Прочитайте онлайн Месть «Красной вдовы» | Глава 9 Легенда

Читать книгу Месть «Красной вдовы»
4416+1350
  • Автор:

Глава 9

Легенда

— История «Комнаты вдовы», — приступил к рассказу Гийо, — начинается в Париже в августе 1792 года, но еще и теперь она не закончилась.

Сидя за письменным столом с медальоном в руках, Гийо повернул к четырем слушателям портрет молодого человека.

— Чарльз Бриксам — единственный сын основателя нашего дома, ему тогда было двадцать лет. Он заканчивал курс обучения в Париже, и в его письмах того периода чувствовалось влияние Руссо. Из них также ясно, что он создал настоящий культ Французской революции. «Три года жесточайшего напряжения, — писал он своему отцу, — и дело все еще не завершено, но, слава Богу, здесь ради великой цели до сих пор пролито меньше крови, чем английский суд пролил ее за шесть месяцев. Новый министр жирондистов показал, что значит твердость без насилия. Правда, существуют якобинцы, стоящие за более жесткие меры, но они пока что лишены возможности применять их на деле». Старый Бриксам, ставший богатым человеком лишь благодаря собственным усилиям и также бывший сторонником Революции, отвечал иронически молодому человеку, что невозможно приготовить яичницу, не разбив яиц. Сын, придерживавшийся умеренных взглядов, на это заявил, что он больше не может принимать ни малейшей денежной помощи от отца, проникнутого кровожадными идеями. Самое печальное то, что этот юный глупец оставался непоколебимым в своем решении и в 1792 году жил в бедности на улице Сент-Жюльен, читал Руссо при тусклом свете свечи и посещал бурные заседания народного парламента, Но после объявления войны Австро-Венгрии и нападения Пруссии на Францию ситуация меняется, силы якобинцев растут, и Марат требует казней… Чарльз Бриксам находился в Орлеане, когда марсельцы входили в город под бой барабанов и с пением своего дивного патриотического гимна. Бриксам приветствовал их криком «Да здравствуют жирондисты», получил за это удар кулаком в затылок и упал без сознания у ворот какого-то дома. Десятого августа Дантон распустил парламент, и Чарльз Бриксам услышал выстрелы у Тюильри. Он спешит на улицу и узнает, что швейцарские войска перебиты, а король и королева посажены в тюрьму. С приходом к власти Дантона, Марата и Робеспьера на площади Революции начинает работать гильотина.

В это время Бриксам влюбился, и при обстоятельствах весьма необычных: шестнадцатого августа, прижатый толпой к стене здания муниципалитета, он вместе с другими влез на какое-то окно, чтобы лучше видеть, что происходит. Он услышал Робеспьера, который требовал срочного учреждения революционного суда, затем взял слово другой оратор, и его резкие слова возмутили поклонника Руссо. Чарльз захотел выразить протест, но of волнения стал кричать на английском языке, который окружающие, конечно, не понимая, одобрили.

В возбуждении он зашатался, потерял равновесие и упал в толпу у степы. Одна женщина, закатанная в серый плащ с капюшоном, помогла ему встать…

Гийо повернул медальон и показал присутствующим лицо молодой женщины с умными, насмешливыми глазами и грубым ртом.

— Она сказала: «Я понимаю по-английски! Вы что, сумасшедший, милорд?» Молодой фанатик немедленно выкрикнул по-французски «Долой якобинцев — проклятых убийц!»

Толпа хотела его растерзать. Притиснутый к стене, он защищался до тех пор, пока у него не сломалась шпага. Воспользовавшись беспорядком, женщина в сером плаще схватила его за руку, и они, измученные, задыхаясь, добежали до берега Сены и сели на ступеньки, спускающиеся к воде. Она отказалась сообщить ему свое имя, но поцеловала его и пообещала, что они увидятся вновь.

Отпив немного вина, Гийо продолжал:

— Вы легко можете себе представить, какое действие произвела эта встреча на молодого фанатика, воспитанного в понятиях любви, заимствованных из «Новой Элоизы». Неизвестная женщина стала для него богиней, надеждой, смыслом жизни. Он написал отцу вычурным стилем того времени: «Видел я одно смертное создание, походившее на ангела».

Старый Бриксам, очевидно, ответил какой-нибудь грубой шуткой, так как обмен письмами после этого на некоторое время прервался. Весь последующий месяц Чарльз не помышлял ни о чем другом, кроме как о поисках своей любимой. Это было во время сентябрьской резни… Он встретил ее однажды вечером, выходящей тайком из каких-то ворот на улице Темпль, с пакетом, похожим на бухгалтерскую книгу, под мышкой. Чарльз решил, что она выполняет какую-либо благотворительную миссию. Хотя ему показалось, что она счастлива встретить его вновь, однако первым ее побуждением была попытка убежать. Они зашли в первое попавшееся кафе, а позднее она сама предложила пойти к нему на квартиру. Там они провели три счастливых дня. На его мольбы она отвечала: «Да, мы повенчаемся, но не сейчас», — и упорно отказывалась назвать ему свое имя. На четвертый день утром, пока он спал, она бежала, оставив ему короткую записку.

Началось долгое и мучительное ожидание. Все это время гильотина успешно работала. Чарльз присутствовал при нескольких казнях и задавался вопросами: куда девают тела казненных, что делают с их одеждой и часто ли точат лезвие гильотины?

Квартира Чарльза Бриксама находилась недалеко от тюрьмы; иногда он стоял там, дожидаясь отправки последней партии осужденных, и наблюдал, как их грубо вталкивали в карету со связанными за спиной руками. Тогда он начинал пить и под влиянием алкоголя задавать опасные политические вопросы знакомому трактирщику с Северной набережной. Но тот не считал подозрительным этого небритого молодого англичанина с туго набитым кошельком, не носившего кокарды и часто забывавшего называть его «гражданином».

Видя, что его мучают вопросы о гильотине, трактирщик посоветовал ему пойти ночью к холму, находившемуся за Пер-Лашезом, если он хочет узнать, что происходит с казненными. Таким образом Чарльз увидел, как собирают одежду казненных, а однажды даже видел вблизи палача, державшего в зубах розу. Это произвело страшное впечатление на его душу, пропитанную идеями Руссо. Только одно удерживало его в Париже: надежда найти «своего ангела». Больше ничто его не интересовало, он даже перестал вскрывать письма и не обращал внимания на предостережения отца и его советы немедленно вернуться в Англию, так как каждую минуту готова была разразиться война.

К его огромной радости, однажды утром молодая красотка явилась сама и сказала в сильном волнении: «Мне необходимо было принять решение: если вы еще любите меня, мы повенчаемся, по с условием: сразу же после этого мы покинем Францию». Он побрился и в первый раз достал из сундука шелковый жилет. Они повенчались в тот же день. Церемония была очень простая. Чарльз даже не прочел подписи жены в церковной книге, но она ему сказала, что ее зовут Мария-Гортензия Лонжеваль.

Терлен вздрогнул, услышав громкий голос Г.М., который воскликнул:

— Лонжеваль? Вы в этом уверены?

Сэр Джордж порывисто погасил папиросу. Мартин Лонжеваль Равель машинально тер глаза, по более всех взволнованным выглядел сам Гийо. Терлену показалось, что он переживает так, будто это история его личной жизни.

— Да, это была ее фамилия, вернее, она имела эту фамилию и известные права на нее. Вас интересует мой рассказ, господа? Я его повторял уже много раз!

Он отпил опять немного вина и, помолчав, продолжал:

— Чарльз Бриксам нанял карету, чтобы поехать в село Пасен, где молодые намеревались провести неделю на одном постоялом дворе перед отъездом в Англию, Когда он спросил свою любимую о ее родителях, она попросила его не ломать над этим голову. И молодой человек удовлетворился таким ответом. Идиллия внезапно прервалась через два дня. Мария-Гортензия, услышав новость, о которой кричали на улице, явилась бледная и сообщила ему, что объявлена война Англии, что Дантон заявил, что он с удовольствием перевешал бы всех англичан, и что хозяин гостиницы вынужден заявить властям, что под его кровом находится враг. «Нам необходимо скрыться, безопаснее всего будет у меня дома. Ты — мой муж, и я сумею уберечь то, что мне принадлежит» — таков был ее вывод. Его удивил тон, каким она произнесла эти слова.

Гортензия наняла какую-то маленькую карету, и, как только спустилась ночь, они во весь дух понеслись в Париж. «Не забывай, что ты мой муж, и не удивляйся, если увидишь роскошную квартиру», — сказала она ему гордо. Они выехали на улицу Новый Сен-Жан, там группа республиканцев остановила их, выкрикивая, что в каретах разъезжают только аристократы и англичане. Мария-Гортензия высунула голову и сбросила капюшон: «Узнаете вы меня, граждане?» К величайшему изумлению, человек, державший дверь кареты, отступил, а его друзья извинились. Молодые супруги остановили карету на углу улицы Новый Сен-Жан. Дом действительно поражал роскошью, в нем было много подлинных произведений искусств, по все находилось в большом беспорядке, многие картины стояли на полу. Чарльза удивила также и нервозность прислуги. «Дома ли мой отец?» — спросила Гортензия одного лакея в напудренном парике. Увидев все это, Чарльз решил, что он попал в дом каких-то аристократов. «Господин из Парижа, — ответил церемонно лакей, — ужинает со своей госпожой матерью и четырьмя господами своими братьями, приехавшими из провинции. Его пятый брат не смог приехать, он сейчас занят, но приехал господин Лонжеваль из Тура, Барышня не забыла о дне рождения госпожи Марты?» — «Я не хочу видеть отца», — ответила Гортензия. Затем, обращаясь к мужу, она объяснила: «Моя бабушка празднует день рождения, она — настоящий тиран семьи, ей завтра исполняется девяносто восемь лет. Вы избрали хороший момент, чтобы увидеть всю семью в сборе. Подождите меня здесь, я должна вначале поговорить». Он ждал в сильнейшем возбуждении; до его слуха донеслись звуки бурного спора, затем голос Гортензии, которая воскликнула: «Это один богатый английский джентльмен».

Наконец она появилась с раскрасневшимися щеками и повела его. Комната была ярко освещена. Представьте себе новую позолоту на мебели той комнаты, что вы видели сегодня вечером: стол лимонного дерева с шестью стульями. На седьмом, имевшем форму престола, сидела старая женщина в нарядном чепце и с накрашенным лицом. В одной руке она держала бокал красного вина, а в другой — палку. Пятеро мужчин мощного сложения с волосами, перехваченными лентами ярких цветов, были, очевидно, братьями; шестой выглядел как бедный родственник. Самый старший из них поднялся, поклонился и сказал: «Вы должны знать, английский гражданин, что брак моей дочери явился для меня неожиданностью. Вопрос заключается в следующем: отправить вас в темницу или принять в нашу семью. Мои братья и я не можем рисковать своим положением и своей головой из-за каприза этой девицы, но, пока мы не примем решения, вы — наш гость. Мартин Лонжеваль, дайте ему стул, а вы, господин из Блуа, налейте ему вина». — «Вероятно, вы безумно влюблены, молодой человек, — сказал, смеясь, один из братьев, — вряд ли найдется много людей, которые пожелали бы принадлежать к нашему кругу!» Старая дама воскликнула: «Побольше гордости, Луи-Сире, — и стукнула палкой по полу. — В прошлом сентябре исполнилось сто четыре года с тех пор, как отец моего мужа получил это место от самого короля. Что касается этого англичанина… почему бы и нет? Если маленькая Мари пожелала его, она его получит. Кроме того, он мне нравится. Подойдите и поцелуйте меня, молодой человек!»

«Господин Лонжеваль, — произнес Чарльз нетвердым голосом, обращаясь к отцу Марии-Гортензии, — господин Лонжеваль…» — «Лонжеваль?! — спросил тот. — Почему вы называете нашу старую фамилию? Только одна отдаленная ветвь нашей семьи сохранила ее! Неужели маленькая Мария-Гортензия скрыла от вас нашу настоящую фамилию?!» Мощный хохот испугал гостя, даже пламя в подсвечниках затрепетало от этого звука. И тут Чарльз Бриксам чуть не упал в обморок: в комнату вошел молодой человек, высокий, элегантный, полный достоинства. В зубах у него была роза… «О, Боже! — воскликнул Чарльз. — Кто вы?» — «Этот гражданин, — ответил отец Марии-Гортензии, — мой старший сын, заменивший меня на службе. Что касается нас, гражданин, мы принадлежим к семье Сансон, семье палачей, в которой служба переходит от отца к сыну. Мы служим правде и справедливости, являясь исполнителями приговоров, провозглашенных всеми государственными судами Франции».

Гийо Бриксам замолчал, чтобы посмотреть на своих слушателей. Раздался бон часов в холле.

— Вы, конечно, обо всем давно догадались, но мне необходимо было изложить вам эти подробности, чтобы познакомить вас с действительными причинами той драмы, которая должна была последовать. Сансоны смотрели на свое занятие как на всякую другую специальность, но все же они приняли под свой кров иностранца в момент, когда он представлял для них серьезную опасность. Сансоны никогда не стремились оказать влияние на его образ жизни и мыслей. Если бы его рассудок не был уже тогда болен и если бы не ужасный поступок старой госпожи Марты Дебу Сансон, брак этот мог быть счастливым. Но бедному Чарльзу Бриксаму суждено было умереть сумасшедшим. Слишком гордый, чтобы упрекать Марию-Гортензию за то, что она скрыла от него свою тайну, он перестал любить ее. По ночам его стали мучить кошмарные сны. Однажды он заметил на кухне груду стиранного белья, которое ему напомнило одежду гильотинированных. В другой раз его собственное отражение в зеркале внушило ему необъяснимый страх. В марте, когда у семьи его тестя было особенно много работы, он напился в библиотеке и спокойно вышел из дома с намерением сдаться властям. Но, спустившись лишь на несколько ступенек, он встретил молодого Анри. Тот хорошо говорил по-английски. Любезно поговорив с Чарльзом, он затем ударил его кулаком в затылок, лишив таким образом сознания, и внес его обратно в дом. Мария-Гортензия приняла мужа без упреков, но они по целым дням не разговаривали между собой. Чарльз написал отцу, интересуясь, как покинуть Францию. После длительного молчания ему ответил друг отца. Он сообщил, что отец его умер, но что он выхлопочет Чарльзу разрешение на возвращение в Англию. Мария-Гортензия, как поступила бы на ее месте всякая хорошая жена, сразу заявила, что она не задумываясь последует за своим мужем.

«Между нами могли бы существовать нежные отношения, — писал Чарльз, — если бы не мое проклятое душевное состояние. Боже, смилуйся, смогу ли я когда-нибудь одержать победу над самим собой?»

Но самым страшным врагом супружеской четы, по моему мнению, была госпожа Марта, которая, сердясь из-за признания Сансонов, вскоре возненавидела Чарльза. Ее ненависть росла по мере того, как силы все более и более покидали ее.

Комната со столом лимонного дерева принадлежала ей. Облокотившись на подушки в большой кровати в форме лебедя, бледнолицая, с перевязанной платком шеей, она принимала Чарльза и вела с ним длинные разговоры о страшных случаях из прошлого, о подарках, которые получал ее муж за то, чтобы быстрее делал свое дело, и о других подобных вещах. Когда она видела, что его охватывает ужас от всего этого, она приходила в ярость.

Эти разговоры имели для него ужасные последствия: он никогда не смог забыть эту проклятую комнату.

В конце апреля, наконец, были получены вести из Англии: один корабль будет ждать их в открытом море на расстоянии четырех миль от Кале. Требовалось покинуть Францию с фальшивыми паспортами, что тогда было очень опасно, но им пришлось рискнуть. Госпожа Марта лежала на смертном одре, когда узнала об их предполагаемом отъезде. Мария-Гортензия проводила целые часы у ее изголовья, и старая ведьма сумела их использовать. Когда они отъезжали в закрытой карете, ее злобный смех провожал их.

Побег обошелся без осложнений, в Англии они получили хорошее состояние. Казалось, все складывается наилучшим образом, но менее чем через восемнадцать месяцев, в один из летних дней, когда Чарльз спускался по лестнице, у него в первый раз по приезде на родину началась страшная галлюцинация: ему почудилась повозка, полная обезглавленных кровавых трупов. Подобные видения и далее преследовали его время от времени, и он их описывает в своем дневнике.

Тут Гийо немного передохнул и затем продолжал:

— В начале 1796 года Мария-Гортензия родила двух близнецов: мальчика и девочку. Вскоре стало известно, что старая Марта умерла накануне своей сотой годовщины, оставив необычное завещание: всю обстановку и все, что находилось в ее комнате, без единого исключения, она завещала своей внучке Марии-Гортензии. Та сожгла это завещание, как только его получила и прочитала, но никогда не забывала его содержания. Чарльз ничего не пишет о том, каким образом им была доставлена обстановка. Он ежедневно читал Библию и разрешил Марии-Гортензии ночевать вместе с детьми в обновленной комнате ее предков… Ваша фантазия сумеет дополнить этот рассказ.

Мария-Гортензия умерла естественной смертью раньше Чарльза. Легенда об этой комнате, гласившая, что каждый, кто попытается остаться в ней один, должен умереть, берет свое начало, кажется, со слов одной женщины, ухаживавшей за Марией-Гортензией во время ее болезни. «Перед смертью, прощаясь с мужем, она его поцеловала, — рассказывала эта женщина, — и тихим голосом произнесла несколько слов». Сиделка поняла только одно: «В случае большой потребности».

Держа мужа за руку, она ждала смерти. Вдруг она вся напряглась от усилий что-то сказать, казалось, хотела о чем-то предупредить, но не смогла произнести больше ни одного слова.