейсы, элитные залы в аэропортах. Известный российский ученый назвал это VIP-демократией. «Принципы феодального бытия, – писал он, – распространяются у нас со сказочной быстротой»…

В общем, возникли в России две разных вселенных, отделенные друг от друга практически непреодолимой стеной: мир богатых, где позволено все, и мир обычных людей, едва-едва удовлетворяющих самые насущные свои жизненные потребности. Возникли две разных нации, два разных народа, две разных социальных культуры, разрыв между которыми стремительно нарастал.

Ситуация осложнялась еще и тем, что российские нувориши, сознательно или случайно, возрождали худшие черты средневековых элит. Если в советское время партийно-хозяйственная номенклатура, тоже обладавшая немалыми привилегиями, все-таки старалась не слишком демонстрировать их, придерживаясь, по крайней мере в теории, принципа «все люди равны», то теперь подчеркивание своего социального превосходства стало обыденной нормой. Никогда еще богатство не демонстрировалось так нагло и вызывающе. Оно бросалось в глаза ежедневно, ежечасно, ежеминутно, ежесекундно. Средневековые феодалы кичились замками, роскошью доспехов, украшений, одежд, пышностью празднеств, количеством подобострастной дворни. Новые хозяева жизни строили себе особняки, копирующие эти замки, окружали себя охраной, прислугой, исполнявшей любые их прихоти, устраивали зрелищные вечеринки, обходившиеся во столько, сколько простой россиянин не мог бы заработать за десять лет.

Это был пир во время чумы. Ликование диких готов на развалинах древней цивилизации. Разграбление павшего царства, обращение его жителей в бесправных и безмолвных рабов.

Конечно, такое положение не могло сохраняться до бесконечности. Как бы ни были россияне довольны спокойствием и достатком последних нескольких лет, как бы ни были они умиротворены теми крошками, которые попадали к ним с властного пиршественного стола, но превращаться в рабов они, естественно, не желали.

Не для этого вытерпели они мучительную какофонию перестройки.

Не для этого сокрушили могущественную советскую власть.

Гроздья гнева вызревали медленно, но неумолимо.

Раскаленная магма должна была разломить где-то корку земли.

И произошло это по давней российской традиции в Санкт-Петербурге.

3

Здесь, вероятно, следует кое-что объяснить. Санкт-Петербург не похож ни на один из других городов. Он и основан был вовсе не для того, чтобы овеществлять собою обычную жизнь, а – как парадиз, как рай на земле, как государственная мечта. По метафизическому статусу своему этот город ближе к небу, а не к земле. И если говорить о «гении места», в котором, как полагают, воплощена созидающая душа, то гений Петербурга – это гений символа, а не скучных земных подробностей, гений великих деяний, а не мелких, суетных дел, гений вечности, а не конкретного времени. Будучи от рождения несколько приподнят над миром, Петербург утверждает приоритет «всегда» над «сейчас», бытия над бытом, закономерного над случайным. Идея здесь величественнее человека, смысл – больше, чем жизнь, эстетика выше пользы. Петербург, в отличие от большинства «естественных городов», стремится не к благополучию, а к идеалу. Он отвергает «жизненный прагматизм», который отягощает и уродует человека. Известен чисто петербургский феномен: быть богатым – это не слишком прилично. Богатство – это не достижение, это болезнь, и демонстрировать ее окружающим – значит расписываться в мещанстве. Совершенно особые люди населяют Санкт-Петербург: фантазеры, мечтатели, фанатики, интеллектуалы, люди, склонные жить в иллюзиях, среди грез, склонные стремиться к тому, чего в этом мире достичь нельзя.

Можно поэтому представить себе их потрясение, когда началась трансформация Петербурга, вызванная наплывом сюда больших денег. С ужасом, от которого немеет язык, наблюдали ошеломленные и растерянные петербуржцы, как на Сенной площади, описанной еще Достоевским, сносится целый микрорайон старых двухэтажных домов, выстроенных, между прочим, еще в восемнадцатом веке, а вместо них воздвигается громадный стеклометаллический монстр, непотребными своими размерами придавливающий все вокруг. Или как рядом с Исаакиевским собором, разрушая величественный ансамбль, который создавал Монферран, вырастает некий стеклянный пузырь, абсолютно здесь неуместный и потому сразу же бросающийся в глаза. Или как подвергается искажению даже панорама Невы: прямо в центре всемирно известного красивейшего исторического ландшафта, кстати запечатленного на сотнях картин и гравюр, теперь торчит жилой комплекс «Монблан», скопище элитных квартир, совершенно не соответствующий петербургской стилистике.

Однако самым чудовищным архитектурным проектом, повергшим в отчаяние буквально весь Петербург, явилось амбициозное намерение концерна «Газпром» возвести башню для своего офиса высотой аж в 400 метров.

Напомним, что особенностью Петербурга является горизонтальный пейзаж с редкими вертикальными доминантами в виде Петропавловской крепости, Исаакиевского собора, Адмиралтейской иглы. Было понятно, что новая высотная чебурда этот необыкновенный пейзаж полностью уничтожит. Исторические доминанты станут просто игрушечными. Петербург утратит свою уникальность, выделяющую его среди других городов. На такое не отваживались даже в советское время. При строительстве, скажем, гостиницы «Ленинград» тоже первоначально предполагалось нагромоздить немыслимое количество этажей, но после протестов общественности высота шлакобетонной коробки была резко уменьшена.

А тут – никаких сомнений.

Дремучее купеческое самодовольство, желающее видеть город у своих ног.

При чем тут уникальная архитектура?

При чем тут мнение горожан?

За все плачу́…

И, конечно, уже полный кошмар, для которого в русском языке просто недостаточно слов, творился с «фоновой», рядовой застройкой Санкт-Петербурга. После первых осторожных шагов с ней перестали церемониться вообще. Схема здесь была отработана идеально: здание, которое приглянулось инвестору, совершенно официально переводилось в разряд «аварийных», тут же выносилось решение о непригодности его для жилья, жильцы в срочном порядке переселялись куда-нибудь в новостройки, затем дом сносился, быстро, пока никто опомниться не успел, и на месте его – в пышно-купеческом стиле – возникал банк, офис или торговый центр. Это напоминало известный процесс «огораживания», протекавший в Англии более двухсот лет назад, когда крестьян сгоняли с земли, чтобы увеличить господский домен.

Тут, разумеется, проявило себя еще и фатальное умопомрачение власти. В свое время королева Мария-Антуанетта, видя в Париже толпы голодных, которые требовали хлеба, удивленно спросила: «А почему они не едят пирожные?» Как известно, дело для нее закончилось гильотиной. С тех пор прошло более двухсот лет. Революции, уничтожавшие правящее сословие, прокатились по множеству стран. За примерами не надо ходить далеко. Чего стоила одна лишь Октябрьская революция, развернувшая против состоятельных классов беспощадный террор. И вместе с тем складывалось ощущение, что российские властвующие элиты, упоенные все возрастающим блеском своих богатств, как Бурбоны во Франции после реставрации монархии, «ничего не поняли и ничему не научились».

Несмотря на грозные уроки истории, они не усвоили главный материал.

Нельзя жить так, словно на дворе все еще XVII век.

Нельзя разбрасывать вокруг зажженные спички и легкомысленно полагать, что не начнется пожар.

С демонами, поднявшимися из бездны, не совладать.

Классовая ненависть – это не выдумки большевиков.

Это – реальность, это – раскаленная лава, пробивающаяся сквозь все.

4

События в Петербурге первоначально не казались сколько-нибудь значительными. Они безнадежно меркли на фоне тех пертурбаций, которыми был охвачен глобальный мир. И только позже, когда огонь распространился уже по всей стране, когда поплыл едкий дым и завертелась головокружительная карусель, стало ясно, что зародилось все именно здесь.

Началось, как это обычно случается, с пустяков. В одном из районов города решили произвести очередную уплотнительную застройку. Надо, видимо, пояснить, что означает данный специфический термин. Уплотнительная застройка – это когда внутри городского квартала по разрешению правительства города уничтожается сад или сквер и на освободившейся территории возводится новый многоэтажный дом.

Конечно, жителей, квартала это вовсе не радует. Они теряют место, где можно хоть как-то было отдыхать в выходные дни, сидеть на скамейках, прогуливаться, играть с детьми. К тому же уничтожается множество деревьев, кустарников, клумб, а новый дом, как правило, заслоняет свет в десятках, если не сотнях квартир.

Протестовать тем не менее бесполезно: тут же появляются документы, где сказано, что все санитарные нормы строго соблюдены, строительство осуществляется исключительно в законном порядке – приезжает милиция и силой обеспечивает начало работ.

Новый дом, разумеется, можно было бы возвести и на другой территории: несколько в стороне, так чтобы он никому не мешал, но тогда бы пришлось тянуть к нему новые коммуникации, рыть траншеи, прокладывать трубы, кабели, провода, а это, естественно, удорожает строительство и, соответственно, уменьшает прибыль застройщика на определенный процент.

Любая компания старается этого избежать.

Прибыль – это святое.

Ничего выше прибыли нет.

А то, что ухудшится жизнь тысяч людей, – наплевать.

В конце концов, кто в этих домах живет: лузеры, социальный отстой, биомасса, способная лишь жрать, гадить и размножаться, тот, кто не сумел вырвать себе из жизни вкусный кусок и теперь копошится, как насекомое, среди грязи и нищеты.

На них можно просто махнуть рукой.

Однако в этот раз налаженный механизм дал осечку.

Когда зарычали бульдозеры, срезая кустарники и цветы, когда заворочался кран, выставляя вокруг будущей стройплощадки бетонное ограждение, когда полетели искры от сварщиков, прихватывающих это ограждение на скобу, то из ближайших домов начали подтягиваться к строительству группы людей. Сначала их были десятки, потом – несколько сот. Некоторые медийные издания утверждали впоследствии, что собралось около тысячи человек. Снимки, выложенные в интернете, этот факт вроде бы подтверждают. Подъехали, как водится, наряды милиции. Выставили посты. Обстановка медленно накалялась. Около семи вечера, когда было еще совсем светло, митингующие, устав от бесплодных переговоров, пошли на штурм. С десяток мужчин, притащив откуда-то длинный бетонный брус, как средневековым тараном, ударили им в створки ворот. Петли с замком слетели. Под ликующие крики «ура-а-а!..» толпа хлынула внутрь. Милиция отреагировать не успела. Сотрудники частного охранного предприятия, нанятые строительной фирмой, были оттеснены. Люди мгновенно распространились по всей площадке: были поставлены две палатки, зажжен костер. Избранный тут же гражданский комитет из десяти человек постановил, что будет дежурить всю ночь.

Впрочем, пока это не выходило за обычные рамки. Таких случаев лишь в одном Петербурге было не счесть, а уж по всей стране, просевшей в дикий капитализм, они проступали, наверное, как тифозная сыпь. И митинги уже собирались, и стройплощадки захватывали, и пытались блокировать к ним подъездные пути. В общем, ничего такого, чтобы – из ряда вон. И способ разрешения подобных конфликтов тоже был хорошо известен. На следующее утро, когда большинство жителей микрорайона уехало на работу, сотрудники охранного предприятия, к которым подвезли подкрепление примерно из двадцати человек, вежливо, но непреклонно вытеснили гражданский комитет за ограду, ворота снова были повешены, существенно укреплены, а поверх самого ограждения пущена колючая проволока – проникнуть внутрь без специального оборудования теперь было нельзя. Милиция, видимо, получила соответствующие указания: группа женщин, пытавшаяся не пустить на площадку второй строительный кран, тоже была с проезжей части вежливо оттеснена. Милиционеры дали понять: их дело маленькое, они выполняют приказ.

Тем бы, наверное, история и завершилась.

Как завершалась, повторяю, уже не раз – и в Петербурге, и во многих других городах.

Однако тут действительно что-то засбоило.

Быть может, петербуржцы вспомнили о традициях, которые культивировала еще советская власть.

Все-таки Петербург – город трех революций.

И потрясли они не только Россию, но в прямом смысле слова – весь мир.

А быть может, дело обстояло иначе.

Есть предел, который никакая власть не может переступать.

Дальше – взрыв.

Дальше – извержение протестных страстей.

Историки, вероятно, еще будут спорить о хронике этих дней: выяснять детали, уточнять последовательность событий.

На мой взгляд, это не имеет значения.

Гораздо важнее то, что ночью на стройплощадке раздалось несколько негромких хлопков и затем ярко-огненные языки охватили бульдозер и оба крана. Пресс-служба милиции на другой день заявила, что «хулиганствующие элементы использовали бутылки с зажигательной смесью: «коктейль Молотова», известный еще со времен Великой отечественной войны».

Телевидение, видимо, было предупреждено: в интернете появились эффектные ролики, явно снятые мониторами, а не на сотовый телефон.

Их видела вся страна.

Вся страна восприняла это как революционный призыв.

И тогда – началось.

Следующей ночью вспыхнули еще три стройплощадки в Санкт-Петербурге, именно те, которые можно было квалифицировать как уплотнительную застройку, одновременно – четыре стройплощадки в Москве, две – в Саратове, три – в Ярославле, опять четыре – в Перми…

Выяснилось, что «коктейль Молотова» здесь ни при чем. Неутомимая народная мысль уже продвинулась далеко вперед. Интернет-блоги были забиты описаниями рецептов, как такое устройство можно изготовить в домашних условиях. Объяснялось все это очень подробно: берется бутылка из-под сока или из-под молока, бензином заполняется на две трети, чтобы оставалось над жидкостью для взрыва пространство паров, в горлышко втискивается петарда китайского производства, запал ее подрезается, так чтобы горел он не более трех-четырех секунд. Собственно, вот и все. Правда, бутылку лучше брать с узким горлышком, и не стеклянную, а пластиковую – тогда взрыв не поранит людей. И проводить акцию лучше не ночью, а днем – проще исчезнуть, сесть в транспорт, затеряться в толпе…

С этим ничего нельзя было сделать. Блоггеры не призывали ни к каким действиям, за которые их можно было бы привлечь к суду, не выдвигали ни антигосударственных лозунгов, ни экстремистских идей. Они просто обсуждали тему, вызвавшую у них интерес. И хотя Генеральная прокуратура России заявила, что в ближайшее время будет проведено всестороннее и тщательное расследование и что мера ответственности каждого за разжигание социальной розни будет определена, всем было ясно, что это не более чем сотрясение воздуха: нельзя привлечь к ответственности десятки тысяч людей, да и как привлекать, если подавляющее большинство их скрыто под псевдонимами.

Между тем вспыхивала уже не только уплотнительная застройка, вспыхивали банки и офисы, вызвавшие чем-то неудовольствие горожан, горели дорогие автомобили, пылали коттеджи чиновников, выстроенные на так называемой «отчужденной земле».

В Новосибирске сгорел ненавистный жителям элитный отель, в Петербурге аналогично пострадал и закрылся тот самый, что на Сенной площади, уродливый стеклобетонный монстр, в Москве загоралось что-либо буквально каждые полчаса, а знаменитый поселок элиты на Рублевском шоссе теперь страшновато ощеривался гнилозубьем многочисленных пепелищ.

Милиция пребывала в растерянности. Нельзя было приставить охрану к каждому дому, к каждому автомобилю, к каждому особняку. Пресса, в том числе электронная, ежедневно с каким-то восторгом вывешивала расцвеченную «карту ненависти»: любой мог видеть, как она, будто нарождающаяся галактика, зажигается россыпями новых огней.

Сперва их были десятки, потом – сотни, затем – многие тысячи.

«Россия пробуждается!» – восклицал в своей газете известный патриотический публицист.

В тот же день и у него сгорел особняк.

Исчезали охранники, прохаживавшиеся у элитных домов; закрывались, разумеется по чисто «техническим обстоятельствам», дорогие бутики и рестораны; будто щелоком, вымыло с телеэкранов множество щекастых физиономий: засветиться в каком-нибудь роскошном ток-шоу – означало вызвать огонь на себя.

Наконец выступил со специальным обращением президент и, заметно волнуясь (как когда-то его американский коллега), в осторожной речи, которая длилась целых двадцать минут, призвал россиян к сдержанности и благоразумию.

Речь эта транслировалась по всем основным каналам.

Был создан ролик, выложены обширные комментарии в блог.

Эффект тем не менее оказался равным нулю.

Ни благоразумия, ни сдержанности у россиян уже не было.

Было нечто иное – властно утверждавшее себя в новой реальности.