Прочитайте онлайн Миндаль цветет | Глава 5

Читать книгу Миндаль цветет
2818+2809
  • Автор:
  • Перевёл: Ю. Н. Гончаров
  • Язык: ru

Глава 5

«Прочь воспоминания; я не хочу вспоминать, – с горечью твердила себе Дора. – Зачем он вернулся?»

Ее страшило это возвращение. Она боялась, что с ним вернутся и ее прежние мучения; она гнала от себя видения прошлого, и вместе с тем в ней уже росла уверенность, что ей не уйти от них, что она не в безопасности, что надежда потеряна и она вновь ранена стрелой, от которой уже начинает страдать.

Она старалась развлечься, бывала везде, где только могла, никогда не оставалась в покое, пугавшем ее.

Рекс уехал, не сказав ей почти ни слова, но она этого не заметила. Она всецело была поглощена мыслью, как бы убежать от своих воспоминаний. При виде ветки запоздавшего миндального цветка, с его маленькими светло-розовыми звездочками, сердце ее замирало, как от удара. Ей казалось, что она вновь стоит в саду, сильный ночной ветер обвевает ее, по лицу бьет дождь, а миндальные цветы падают, падают, как белые слезы.

– Дивный цветок, – как-то раз сказала Ион, – но такой безумный. Самый хрупкий, самый очаровательный из всех цветов и не боится весенних заморозков! Неудивительно, что он первый вянет и никогда не доживает до лета. Не правда ли, в нем нет предусмотрительности?

Дора машинально засмеялась.

«Да, отсутствие предусмотрительности… И как верно, что хрупкие цветы вянут первыми!..»

Она нервно сжала руки. Опять она думает о прошлом, а этот путь ведет к отчаянию.

Пан бывал у них редко; во-первых, он вскоре ожидал очередных денег от брата, впрочем, эта причина едва ли сильно влияла на него; во-вторых, он спешил закончить одно дело, сулившее ему большие неприятности.

Но помимо всего этого, он избегал Дору, так как сам не знал, как ему с ней держаться.

Он совершенно не знал, что сказал ей Рексфорд, и не имел возможности узнать это. Он ждал и полагался на время, которое обнаруживает многое, в особенности если ему помогает такой ловкий человек, как Пан.

Избегая встреч с Дорой, Пан был очень доволен собой. Он уверял себя, что этим он бежит от искушения, заботится о благе Доры и держит данное Рексфорду слово. Поэтому он настойчиво отклонял все приглашения Ион.

Тем не менее он все-таки случайно встретился с Дорой на обеде, устроенном в модном ресторане Шропшайром, который был так неосторожен, что посадил Пана рядом с девушкой, сам сев по другую сторону от нее. Он ничего не знал о романе между ними и был уверен, что Пан в качестве родственника будет для нее самым подходящим соседом. На обеде в числе приглашенных присутствовала великая Рекамес, которая была «велика» во всех отношениях, по поводу чего один из ее поклонников заметил, что так как мы никогда не можем достаточно насмотреться на красоту, то, следовательно, ее не может быть слишком много. Рекамес милостиво согласилась спеть, и Шропшайр распорядился, чтобы оркестр ей аккомпанировал.

Дирижер, итальянец, выступил вперед и, заявив, что он, конечно, знает репертуар дивы, выразил желание один ей аккомпанировать, на что получил разрешение и был вознагражден улыбкой прекрасных губ.

– Я спою вам английскую песню, – заявила Рекамес, – я не помню ее названия. Назовем ее «Любовь», это слово так понятно всем.

Итальянец заиграл, а она запела, замечательно отчетливо произнося каждое слово:

Всю ночь вздыхать и комнату пустуюШагами мерить,И видеть тень, заметную едва,Там, где лежала голова, —Это смерть.Но ждать, гореть и звать тебя, рыдая:«Нет сил! Вернись!»И, наконец, прижав к груди, опятьВ безумном упоенье целовать, —Это жизнь! Это жизнь!

Дора сначала сидела неподвижно и внимательно слушала, но постепенно на нее вновь нахлынули воспоминания, и вдруг она почувствовала, что рука Пана касается ее руки. Она вздрогнула и на мгновение совершенно онемела, а затем с отчаянием предоставила ему свою руку, которую он сжал своими жадными пальцами. Ей показалось, что одновременно с этим он сжал и ее сердце и влечет ее к себе. Она не могла поднять на него глаз. Она слышала, как Рекамес снова запела и умолкла. Вокруг нее говорили, и она сама разговаривала с Давидом, но в то же время в ее сознание проникало только одно: это рукопожатие, от которого трепетало все ее существо и которое касалось ее души и всех ее чувств, как смычок музыканта нежно касается струн любимого инструмента.

«О, снова испытать эти поцелуи, снова лежать в его объятиях, снова внимать этим нежным словам любви, в которых сердце слышит столько еще недосказанного! Снова жить, проснуться, трепетать, мечтать и любить, пока день не склонится к закату». Случайно в ее памяти промелькнули стихи, выражающие мольбу любящей женщины:

Жизнь в разлуке, без теплаНемила.Об одном прошу судьбу,Шлю мольбу:Пусть вернет нам наши дни,Я твоя.Будем мы одни, одни —Ты да я!

Это было не совсем верно – она забыла эти стихи, но они как раз выражали ту невыразимую тоску и томление, которыми было полно ее сердце.

Все встали. Пан накинул ей на плечи манто с мягким меховым воротником и сказал своим обычным спокойным голосом:

– Не хотите ли пройти в сад, там у пруда с лилиями очень красиво!

Они вышли вдвоем; Доре казалось, что только они двое существуют на свете.

Пан взял ее под руку своей холодной рукой и повел мимо розовых кустов, казавшихся бледными при лунном свете, в густую чащу деревьев.

Они когда-то целовались под деревьями и теперь искали такого же убежища.

– Дора! – прошептал Пан. – Это безумие…

Страстные, несвязные слова слетали с его губ и падали, как дождь из золотых листьев. Она подняла голову покорно, с видом жертвы, и он поцеловал ее.

– Ах, вы любите меня… вы любите меня… Скажите это, – шептала она, прильнув к нему губами.

В этой мольбе вылились все ее страдания, весь страх, все годы ожидания.

– Скажите это… Скажите…

Он стал целовать ее, ловя своими губами ее слова, мешая своими поцелуями произносить их.

И вдруг с коротким, страстным смехом, в котором звучала уверенность победителя, он сказал:

– Я люблю вас, я обожаю вас…

Дора схватила его запрокинутую черную голову обеими руками и притянула его к себе так, что могла смотреть в упор в его блестящие глаза.

– Смотрите на меня, – прошептала она. – Смотрите мне в глаза. Вы должны, вы обязаны сказать мне всю правду. Почему вы покинули меня? Как вы могли? Почему вы мне ни разу не писали? О, Пан, я ждала, ждала, я… Вы не знаете, что это значило для меня – быть без вас… Каждый день я думала: может быть, придет письмо, может быть… Я караулила каждую почту. А вы знали, знали, что вся жизнь моя в ваших руках, и… все-таки уехали, оставили меня.

В эту минуту Пан солгал бы, даже если бы это стоило ему жизни. Он ни за что не согласился бы вновь лишиться ее, так как она подарила ему уверенность, столь ценную для человека в его годы, что он вновь способен любить. В Доре он нашел ярко выраженную личность, красоту и еще одно достоинство, которое играет большую роль в глазах некоторых мужчин, а именно то, что она уже имела определенное место в глазах света, этого законодателя, которому дано право принимать и отвергать. Имя Рексфорда, ее романтическое удочерение, ее голос доставили ей положение в обществе; но еще большую роль сыграли в этом отношении ее неотразимая свежесть и молодость. Многие проживают свои лучшие годы бледно и незаметно, не будучи в состоянии дать миру что-нибудь новое, заявить о своей личности.

Дора дарила всех вокруг себя своей лучезарной веселостью, своей блистающей красотой. Она возбуждала, как кубок искристого нектара; она жила каждым мгновением, каждой мыслью, всем своим существом – от кончиков своих роскошных волос до пят своих маленьких ножек, на которых она с такой легкостью порхала.

Понятно, что Пану нравилось любить ту, кого все любили, и вместе с тем знать, что любим он один.

Он был тщеславен, эгоистичен и слабохарактерен, и любовь к Доре поглотила его всего. Мысли его всегда были только с ней; он был счастлив только в ее присутствии. Он редко задумывался о том, в какое положение он попал; его нелепый брак не стеснял его до сих пор, почему бы он стал вредить ему в будущем?

Иногда в минуты утомления он давал себе слово не видеть больше Дору, но это не мешало ему в обычный час опять звонить ей по телефону и уславливаться о встрече.

Он никогда не заглядывал в будущее и не загадывал, чем все это кончится. Ведь это было только еще начало или продолжение, а кто же из влюбленных когда-нибудь предвидит конец?

Сорок пять – двадцать два; он старался не останавливаться на этих цифрах, говоря себе с легкой гримасой, что он никогда не интересовался математикой.

Да, наконец, что такое сорок пять лет для мужчины? Он благодарил судьбу за то, что не располнел, и за то, что его волосы остались густыми.

«Это уже половина победы, – говорил он себе. – Мелкие морщинки только придают интерес, но не дай бог хотя бы только намек на лысину: тогда прощай любовь».

Как это ни странно, он не был влюблен в свою наружность; он был тщеславен, так как знал свою привлекательность для женщин, но черты и цвет лица его не интересовали.

Для Доры он был раем, солнцем и всеми звездами.

Годы безнадежного ожидания дали ей душевную зрелость и научили ее приспособляться к обстоятельствам. Пан нашел в ней замечательную чуткость. Она сразу догадалась, что ему никогда не нужно противоречить, а потому она всегда с ним соглашалась или уклончиво молчала.

Дора искусно изучила Пана, и хотя этот урок дался ей нелегко, он послужил ей на пользу.

За это время она сделала два открытия, а именно – что человек может разговаривать один, или, вернее, что ему удобнее разговаривать одному, а потому она часто хранила молчание, а затем – что мелкое самолюбие не является выгодным качеством для женщины.

Но главным двигателем всех ее поступков по отношению к Пану было ее обожание, которое всему придавало ту окраску, которая была для него желательна.

Его дурное настроение она замечала лишь настолько, чтобы постараться его рассеять. Ей пришлось познакомиться и с его ревностью, но и к ней она относилась лишь как к доказательству любви. Ревность Пана объяснялась его возрастом, так как он достиг той грани, когда вид юности побуждает тайное неудовольствие, когда собственное тщеславие старается не признавать ее цены, но вместе с тем она остается неоспоримым фактом.

В душе он возненавидел юность, и хотя продолжал говорить о ней с восторгом, но в голосе его не слышалось удовольствия.

Он восхищался молодостью Доры, но старался отдалить ее от молодых людей и барышень, искусно подсмеиваясь над ними, называя молодежь «пылкой», «шумной» и «банальной».

И Дора под его влиянием стала избегать шумных проявлений жизни, а если и допускала их, то только в отсутствие Пана.

Тем не менее она чувствовала себя вполне удовлетворенной и считала непотерянными только те дни, когда она видела или ждала Пана.

Однажды им удалось провести несколько часов вместе; поздно летом Пан предложил ей отвезти ее в автомобиле в Гарстпойнт.

Дора была в восторге, Ион тоже заинтересовалась этим путешествием.

– Только на одну ночь, – сказал Пан. – Вам не нужно брать с собой много багажа.

День с самой зари был душный и жаркий, но на дороге дул прохладный ветерок.

Они закусили в отеле, где завтрак, по мнению Пана, был именно таким, каким не должен быть завтрак. Но облако его раздражения скоро рассеялось; когда они пересекли поросший вереском луг, сделали остановку и уселись на красном растительном ковре, жизнь опять показалась им прекрасной. Сняв фуражку, Пан разлегся на спине, заложив руки под голову, и улыбнулся своей спутнице.

– Ну, что вы скажете? – поощрительно улыбнулся он.

Они оба рассмеялись; Дора наклонилась и поцеловала его.

– Еще и еще, – лениво говорил он, смотря на нее своими блестящими золотыми глазами; он обвил рукой ее шею и глубоко запустил пальцы в ее мягкие волосы. – О, какое вы восхитительное создание, Дора!

– О небо, как вы очаровательны, Пан! – весело передразнила его Дора.

Она выпрямилась, упираясь одной рукой в землю, а другой лаская его плечо. Он наклонился и поцеловал ее руку, и внезапно эта склоненная черная голова пробудила в ней нежность. Она положила его голову к себе на грудь и стала целовать его волосы.

Около них рос боярышник, бросая тень как раз на то место, где они сидели; густая синева неба сквозила сквозь ветви, где-то пела птичка, пчела летела со своей ношей и своим жужжанием придавала деревенскую прелесть и покой солнечному полудню.

Дора лениво смотрела на вереск, местами уже выжженный солнцем. В стороне стояли деревья, резко выделяясь на фоне неба. Издали донесся свист паровоза, и этот долетевший к ним одинокий звук еще больше подчеркнул их обособленность от всего мира, еще больше скрепил их близость. Невдалеке в тени стоял автомобиль, являвшийся тоже эмблемой их близости. В нем они уехали из ресторана в ту памятную ночь, когда им казалось, что звезды светят прямо в их души.

Доре этот момент показался самым подходящим, чтобы поговорить о будущем.

Она тихо и вполне естественно спросила:

– Пан, дорогой мой, где мы будем жить? Здесь или где-нибудь за границей?

Он ничем не выразил своего неудовольствия, хотя в душе был раздражен этим вопросом, в котором слышалось ему как бы насилие с ее стороны над его волей.

Он немного отодвинулся под предлогом достать из кармана портсигар.

– А где бы вы хотели жить? – беззаботно спросил он.

– Возле вас везде будет рай, – шутливо сказала она; но в его движении и в тоне голоса ей почудилось что-то такое, от чего как бы тень опустилась на ее сердце. Она почувствовала, что Пан «ушел» от нее, хотя она еще не могла понять, отчего это случилось.

Немного стыдливо она сказала:

– Я… я предполагаю, что в конце концов нам придется где-нибудь обосноваться.

Пан рассмеялся:

– Я должен сказать, что вы оптимистка, моя дорогая.

Глаза его сузились, как всегда в минуты раздражения. Ему показалось, что папироса его потухла, он бросил ее, и от нее загорелся вереск; он вспыхнул маленьким язычком аметистового пламени и тотчас погас.

– Вы сами не очень ободряете меня, – сказала Дора; в ее голосе слышалась нервность.

Вместо ответа он притянул ее к себе и прижался щекой к ее щеке.

– Нет, вы правы. Я говорю иногда гадкие вещи. Я это знаю. Я заслуживаю того, чтобы вы меня ненавидели, но я люблю, люблю, люблю вас! Слышите?

Как могла она не слышать и не быть порабощенной этими словами, которые она любила слушать больше всего на свете?

Пан заставил ее опять лечь в вереск, а сам повернулся к ней боком и стал смотреть на нее.

Она улыбалась ему из-под опущенных ресниц, бросавших тень на ее глаза, которые казались зелеными с голубым отливом.

– Откройте их широко, – скомандовал Пан. – Еще шире.

Дора стыдливо повиновалась; она раскрыла глаза, и они загорелись чисто зеленым блеском; Пан уверял, что они зеленеют, когда она его больше любит.

– Ну, теперь хорошо? – весело спросила она. Он посмотрел на нее с беспокойством: она была еще так молода, а между тем она так манила его своими наивно-страстными глазами…

Он наклонился, обнял ее и стал целовать так неистово, что сделал ей почти больно.

Она забыла про свой вопрос, который она только что задала; мир показался ей местом, где пурпурный вереск сходится с пурпурным небом, где веет теплый летний ветерок с моря и где любовь – такая жгучая радость, что она граничит со страданием.

Они долго лежали так, обнявшись. Пан достал папиросу, и они стали курить ее вместе, болтая, как только умеют болтать влюбленные, смеясь над пустяками, бесконечно, беспредельно счастливые.

Вдали по дороге проезжали велосипедисты, автомобили.

– Кому до них дело? – заметил Пан с пренебрежением.

– Наверное, время пить чай, – сказала Дора, – дорогой мой, нам надо спешить, иначе мы никак не поспеем домой к обеду.

– Кого это может беспокоить? – отозвался Пан, устремив на Дору свой жгучий взгляд. – Вас?

– О нет, нисколько, – ответила она. – Пока мы вместе, меня ничто не беспокоит, хотя бы мы никогда никуда не доехали.

Глаза Пана заблестели.

– Мне хотелось бы знать, серьезно ли думают женщины то, что говорят, – медленно сказал он.

Дора, которая в это время раскладывала корзинку с провизией, засмеялась.

– Эта женщина думает то, что говорит, – сказала она, – вы да я, вы да я, Пан…

Она подошла к нему и стала около него на колени.

– Мне кажется иногда, точно между нами и прочим миром упал занавес и мы стоим по одну сторону от него в полном, восхитительном одиночестве.

– Вы думаете, что влюбленные имеют на это право? – Он немного побледнел под загаром и остановился в нерешительности. – Считаете ли вы, что они имеют право устанавливать для самих себя законы, что они, как вы говорите, могут отгородиться от прочего мира, имеют право жить только для себя?

– Да, мне кажется, я имела в виду именно это.

Она посмотрела на него не без смущения. Ее удивляло, что Пан придает такое значение ее словам, которые были не чем иным, как обычной любовной болтовней.

Она приготовила чай, и они весело закусили.

– Пора ехать, – сказала она. – Пан, дорогой, право, нам нужно ехать!

– Почему? – спросил он.

– Как же, ангел мой, уже семь часов, а до Гарстпойнта еще далеко. И если мы едем, чтобы повидать наших, то невежливо приехать, когда все уже будут в постели.

– А что, если мы совсем не поедем? – лениво сказал он, не глядя на нее.

– Вы хотите ехать обратно? – с сомнением в голосе спросила Дора.

– Нет, поедем дальше – куда-нибудь… Проведем вместе вечер – вы да я, – чудный вечер, о котором мы всегда будем помнить, когда жизнь разлучит нас. Мы могли бы сказать… – Он стал искать спички и делал вид, что не может их найти. – Ах, вот они… Мы могли бы сказать Ион, что у нас случилась поломка… Конечно, если вы не хотите, то другое дело, – закончил он совершенно бесстрастным голосом.

– Я… я… это было бы чудесно, – сказала Дора, идя навстречу его желанию. – Дорогой мой, я бы очень хотела, но… но… не будет ли это иметь вид… не покажется ли это…

– Да, возможно, что и так. Это была дикая мысль. Мне казалось…

Он встал и выпрямился.

– Давайте собираться. Я возьму корзину.

Вся радость, вся близость пропала. Дора чувствовала себя виноватой, наказанной. Ей было стыдно.

Она подошла к нему и положила руки ему на плечи.

– О дорогой, если вам хочется… если в самом деле это ничего и вы думаете, что Ион не рассердится…

– Ей незачем знать, Прекрасная, – сказал Пан, повеселев, с блестящими глазами. – Дора, вы здесь сами говорили… Слушайте, радость моя: мы заедем по дороге в гостиницу, пообедаем, затем я уйду, переночую где-нибудь в другом месте и вернусь завтра утром к завтраку. Если Ион спросит, мы расскажем ей, а если нет – и есть тысяча шансов против одного, что она не спросит и даже не поинтересуется, – мы молча солжем ей, не скажем ничего. И мы проведем дивный вечер вдвоем. Красота моя, вы так щедры, вы самая щедрая женщина в мире.

Но когда они опять очутились в автомобиле, спеша найти «чудное местечко», о котором слыхал Пан, она смутно почувствовала, что этот проект не совсем нравится ей.

– Вы в самом деле думаете, что это ничего, что Ион не поймет этого дурно? – отважилась она спросить, боясь опять увидеть на лице Пана недовольное выражение.

Но он весело посмотрел на нее и нежно сказал:

– Напуганное дитя. Ну хорошо, моя дорогая, мы поедем, а потом дадим Ион самый правильный отчет о нашей безгрешной поездке. Согласны?

– О дорогой, – сказала Дора, целуя его рукав.

– В таком случае смейтесь своими жасминовыми глазами. Мне кажется, вы меня боитесь.

– Нисколько! – воскликнула Дора. – О Пан, взгляните на закат.

Пан замедлил ход машины, и они стали любоваться небом, которое казалось лугом, усеянным цветами: сиренью, мимозами и алыми пионами; высоко над ними, как маленький цветочек, заблестела звезда.

– Нам надо спешить, – сказал Пан, – уже без четверти восемь. Вот как раз гостиница. Я зайду попросить воды, а то радиатор стал как будто нагреваться.

Он вошел в гостиницу, и несколько минут спустя старик вынес оттуда кружку воды, полил из нее никелевую часть и принял с благодарностью шиллинг.

– Ну, теперь полным ходом, – сказал Пан; в его голосе слышалось волнение.

Он одной рукой прижал к себе Дору и со смехом заглянул ей в глаза.

– Все зори и солнечные закаты не могут быть прекраснее вас, – сказал он.

Автомобиль бодро взлетел на холм, но затем зашипел, минуту поколебался и стал.

– Ах, черт! – воскликнул Пан, поднимая крышку. – Не осталось почти ни капли бензина; нам надо вернуться в гостиницу. Туда он доедет.

Обратно вниз они доехали беспрепятственно. Опять появился тот же старик.

– Я знал, что вы вернетесь, – сказал он, – потому что очень пахло бензином, а потом на дороге осталась лужа; и как это она уже высохла? Чудеса!

Он не знал, что бензин улетучивается. Конечно, в гостинице бензина не оказалось; ближайшая деревня была за несколько миль, да и там, по всей вероятности, его тоже не было.

Глаза Пана улыбнулись; он сказал Доре:

– Судьба решила, дорогая.

Теперь бесполезно было спорить, жаловаться или выражать беспокойство.

– Судьба решила… – как эхо повторила Дора.

– Добрая судьба! – улыбнулся Пан.

Он вышел повидать хозяина, заказать комнаты и обед и все устроить.

Дора села на скамью под изгородью из высоких мальв и задумалась.

Условности и строгие правила приличий никогда не интересовали ее по той простой причине, что она не обращала внимания на раз установившиеся подробности и мелочи жизни; условности не стесняли ее потому, что она, сама этого не замечая, всегда их соблюдала.

Конечно, любовь ее к Пану была чем-то отличным от того, как было принято любить в ее кругу; и, конечно, всякий другой – она вполне честно это допускала – мог видеть в их любви тоже нечто особенное.

Вместе с тем всякий, кто стал бы судить ее отношение к Пану, должен был принять во внимание, что Пан был членом их семьи…

А в общем, что за преступление остановиться в гостинице, если случилась поломка… Просто это было неприятно.

Ее мысли были прерваны появлением Пана. Он подошел, сел на скамью рядом с ней и сказал тем голосом, которым он так умел затрагивать ее сердце:

– Пусть это будет единственным вечером нашей жизни. Дора, дорогая, будьте счастливы.

Он крепко обнял ее, как бы приковывая ее своей рукой к нагретой солнцем скамье.

– Дора, посмотрите на меня.

И в этом взгляде Дора забыла все условности, все неприятности, которые ее волновали. Пыльное шоссе было пусто; ни вблизи, ни вдалеке на нем никого не было видно. Пан поцеловал ее прямо в губы, а затем, немного отодвинувшись от нее, лукаво улыбнулся.

– Ваша комната, дитя мое, заплесневевшая и ужасная, – весело сказал он, – тексты из Писания по обе стороны от кровати, а на туалетном столе канифасовая оборка.

– А вы куда пойдете? – спросила Дора.

– Одному небу известно, – засмеялся он.

Маленькая черноволосая женщина проводила Дору наверх в ее комнату, которую Пан так живо описал. Он не ошибся: комната обладала всеми перечисленными им достоинствами. В то время как они обедали в саду, мимо проехал автомобиль. Дора услыхала его.

– Мы можем занять у них бензина, – сказала она.

– Займем у следующего, – обещал Пан.

Но следующий проехал прежде, чем они успели встать из-за стола.

Пробило десять часов. Они заказали кофе, но он оказался так плох, что его нельзя было пить.

Пан вошел в гостиницу еще раз распорядиться относительно бензина, который должен был доставить работник.

– Это малый с фермы, – пояснил хозяин. – Он живет около Фрэшема. Он будет здесь к пяти часам утра и привезет столько, что хватит на двоих.

Пан поблагодарил.

– Не запирайте двери, мы скоро придем, – сказал он. – На воздухе так прохладно.

Они прошли маленький садик, окруженный живой изгородью из шиповника и табачных цветов; дальше находился фруктовый сад.

– Едем! – весело смеясь, позвал Пан. Автомобиль стоял под открытым навесом, отделявшим цветник от фруктового сада. – Впрочем, подождите, – сказал Пан.

Он достал из автомобиля ковер, и они прошли во фруктовый сад. Воздух был пропитан острым запахом плодов, лунный свет сквозь листву усыпал высокую траву тысячами бледных жемчужин.

Пан разостлал ковер и, склонившись к лицу Доры, почти касаясь ее губ, спросил:

– Ну, скажите, не довольны вы, что нам пришлось остаться?

Она вся затрепетала от его близости.

– О да, о да, – сказала она.

Они легли на ковер, и Дора положила голову на протянутую руку Пана так, что лица их почти касались.

– Вот это жизнь, вот это любовь, – прошептала она.

– Это безумие, – засмеялся Пан, целуя ее глаза, волосы, шею. – Ах, Дора, Дора!

В его голове мелькали мысли одна безумнее другой. Так вот она, эта минута, о которой он и мечтать не смел. Неужели он ею не воспользуется? И к тому же ведь Дора его любит; не он один пылает страстью. Разве нельзя уехать за границу?носилась ра усл , но я любает стрм, по вѵчу еей жиз Он ж жить толПан, лочи зостьск сх,стьск схится…

– О

Вся вала, Ѽак бы доехаоб;

и как ѳие пкЇему? – спроси,ого отодвими,ко нал сила голи он, смоѽул ей в глаза.

–ряеѽ деле тно почувстпешить, – сказал расктую рѶил еЌ ее се, ллал еу показалода, то>И в воей ру не рариЃя на нее сеѵстееснял он сПан.

ОЂ обясЈкралеЁталгкие в, нем оп уеха выси сть в то леет теочези слудерасидаЂвием.

– Могая, ыл ся го ми ее и ее – он, а т, – сказал он.

 же меня ногой, еѰ непоѻюблются,  таесело сказал онратытся…

Кае мздры, с соаловатѲк, поиѲатѾчи зошо, вблсавѵго Ѡ– и и давайть о ко, чѽе хоѽицЇий никогдадлю, люеще болѰна емя лю, любит нцЇий никогдаак мочтобято любнее дриче>–»ько, яеми пра чувствовя ил со стр Пана,н, ноже бит; Мне унЏти, Мне тоел, минсли б, то тольедры он ;емя жаЁли не мзд с соаловатѲк, поона.

–  ее потому, ался ветесь, – сказастит те тем гол ней наклЁила голана так, Ѿгли н стыбалаѵо на кЋдно.

е и неОна посмотрела на ,нии И в этом взглѰ забѸает стр, лоѰ зрелошла к ость. Ондъясжила его го, ло в Ђь в н стыявшии где лю,яли ее виесѼы сленноѷне усил на  В тана албесстр так, ѾгесЂо хловал то ебе и прЂесь ѻо в Ђкясь еето в– В татак неисросо В таѴна безпахоан, Ѹчине, что т и двьше скликЂрак. нхом за р что эѺ стасминахоан, ѸѵочгодатеЀижясь еето p>Они до Он Ђасиддиться натал как буень хал и люблил из ь в е лю,олѽачение ее сести, е с Ѓое Ѻойство.

Пмы пр по обсвоей рупа его свыми гления. Ѓ показалось, тем г ь вот дол под – кли эѷни вдаПана. Оредлотую рѶил еЌ ее сетвом >Прозились, мстоганого мился.

а Дора, – прошеазал он.