Прочитайте онлайн Миндаль цветет | Глава 10

Читать книгу Миндаль цветет
2818+2765
  • Автор:
  • Перевёл: Ю. Н. Гончаров
  • Язык: ru

Глава 10

Если Дора жаждала смены видов, обстановки, умственной атмосферы, она достигала ее.

Она передала Кавини об отказе Тони поддержать ее на ее новом пути и помочь ей выйти на новое поприще деятельности. Хитрый итальянец не был удивлен; он предвидел это.

Узнав, что предположения его оправдались, он проявил все свои коммерческие способности, столь свойственные итальянцам, и полную неразборчивость в выборе жилища.

Когда Дора станет знаменитостью, о, тогда другое дело! Но теперь, пока этого еще нет, зачем тратиться на отели, когда есть просто пансионы?

Он выбрал пансион на одной из окраинных улиц Парижа и направился туда, сопутствуемый своей женой и Дорой, которая должна была тут проходить свою школу.

Сказать, что Дора разочаровалась, было бы очень слабо. Она была подавлена и возмущена всей этой обстановкой и втайне чувствовала к ней отвращение.

Не сознаваясь в этом самой себе, она в душе мечтала о славе и вдруг вместо этого нашла грязь, плохую комнату, грубую, жирную еду, беспрерывную, бесконечную работу и столь же бесконечную болтовню синьоры Кавини, которая не была очень очарована своим супругом и пребывала в постоянном страхе, что Дора ничего не достигнет.

С другой стороны, отношение к ней самого Кавини изменилось; теперь она уже не была для него балованной ученицей, которой все любуются, а инструментом, на котором он намеревался играть на своем пути к славе.

– Ах вы, да шевелите же мозгами! – шумел он. – Что значит красота, голос и даже такая школа, как моя, если вы будете петь погребальную песнь, как припев к хору в водевиле? Открывайте рот, открывайте рот, ведь вы не суп кушаете.

На него тоже находили минуты сомнений, и он вымещал их на Доре. Никто ей не писал.

Случайно на улице Мира она встретила Шропшайра.

Когда он увидел ее, лицо его просияло; он тотчас раскланялся и подошел к ней.

– Какое счастье! Пойдемте завтракать.

Они отправились в «Café Parisien», и Дора впервые после отъезда из Лондона хорошо и в чистой обстановке позавтракала.

В этот день Кавини был особенно требователен. День был холодный, и жизнь казалась невероятно мрачной; Дора смотрела на Давида более благосклонными глазами, чем раньше.

Он напомнил ей Рекса; они принадлежали к одному и тому же типу – оба были высокие, стройные, с изящными манерами и носили на себе тот особый отпечаток, который придает хорошее воспитание.

Она раньше считала Давида глупым – про Рекса этого, конечно, никак нельзя было сказать. Но в этот день разговор его доставлял ей большое удовольствие своим контрастом с бесконечными жалобами и скучной болтовней Кавини. Он говорил о том, что ей было так хорошо знакомо. Слушая его, она с некоторой стыдливостью и любопытством думала, будет ли он вновь говорить ей о своей любви.

Но ничего такого не последовало, а вместо этого, наняв таксомотор и прощаясь с ней, он сказал:

– Я надеюсь, что, когда наступит великий вечер, я буду допущен за кулисы.

Дора в ответ рассмеялась. Она ясно почувствовала, что в глазах Шропшайра она стала не той, чем была раньше, и что у него больше нет желания на ней жениться.

На Рождество Рекс прислал ящик пурпурных роз и просил разрешения приехать в Париж, на что она телеграфировала «нет».

Это были самые скучные полгода ее жизни, и она была рада, когда Кавини объявил, что на следующей неделе они выезжают в Италию, к его матери. Его мать и жена всю жизнь были врагами, и синьора Кавини выразила против этого плана решительный протест, который бурей пронесся по пансиону.

Расчеты Кавини были очень тонки. Импресарио Аверадо как раз в это время поправлялся после перенесенной болезни и жил во Фьезоле, на своей вилле, которая была расположена на склоне холма, как раз над жилищем родителей Кавини.

С Кавини случалось, что он обращался в азартного игрока; он вдруг начинал верить, что такая-то вещь должна обязательно случиться только потому, что она внезапно пришла ему на ум, или потому, что он сосредоточенно о ней подумал, – всякая причина была хороша, если она соответствовала желаниям Кавини.

В данном случае он говорил себе, что Аверадо случайно услышит Дору, придет в восторг и предложит ей место.

Счастье, которое обычно редко сопутствует человеческому безумию, оказалось на его стороне.

Только прежде чем услышать Дору, Аверадо увидел ее. А когда он узнал, что видение с зелеными глазами, которому он тайно посылал воздушные поцелуи, обладало прекрасным голосом, в нем проснулись его коммерческие инстинкты, он едва мог поверить своему счастью.

Он все забыл – и выгоды, и осторожность, и свое здоровье – и подобно вихрю влетел в скромное жилище Кавини.

Дора была в студии одна; он поцеловал ее и поблагодарил бога, что она здорова. На эту сцену вошли Кавини, и вмиг студия наполнилась веселым шумом; Кавини улыбался, Аверадо сиял, а жена Кавини и его старички родители смеялись и тихонько шушукались.

По приказу Кавини Дора спела гамму, и Аверадо внезапно опять заключил ее в свои объятия, но она постаралась от него отделаться. Он был настоящим итальянцем, не только в оценке музыки, она же еще сохранила строгие англо-французские понятия и вкусы.

День был должным образом отпразднован, и Дора тотчас почувствовала себя окруженной поклонением и лестью; все наперебой старались выказать ей свое внимание.

После этого она стала упражняться под руководством Аверадо, который послал во Флоренцию за знаменитой Ортес, чтобы продолжать уроки с Дорой.

Менее чем в неделю оперный мирок Флоренции и ее окрестностей перестал быть чужим для Доры; она тоже стала звать каждую новую знакомую «carissima» и привыкла к скорым, ничего не значащим поцелуям. В конце концов жизнь опять приобрела для нее известную прелесть, и она перестала чувствовать себя несчастной.

Аверадо рассуждал с Кавини о будущем. Свое крупное состояние он приобрел не путем альтруизма, но обычным мирским способом, и его знание людей было нисколько не меньше его понимания музыки.

– Испания, Мадрид! – воскликнул он, размахивая перед Кавини своими холеными руками. – Родина! Птичка, возвращающаяся в свое гнездо! Какая приманка для сентиментальной нации! Рекламу я поручу маленькому Фредди: у англичан удивительное чутье; они лучше какого-либо другого народа умеют выставить товар лицом и завлечь покупателя. Подождите, вы увидите!

Мадрид действительно оценил Дору. Задолго до их прибытия по всему городу были расклеены афиши в национальных цветах, и в этих афишах Дора фигурировала в качестве «новой дивы» под именем Долорес, причем не упустили случая упомянуть о ее близости с английской аристократией. Конечно, она должна была петь «Кармен». Когда Дора спросила, почему «конечно», Аверадо рассмеялся и успокоительно ответил:

– Все в мире суета. Лучше быть популярным, чем слишком разборчивым. Привередничать могут только люди самонадеянные или очень богатые, первые – потому, что никому нет дела до того, что они собой представляют, а вторые… по другой простой причине. Но чтобы нравиться, вы должны добиваться «всеобщего единения», хотя и не в том смысле, какой имеют в виду наши священники.

Он познакомил Дору со знаменитой Рашелью Дюр, которая оказала ей покровительство, столь необходимое для начинающей артистки; позднее их связала искренняя дружба.

«Несравненная Рашель» в сорок пять лет хорошо знала жизнь; она умела привлекать к себе все, что было яркого, красочного, живого.

Она была очень некрасива, а вместе с тем очень привлекательна и опасна – то, что французы называют «belle laide»; она была крайне впечатлительна при пониженной чувствительности.

Молва наделяла ее бесчисленным множеством любовников; на самом деле у нее был только один, который умер.

Рашель познакомила Дору с жизнью подмостков, и молодая певица начала более легко и весело относиться к окружавшей ее атмосфере.

Проездом через Париж Дора остановилась у Рашели, квартира которой носила такой же характер, как и хозяйка: она была причудливо, но очень мило обставлена. Рекс приехал туда навестить Дору. Рашель сразу его полюбила; ей нравились его красота и изящество, а также его ум. Дора заметила, что он был единственным человеком, который обращался с ними не как с артистками.

Она вспомнила, что Давид Шропшайр держал себя совсем иначе.

От Рекса она узнала, что Тони никогда не упоминает о ней, зато Джи говорит очень часто.

– Это потому, что говоришь ты, – сказала Дора, догадываясь.

Видя, как Рашель относится к Рексу, она стала внимательнее к нему присматриваться, как это часто бывает, когда новый друг начинает восхищаться старым. Он не делал никаких попыток вновь заговорить о своей любви. Неужели когда-то была эта сцена в саду Ион? Все это казалось теперь далеким и лишенным значения!

В последний вечер перед отъездом Доры в Мадрид Рекс пригласил ее пообедать в ресторане. Потом они должны были заехать за Рашелью в театр.

– Не проедемся ли мы немного за город? – предложил Рекс. – Тебе не будет холодно?

Ей уже приходилось беречь свое здоровье и остерегаться простуды.

Они проехали за Арменонвиль, по направлению к Версалю. У леса Рекс велел шоферу остановиться.

– Выкурим здесь по папиросе, – предложил он Доре.

Они вышли и направились по узкой извилистой тропинке. Высоко над их головами сияли звезды. Рекс зажег папиросу для Доры и, когда она немного покурила, взял ее и стал курить сам.

Дора инстинктивно почувствовала, к чему это ведет.

– Не будем портить наше хорошее настроение, – дрожащим голосом сказала она.

К ее удивлению, он тихо рассмеялся:

– Портить его? Посмотри на меня, Дора. – Это звучало как вызов.

Он стоял против нее, и его бледное лицо было едва видно в темноте; только глаза его блестели огнем.

Он взял ее за руки.

– Итак, ты еще не любишь меня?

Дора ответила ему в том же тоне:

– Нет еще.

– Есть кто-нибудь другой?

– Нет.

– Слава богу. Значит, могу надеяться, – сказал он все тем же странным, сдержанным голосом, в котором одновременно звучали и пыл, и холодность.

– Нам пора ехать, – напомнила Дора.

– Нет, время терпит. Немного еще, только немного…

Он все еще держал ее руки, но теперь он отнял одну и притянул Дорино лицо близко к своему.

– Придет время, полюбишь, – прошептал он улыбаясь.

Дора не отвечала. Она не могла говорить; ею овладела какая-то робость.

– Поцелуй меня, – послышался голос Рекса. Она отрицательно покачала головой, но Рекс все не отпускал ее, обхватив рукой ее шею.

И внезапно он поцеловал ее.

Она почувствовала прикосновение его мужественного лица и всю неуверенную, трепещущую силу его молодости.

Он ласково выпустил ее и сказал, взволнованно дыша, но вполне спокойным голосом:

– Это тебе на память от меня.

Они поехали обратно, разговаривая о самых обыкновенных вещах. При входе в театр Рекс сказал:

– Ты вспомнишь!