Прочитайте онлайн Мир иной (сборник) | Россия во мгле

Читать книгу Мир иной (сборник)
3616+1566
  • Автор:
  • Язык: ru

Россия во мгле

1

Теперь обратимся к России. Судя по некоторым достаточно внятным признакам, ей предстоит сыграть в истории нового мира особую роль. Впрочем, для России это дело обычное. Либо в силу провиденциального предназначения, если, конечно, считать, что такое предназначение вообще может быть, либо в силу специфики подсознательных этнокультурных констант, но Россия всегда играла в истории какую-то особую роль. Она то погружалась в бездны исторического небытия, и тогда само имя ее надолго забывалось Европой, то вдруг возникала как будто из ниоткуда и энергией деяний своих сотрясала весь мир. То она переживала трагедии, казалось сокрушавшие ее навсегда, то внезапно восходила к вершинам, которых не достигал никто, кроме нее.

Николай Бердяев назвал это антиномичностью – стремлением к крайностям, к максимуму бытия или небытия. Самой судьбой, по-видимому, России не суждено было существовать в качестве благополучной среднеевропейской страны. Она признавала только блистательные победы или сокрушительные поражения.

Сейчас положение России стало неопределенным. С одной стороны, потеря долларовых резервов, вне всяких сомнений, отрицательно сказалась на ней, с другой стороны, Россия не настолько была привязана к экономике США, чтобы вслед за ней низвергнуться в пропасть. С одной стороны, падение мировых цен на нефть поставило ее в очень трудное положение, с другой – после распада Соединенных Штатов заметно повысился ее статус как мировой державы.

А неопределенность эта в свою очередь порождена была тем своеобразным путем, которым Россия двинулась после первых либеральных реформ.

В экономике существует легенда о «ресурсном проклятии». Суть ее в том, что страны, не имеющие больших природных ресурсов, вынуждены развивать высокотехнологичное производство, в результате – модернизироваться и неуклонно идти вперед. Напротив, страны, обладающие избытком природных ресурсов, могут существовать на довольно низком технологическом уровне, в основном добывая и продавая сырье. Необходимости в непрерывной модернизации у них нет, проще поставить «трубу» и качать дивиденды. То есть наличие дешевых ресурсов не стимулирует, а тормозит развитие.

Более того, считается, что этот же фактор в значительной мере определяет и политическое устройство страны. Во всяком случае, аналитические исследования, проведенные международными институтами, показывают, что существует зависимость между ценой на нефть и уровнем демократического развития основных нефтедобывающих стран. Эту зависимость можно представить так: чем выше цена, тем менее развита демократия.

В начале двадцать первого века России предстояло сделать исторический выбор. Она могла двинуться по пути дальнейших реформ, стимулируя бизнес и модернизируя производящую экономику – правда, этот путь требовал внедрения реальных свобод, что, конечно, ограничивало всевластие и доходы правящей российской элиты. Или Россия могла свернуть к централизованным формам управления экономикой, при которых власть и государственные доходы остаются в распоряжении небольшого круга людей, но при этом, разумеется, необходимо было, во-первых, поставить под контроль бизнес, который должен был понимать, кто есть кто, а во-вторых, минимизировать критику со стороны политической оппозиции.

Возможно, выбор был сделан в результате ожесточенной борьбы. Возможно, в руководстве России сталкивались разные силы и возникали острейшие противоречия. Мы ничего не знаем об этом. Картина, по-видимому, прояснится опять-таки лишь через много лет, когда будут написаны мемуары и рассекречены соответствующие документы. Однако ретроспективный анализ показывает, что победила вторая, «ресурсная», точка зрения и решающим аргументом здесь, видимо, послужило неожиданное, не предугаданное никем, стремительное повышение мировых цен на нефть. Если в 1999 году баррель нефти стоил всего 11 долларов, то к середине 2008 года его цена достигла уже 140 долларов с лишним. Соответственно, выросли и цены на газ. На Россию, основные доходы которой составлял экспорт сырья, хлынул денежный дождь. Выяснилось, что вовсе не нужно осуществлять трудоемкие и рискованные реформы, которые еще неизвестно к чему приведут, проще действительно – поставить «трубу» и качать прибыль оттуда. Тут хватит и на возрастающие запросы элиты, и на социальное умиротворение россиян, которым также необходимо было что-нибудь дать.

Решение выскочило как бы само собой.

Примерно с 2002 года в России началось целенаправленное строительство нового государства.

Прежде всего, был поставлен под контроль крупный бизнес. Пользуясь привлекательной для россиян идеологемой о «равноудаленности олигархов», властные структуры России обрушили мощный удар на тех российских предпринимателей, которые пытались играть самостоятельные роли в политике. В результате одни были вынуждены эмигрировать (а принадлежавшие им крупнейшие телевизионные каналы страны перешли под контроль президентской администрации), а другим, глупо упорствующим, были предъявлены разного рода уголовные обвинения. В частности, глава нефтяного концерна «ЮКОС» был признан виновным в присвоении чужого имущества, неуплате налогов и осужден на срок в девять лет. Кстати, основные активы «ЮКОСа» были сразу же приобретены весьма загадочной компанией «Байкал Финанс Групп», представлявшей, как позже выяснилось, интересы «Роснефти», которую в свою очередь возглавлял близкий друг и соратник тогдашнего российского президента.

Это была очень показательная демонстрация силы. Эффективный бизнес в России невозможно было вести, не нарушая те или иные законы. Любой бизнесмен, особенно крупный, обязательно был хоть в чем-нибудь да виноват, и потому карающий меч правосудия мог опуститься на каждого. Выводы в бизнес-среде были сделаны незамедлительно. Один из знаковых олигархов безропотно уступил государственному концерну «Газпром» пакет акций принадлежавшей ему нефтяной компании, а другой олигарх, выражая, по-видимому, общее мнение деловых российских кругов, заявил в интервью газете «Financial Times», что готов в любой момент поступить точно так же. «Если государство скажет, что ему это нужно, я это сделаю. Я не отделяю себя от государства. У меня нет других интересов».

Одновременно начал осуществляться и «партийный проект»: построение «партии власти», способной гарантированно победить на выборах. Ядром ее стал огромный массив чиновников, приводящих в движение рычаги российского государственного механизма. А возглавил это политическое объединение человек, лично преданный президенту России.

Опираясь на консолидированное телевидение, высвечивающее отныне лишь определенный ландшафт, на административный ресурс в лице послушных региональных властей, на личную популярность российского президента, которая в тот период достигла невероятных высот, «партия власти» успешно выиграла сначала одни выборы, затем – другие и получила в парламенте устойчивое большинство голосов. Демократические силы России были маргинализованы и вытеснены на периферию, российский законодательный орган превратился в рутинный штемпелевочный механизм, послушно утверждающий любые указы Кремля. Никакая реальная оппозиция там была невозможна. И лидер «партии власти», ставший, разумеется, председателем Государственной Думы, имел все основания заявить, что «парламент – это не место для дискуссий».

Далее были откорректированы законы о выборах, о средствах массовой информации, об общественных организациях, права которых были значительно сокращены, о российских губернаторах, ныне фактически напрямую назначаемых из Кремля, и весь этот комплекс политических мер был обозначен как «суверенная демократия».

Вот теперь можно было заняться делом. В России начали возникать гигантские корпорации, бравшие под контроль целые отрасли российского производства: авиастроение, судостроение, коммунальное хозяйство, перспективные инновационные технологии. Причем в отличие от западных корпораций, которые возникали сами собой, и значит, вынуждены были существовать в острой конкурентной борьбе, российские корпорации создавались исключительно государством, а потому сразу же наделялись колоссальными привилегиями. Известный петербургский экономист писал: «Образуются эти корпорации примерно так. Берется большой пакет государственных активов, к нему присоединяются частные (покупаются, разумеется, но только попробуй им не продай!), а затем все это объявляется госкорпорацией, которой управляет уже не правительство, а ответственные товарищи, назначаемые лично президентом РФ. За безубыточность эти новообразования не отвечают и банкротству не подлежат. Зато щедро накачиваются бюджетными средствами».

Или как писал другой известный экономист: «Суть этой модели – в государственном перераспределении ресурсов «своим». Ее главный принцип – приватизация прибылей, национализация убытков: «своим» предоставляются все возможные льготы, «чужим» – налоговые претензии, завышенные требования и ограничения».

Иными словами, доходы госкорпорации в основном оставляют себе, а убытки, если они случаются, перекладывают на государство.

Любопытно, что россияне против этого не протестовали. Во-первых, разумеется, мало кто понимал, что в действительности происходит: для этого надо было владеть основами экономической аналитики, а во-вторых, «золотой дождь», начавший орошать Россию вместе с ростом цен на сырье, не оставался целиком в социальных верхах, часть его просачивалась и вниз: экономика России стабилизировалась, доходы россиян неуклонно росли, перед ними, как им казалось, открывались вполне благоприятные перспективы. К тому же ощутимо подрос и международный статус России, голос «энергетической сверхдержавы» начинал звучать все более громко, уверенно, «в полный рост». Это создавало ощущение психологического комфорта: нас уважают, с нами считаются, мы более не являемся предметом сочувствия или насмешек.

По сравнению с хаосом недавних реформ это было несомненное достижение. Россияне вновь почувствовали себя гражданами сильной и великой страны. Ничего удивительного, что они дружно голосовали за «партию власти»: пусть лучше так, чем то, что было всего лишь несколько лет назад.

В общем, все были более-менее удовлетворены. «Верхи» пилили бюджет, становясь постепенно миллионерами и миллиардерами, взрастая, ширясь и утверждаясь в среде глобальных элит, а «низы», куда часть «опилок» все-таки просыпáлась, согласны были это терпеть, лишь бы избежать потрясений и нищеты.

Избранный путь оказался практически оптимальным.

И, вероятно, Россия, к тому же имеющая до сих пор ядерное оружие, могла бы существовать в данном статусе еще много лет, скорее всего медленно угасая, поскольку создать крепкую производящую экономику «партии власти» все-таки не удалось, но мир неожиданно изменился, произошло перераспределение социальных ролей, сдвинулись в глубине какие-то тектонические пласты – выступила на авансцену истории сила, впервые обозначившая себя полвека назад.

2

Одной из примет новой эпохи стали студенческие революции конца 1960-х – начала 1970-х годов. Вспыхнули они, казалось бы, из-за пустяков: студентам одного из парижских предместий запретили оставаться в общежитии на ночь у своих герл-френдз. Эффект превзошел все ожидания. Будто искра упала на грандиозный взрывчатый материал. Студенты начали захватывать учебные заведения, громить аудитории, изгонять из них профессоров, организовывать митинги, демонстрации, строить баррикады, вступать в схватки с полицией или – образовывать коммуны, контркультурные группы, экзотические секты, сообщества, да просто внешним видом своим – разрисованными футболками, длинными волосами, гитарами, татуировками – шокировать благонамеренных граждан.

Пожар охватил практически всю Европу и США, перекинулся даже на Азию, где произошли массовые студенческие волнения в Пакистане, эхом «Пражской весны» прокатился по странам социализма и развеял призрачные надежды Запада на мирную и благополучную жизнь.

Что случилось? – недоуменно вопрошали западные социологи. Почему мир, только-только воспрянувший после трагедии великой войны, вновь затрясло? Где причины этого внезапного катаклизма и какими социальными мерами его можно было предотвратить?

В действительности странный «революционный порыв» был явлением закономерным.

К середине ХХ века помимо традиционных общественных классов, интересы которых за предшествующие столетия были институционально утверждены, образовалось в индустриальном мире принципиально новое сообщество – молодежь, тут же потребовавшая себе места под солнцем.

Молодежь – это феномен нашего времени.

И в эпоху Античности, и в период Средних веков человечество признавало только три возрастных категории: детство, взрослое состояние, старость. Это было отражено и в знаменитой загадке Сфинкса: кто ходит утром на четырех ногах, днем – на двух, вечером – на трех? Младенец, взрослый человек, старик, опирающийся на палку. Возраст молодости был в этих координатах не предусмотрен.

Экономический уровень общества был таков, что не мог обеспечивать стратегические гуманитарные инвестиции. На счету была каждая пара рабочих рук, и ребенок, едва повзрослев, был обязан включаться в ту или иную хозяйственную деятельность. Достаточно вспомнить уклад русских крестьянских семей, где дети уже с четырех-пяти лет должны были присматривать за младшими братьями или сестрами, исполнять несложные работы по дому, чуть позже – выходить в поле вместе со взрослыми.

Это было общей цивилизационной картиной.

Знаменитые европейские университеты Средних веков, частично аккумулировавшие молодежь, ситуацию изменить не могли: их насчитывались единицы.

Только в середине ХХ века, когда, с одной стороны, была осознана коммерческая ценность образования, а с другой, доходы среднего класса возросли настолько, что родители получили возможность содержать «взрослых детей» несколько лет, высшее образование стало явлением массовым: появилось множество молодых людей, единственной обязанностью которых являлось приобретение знаний.

Причем важный фактор: это было первое в истории поколение, которое целиком вырвалось из-под опеки семьи, перейдя из патриархального быта, не менявшегося веками, в аудитории, кампусы, библиотеки, студенческие лагеря; поколение, начавшее получать сведения о мире не от родителей и священника, имевших безусловный авторитет, а из газет, радио, телевидения, друг от друга. Были сняты все ментальные фильтры, упорядочивавшие умы. Новые идеи, провозглашавшиеся многочисленными оракулами, благодаря средствам массовой информации распространялись с фантастической быстротой. И, разумеется, пассионарный материал, каким всегда является молодежь, вспыхнул с необыкновенной силой.

Фактически началась новая Реформация, новая революция, вызвавшая к деятельности новые социальные силы. Однако поскольку вовремя этот грандиозный поворот отрефлектирован не был, поскольку не была наработана опережающая философия, которая могла бы придать спонтанной пассионарности позитивный формат, то и всплеск молодежной активности выразился исключительно в отрицании.

Разрушать было легче, чем созидать.

Вот характерные лозунги тех огненных лет: «Будь реалистом, стремись к невозможному!», «Запрещается запрещать!», «Занимайся любовью, а не войной!».

Впрочем, предпринимались попытки нормализовать этот стихийный протест. Президент США Джон Кеннеди, пришедший к власти не в последнюю очередь именно благодаря голосам молодых, выдвинул идею «Корпуса мира» – объединения добровольцев, готовых работать в отстающих регионах планеты, способствуя продвижению туда демократии и прогресса. Нравственный капитал Соединенных Штатов Америки был накоплен именно в этот период. С другой стороны, Советский Союз, где реализовывать большие мобилизационные сценарии было значительно проще, конвертировал этот пассионарный порыв в осуществление гигантских проектов – по освоению целинных земель, по строительству крупнейших электростанций, по прокладке стратегических железных дорог. Китай в свою очередь содрогался в судорогах «культурной революции»: энергия нового поколения была использована для политической, внутрипартийной борьбы.

В результате молодежное движение захлебнулось. Революция сознания, необходимая новому времени, осталась незавершенной. Она не сумела вывернуть мир наизнанку: протест превратился в коммерцию, что выразилось в мещанском «актуальном искусстве», бунтари стали благопристойными членами Европарламента, а у родителей-хиппи, мечтавших о свободе, равенстве и любви, выросли дети-яппи, грезящие о топ-менеджменте и сверхдорогом потреблении. И это тоже «было уже в веках, бывших прежде нас».

Однако первый шаг к преобразованию мира был сделан. «Восстание масс», о котором писал Ортега-и-Гассет, вышло на новый уровень.

Особую энергию этому явлению придал интернет: возможность мгновенных контактов, практически не зависящих от расстояния.

Молодежь всего мира стала объединяться.

Она уже не просто сутками торчала на форумах, где с упорством, достойным лучшего применения, обсуждала всякую невообразимую ерунду, – начались акции гражданского сопротивления, которые мгновенно охватили весь мир.

«Прямое действие», то есть непосредственное влияние человека на ход истории, философию которого заложил еще XIX век, предстало ныне в виде парадоксального движения антиглобализма.

Слабый ветер начал превращаться во всесокрушающий ураган.

Считается, что антиглобализм возник 1 января 1994 года, когда вступило в силу экономическое соглашение НАФТА – договор о свободной торговле между Мексикой, Канадой и США. И в этот же день лидер мексиканских повстанцев, субкоманданте Маркос, в действительности, как предполагается, профессор философии Рафаэль Гиллен, выпустил воззвание, призывающее народы мира к борьбе против глобализации. В 1997 году появилась его книга «Семь деталей мировой головоломки», представлявшая собой антиглобалистский идеологический манифест. Возникли газеты, журналы, множество сочувствующих интернациональных групп. А первым политическим действием антиглобалистов считается «Битва в Сиэтле»: десятки тысяч людей вышли на демонстрации против проводившейся там сессии Всемирной торговой организации (ВТО).

С тех пор масштабный гражданский протест стал визитной карточкой антиглобализма. Аналогичные акции повторялись затем в Мельбурне, Праге, Генуе, Вашингтоне, Гонконге, Ростоке, Эдинбурге, Женеве, то есть там, где собиралась на сессии мировая элита. И каждый раз это были десятки и даже сотни тысяч людей, беспорядки, столкновения с полицией, массовые задержания и аресты.

Мировоззренческий пафос движения был необычайно велик. Антиглобализм выступал против той мрачной тени, которую действительно отбрасывала глобализация: против колоссального разрыва в доходах Запада и Третьего мира, против всевластия безличных международных организаций, берущих человечество под контроль, против экономического эгоизма транснациональных корпораций, против доминирования поп-культуры, ведущей к оболваниванию умов, против нарастающего подавления гражданских прав и свобод. Такой протестный диапазон позволил создать самую широкую коалицию. В движение антиглобализма включились марксисты, пацифисты, «зеленые», анархисты, изоляционисты, представители сексуальных меньшинств, защитники животных, независимые профсоюзные организации, националисты, различные конфессиональные группы, борцы за мир, хакеры, противники абортов, хиппующие студенты… Число антиглобалистских организаций росло на глазах. Только в Европе и США их было уже несколько сот. Держались они в основном на молодежном энтузиазме, и это был опять-таки яркий пример того, как «варвары» в борьбе против «империи» используют ее же продвинутые технологии: сетевые структуры взаимодействия, коммуникативную связность, либеральную прозрачность границ. В ответ на деспотию транснациональных элит возникло такое же транснациональное гражданское сопротивление.

Вот краткая хроника предшествующего десятилетия.

Она похожа на сводку боевых действий, фронт которых распространился на весь мир.

Их невозможно локализовать.

Они нигде – и одновременно везде.

2001 г.: «Анонимная революция» на Филиппинах. Никакой предварительной организации этого действия нет, просто на сотнях интернетовских сайтов, на мобильных телефонах, на пейджерах, в электронной почте появляются приглашения на антиправительственную демонстрацию. Участие в ней принимают десятки тысяч людей. В результате президент страны Жозеф Эхерсито Эстрада уходит в отставку.

2003 г.: «Революция роз» в Грузии. Стихийный народный протест, выплеснувшийся на улицы, также приводит к отставке президента страны.

2004 г.: «Оранжевая революция» на Украине. Непрерывный массовый митинг в центре столицы вынуждает правительство назначить новые выборы.

2005 г.: «Война предместий» во Франции. Опять-таки выходят на улицы десятки тысяч людей. Волнениями охвачены Париж, Бордо, Страсбург, Лилль, Тулуза, Дижон, Нант, Марсель. Молодежь поджигает машины, проводит митинги, шествия, демонстрации, строит баррикады, вступает в схватки с полицией. И снова – никакого «руководящего центра», никаких «штабов», пламя вспыхивает как бы само собой.

2005 г.: «Революция тюльпанов» в Киргизии. Президент Аскар Акаев бежит из страны.

2007 г.: Беспорядки в Дании. Толпы молодежи в столице страны кидают в полицейских бутылками и камнями, поджигают машины, скамейки, мусорные бачки, громят банки, офисы, магазины.

2008 г.: Молодежный бунт в Греции. Волнениями охвачены несколько городов, включая Афины. Вспыхивают многочисленные пожары, растут надолбы баррикад, демонстранты, представляющие, по их словам, «анонимное большинство», опять-таки громят банки, офисы, административные учреждения.

2009 г.: Беспорядки в Латвии и Эстонии. Толпы взбудораженной молодежи парализуют работу парламентов…

Сходство с молодежными бунтами 1960-х – 1970-х годов вполне очевидно. Нынешнее «спонтанное сопротивление» можно считать непосредственным продолжением тех бурных лет. Его также можно считать третьим поколением революций, начавшихся еще в XVII веке и докатившихся дымом и пламенем до наших дней.

В свое время Великая французская революция сформулировала канон, по которому должен жить человек: «Свобода. Равенство. Братство». Ничего лучшего с тех пор человечество не нашло. И если первое поколение революций отстаивало свободу: человек не может быть вещью, «говорящим орудием», то есть рабом, если второе поколение революций отстаивало лозунги равенства: все люди, независимо от происхождения, имеют одинаковые гражданские и политические права, то третье поколение революций было устремлено именно к братству, представляющему собой естественное воплощение справедливости. Потому что без братства людей, без принятия простого и ясного факта, что мера всего есть человек, невозможны ни настоящее равенство, ни подлинная свобода.

Так что дело тут было не только в Соединенных Штатах Америки.

Социальная почва потрескивала и дымилась уже давно.

Огонь прорывался то здесь, то там.

Причем было понятно, что это только начало.