Прочитайте онлайн Меридон | Часть 4

Читать книгу Меридон
3118+6858
  • Автор:
  • Перевёл: Екатерина Ракитина
  • Язык: ru

4

Нас с Дэнди растили не как настоящих цыганок. Когда похолодало и в фургоне стало так сыро, что даже одежда, в которой мы спали, по утрам была влажной, па нанимался конюхом, или носильщиком, или разносчиком на рынке в каком-нибудь городе покрупнее, где люди не больно-то следили, кого нанимают, а приставы были слишком медлительны и ленивы, чтобы нас выгнать. Мы не представляли, как меняются времена года, как можно переезжать с места на место, чтобы зимой возвращаться в надежные знакомые поля и холмы. С нашим па то и дело приходилось удирать от тех, с кем он играл в карты, с кем мошенничал по мелочи, кого обманул на сделке, удирать, не спланировав путь, не по кочевым правилам. Он никогда не знал, куда едет, просто следовал чутью, указывавшему на легковерных картежников, дураков и дурных лошадей – и места, где они могут собраться вместе.

С балаганом Гауера мы кочевали совсем по-другому. Мы никогда не задерживались где-то из-за того, что Роберт обзавелся приятелями или ему приглянулся городишко. Мы двигались быстро и постоянно, каждые три дня, а то и скорее, как только толпа начинала редеть. Дольше мы задерживались только возле больших ярмарок, на которые толпы собирались за много миль. Но к концу октября ярмарки пошли на убыль, погода делалась все холоднее. По утрам мне приходилось разбивать лед в ведрах с водой, а жеребца на ночь накрывали одеялом.

– Это будет последняя неделя, – сказал Роберт, когда мы остановились пообедать.

Мы с Джеком упражнялись в езде без седла, и я впервые смогла стоять без его поддержки, хотя мне и приходилось по-прежнему крепко цепляться за повод.

– Последняя – в каком смысле? – спросила Дэнди.

Она резала хлеб и, заговорив, не подняла глаза.

– Последняя в пути, – ответил Роберт, словно и так было ясно. – На той неделе уйдем на зимовку. В мой дом в Уарминстере. Там и начнем всерьез работать.

– В Уарминстере? – глупо переспросила я. – Я не знала, что у тебя дом в Уарминстере.

– Ты много чего не знаешь, – добродушно сказал Роберт, жуя хлеб с сыром. – Ты пока не знаешь, что будешь делать на будущий год. И она не знает.

Он указал на Дэнди куском хлеба и подмигнул ей.

– Куча мыслей. Куча планов.

– Амбар готов? – спросил его Джек.

– А то, – удовлетворенно ответил Роберт. – И этот приедет нас учить управляться с такелажем и работать номер. Говорит, проведет у нас два месяца, но я ему заплачу сверху, чтобы выучил вас двоих побыстрее. Говорит, двух месяцев хватит, чтобы подготовить того, у кого есть дар.

– К чему? – спросила я, не в силах справиться с любопытством.

– Ты много чего не знаешь, – хитро повторил Роберт.

Откусил большой кусок хлеба с сыром.

– Поразительный воздушный балаган Гауера, – произнес он с набитым ртом. – Посмотрите на Лошадей и на Отважных Всадников без Седла! Содрогнитесь от Головокружительного Выступления в Воздухе! Посмейтесь над Пьеро и Танцем Чудо-Лошади! Взгляните на Летающую Балерину! Летающий Конный Балаган Гауера – все стихии в одном потрясающем представлении!

– Стихии? – осведомилась я.

– Огонь, – сказал он, указывая хлебной коркой на меня. – Это ты, прыгаешь через горящий обруч. Воздух – это Дэнди, они с Джеком будут учиться делать номер на трапеции. Земля – это лошади, а про воду я пока не знаю. Но что-нибудь придумаю.

– На трапеции! – Дэнди плюхнулась на стул, и я быстро взглянула на нее.

У меня при мысли о том, что ее поднимут высоко-высоко и будут раскачивать на какой-то жалкой веревке, застучало от ужаса в голове. Но ее глаза загорелись.

– И у меня будет коротенькое платье! – воскликнула она.

– Чтобы видны были твои славные ножки! – подтвердил Роберт, улыбнувшись ей. – Дэнди, девочка моя, ты рождена шлюхой!

– С блестками! – поставила условие Дэнди.

– Это не опасно? – перебила ее я. – Как она этому научится?

– К нам приедет артист из Бристоля. Она выучит Дэнди и Джека, как это делается. Ты тоже будешь учиться, девочка, посмотрим, выйдет ли у нас побороть твой страх. Номер с двумя девушками на трапеции был бы роскошен.

То, что я только что проглотила, поднялось из желудка обратно в горло, я поперхнулась, меня затошнило, я рывком вскочила и бросилась к двери. На улице меня вырвало хлебом и сыром под переднее колесо. Я подождала, пока не приду в себя, и с белым лицом вернулась в фургон. Меня ждали, глядя на меня с изумлением.

– Тебя стошнило, когда ты об этом подумала? – спросил Роберт.

Он был так поражен, что забыл про еду, так и держал кусок хлеба в воздухе.

– Так, девочка? Или ты заболела?

– Я не заболела, – ответила я.

Металлический вкус во рту заставил меня сглотнуть и потянуться за кружкой слабенького пива.

– Сама по себе я не болею, просто от мысли о том, чтобы подняться на этой штуковине, мне делается плохо. Меня тошнит от страха.

Джек посмотрел на меня с интересом.

– Странно, – сказал он без сочувствия. – Я и не думал, что Меридон пугливая. А она чувствительная, как леди.

– Оставь ее в покое, – спокойно сказала Дэнди. – Оставь ее, Роберт. Я с радостью буду учиться. И раз уж я буду исполнять Воздушный Номер, Меридон тебе будет нужна при лошадях. Не может же она делать все сразу.

– Может, и нет, – не до конца убежденно произнес Роберт. – Если случится худшее, я всегда могу купить девчонку в заведении и приставить ее к делу.

Я снова сглотнула, представив, как девочка из работного дома, где жизнь хуже, чем в тюрьме, залезает по лестнице, чтобы качаться на трапеции. Но с Робертом я согласилась. Чужих я не жалела. Не настолько я была нежной. Для меня в целом мире существовал только один человек – а она была счастлива.

– Так и сделай, – сказала я. – Ты же знаешь, с лошадьми я на все готова. Но на трапецию не могу.

Роберт улыбнулся.

– Придется попробовать, – твердо сказал он. – Оно того стоит. Никто тебя не заставляет подниматься, но ты погоди, пока увидишь качели, прежде чем решать, Меридон.

– У меня будет слишком много работы с лошадьми, – сказала я в свою защиту. – Не могу же я и без седла скакать, и на трапеции болтаться.

– Джек сможет, – ответил он. – И ты сможешь. Слово тебе даю, Меридон: заставлять не стану, но попробовать надо. Так будет честно.

Это было нечестно, но Роберт уперся, и его уже было не сдвинуть с места.

– Ладно, – угрюмо сказала я. – Обещаю, что попробую, а ты обещай, что, если я не смогу, ты наймешь кого-нибудь другого.

– Умница, – сказал он, словно я согласилась, а не уступила. – И с лошадьми ты много чему научишься. Ты у меня будешь танцевать на лошади, да и прыгать в горящий обруч к следующей весне.

Я подумала, что это – чрезмерные устремления, и оглянулась посмотреть на Джека, но он в жизни ни слова не сказал против отца.

– А я смогу так быстро научиться? – спросила я.

– Придется, девочка, – решительно ответил Роберт. – Я тебя беру к себе и собираюсь кормить всю зиму не ради твоих прекрасных зеленых глаз. Будешь отрабатывать свою жизнь в Уарминстере, как и сейчас. Заниматься с лошадьми и учиться ездить без седла, и делать то, что велит тебе артист на трапеции.

А ты, мисс, – он резко повернулся к Дэнди, – ты пойдешь к знающей женщине в деревню, и она тебе скажет, что делать, чтобы не обрюхатеть. Я не собираюсь тратить состояние на то, чтобы научить тебя работать на трапеции, чтобы ты потом у меня раздалась от ублюдка. И держись подальше от деревенских парней, слышишь? Уарминстер – приличная деревня, я туда отправляюсь каждую зиму. И неприятностей с соседями не хочу.

Мы обе послушно кивнули. Но Дэнди встретилась со мной взглядом и подмигнула от нетерпения. Я улыбнулась в ответ. Я никогда не спала под крышей, только в фургоне, только на узкой койке, с которой рукой было подать до остальных четверых. Получить свою кровать для меня – все равно что жить как господа. Как настоящая леди. Как в Доле.

С этой мыслью я легла спать, вычистив лошадей и от усталости поклевав в миску носом за ужином. И эта мысль унесла меня во сне в Дол.

Я видела его так ясно, что могла бы нарисовать его карту. Красивый дом из светлого песчаника, в новом стиле, с круглой башенкой на одном конце, куда выходит очаровательная закругленная гостиная в западном крыле. Вечером в комнату заглядывает солнце, под окном – обитое розовым бархатом сиденье, откуда можно смотреть на закат за высокими-высокими холмами, окружающими маленькую долину. Дом обращен на юг, к длинной извилистой аллее, обсаженной высокими буками, которые, должно быть, были старыми уже тогда, когда моя мама была маленькой или даже когда ее мама была маленькой. В конце аллеи – большие кованые ворота. Петли их проржавели, поэтому ворота держат открытыми. Семья, моя семья, не велит их запирать. Там, за аллеей, дальше по дороге – источник богатства, нашего богатства. Деревенька с недавно построенной церковью и рядом новехоньких домов по одной стороне единственной улицы; красивый дом священника и дома сапожника, кузнеца и возчика, а на другой стороне – конюшня.

Это люди, населяющие Дол. Мои люди, там мое место. Как бы ни нравилась мне кочевая жизнь с Гауерами, я знала, что мой дом – там. И во сне о Доле я точно знала, без тени сомнения, что я – не цыганское отродье. Я была не Меридон Кокс из Поразительного Конного Балагана Гауера. Я была Сарой. Сарой из Дола.

И однажды я туда вернусь.

С этой мыслью я проснулась и уставилась в потолок фургона. Этот был не таким сырым, как прежний, здесь не было причудливых пятен плесени, в которых виделись пугавшие меня рожи. Я сунула палец в прореху соломенного матраса и нащупала тряпочку, которую я завязала узлом и спрятала. Вытащила ее, развернула, опираясь на локоть, чтобы поднести ее к серому свету, сочившемуся сквозь занавески с узором из веточек. Нитка была засаленной и старой, но застежка все еще блестела. И на ней по-прежнему было написано «Селия», с одной стороны, и «Джон» – с другой; имена людей, которых я не знала. Но они должны были меня знать. Иначе почему ко мне перешло то, что осталось от ожерелья Селии? К тому же я слышала голос, чужой голос в голове, голос, который звал без надежды и без ответа: «Мама».

На следующий день мы заканчивали, мы давали только одно представление, на котором было мало зрителей. Стало слишком холодно подолгу сидеть на сырой траве, лошади злились и не желали работать, а Джеку в одной рубашке было зябко.

– Пора двигаться, – сказал Роберт, подсчитывая выручку в кошеле. – Тронемся сейчас, остановимся к ужину. Грузите вещи, вы, трое, а я схожу в деревню.

Он набросил твидовый сюртук, натянул простые сапоги и отправился прочь по дороге. Дэнди выругалась ему в спину.

– Ну да, сбегай, когда надо поработать, – тихо сказала она. – Оставь двух девчонок и сына, пусть вкалывают.

Она взглянула на меня.

– Чем больше он получает денег, тем ненасытнее и ленивее делается, – сказала она.

– Он стал получать больше денег? – спросила я.

Я не заметила особых изменений, но Дэнди, стоявшая у ворот, как и Роберт, знала, что кошель становится тяжелее.

– Да, – коротко ответила она. – Каждый день получает шиллинги и фунты, а нам платит пенни. Эй, Джек! – внезапно крикнула она. – Сколько отец тебе платит?

Джек складывал костюмы и бережно убирал их в большой деревянный с железными полосами сундук, которому предстояло занять место под одной из коек. Реквизит, седла и кормушки привязывали к крыше фургона или вешали по бокам.

Джек посмотрел на Дэнди.

– А зачем тебе? – с подозрением спросил он.

– Так, любопытно, – ответила Дэнди.

Она вытащила шкворни, скреплявшие задник, и отцепила одну створку.

– Дела-то у него идут неплохо, да? – сказала она. – В смысле денег. И на будущий год он затевает новое представление. На нем можно будет много выручить, а?

Джек искоса взглянул на нее, сощурив глаза.

– И что с того, мисс Дэнди? – спросил он.

– Ты-то что получаешь? – задала здравый вопрос Дэнди. – Мы с Меридон за неделю зарабатываем несколько пенни – больше-меньше, зависит от того, что делаем. Если б я знала, сколько выходит у тебя, поняла бы, сколько просить за номер с полетом.

Джек выпрямился.

– Думаешь, ты стоишь столько же, сколько я? – насмешливо спросил он. – Все, что у тебя есть, это хорошенькая мордочка и стройные ножки. Я работаю с лошадьми, крашу задник, придумываю номера, зазываю, работаю целый номер без седла.

Дэнди не уступала.

– Я стою три четверти того, что стоишь ты, – упрямо сказала она. – Никогда не хотела столько же. Но я должна получать хотя бы три четверти твоего жалованья, если влезу на трапецию.

Джек торжествующе рассмеялся и взвалил тяжелый сундук на спину.

– Идет! – сказал он. – И пусть эта сделка будет лучшей в твоей жизни! По рукам, глупая ты потаскушка! Потому что он мне ничего не платит! И ты только что сторговала себе три четверти ничего.

Он направился к фургону, хохоча над оплошностью Дэнди, и с грохотом сбросил сундук на пол. Дэнди взглянула на меня, бережно опустила крыло задника на траву и начала разбирать другую сторону.

– Так нельзя, – сказала она Джеку, когда тот вернулся подержать задник. – Так нечестно. Ты сам сказал, сколько ты для него делаешь. Нечестно, что он тебе ничего не платит. Он и к нам-то лучше относится, а мы ведь ему не родные.

Джек опустил среднюю часть задника на траву и выпрямился, прежде чем ответить. Потом перевел взгляд с Дэнди на меня, словно думая, говорить нам или не говорить.

– Вы много чего не знаете, – в конце концов сказал он. – Вы видели представление, слышали, какие у отца планы. Но вы много чего не знаете. Мы не всегда были при балагане. Не всегда у нас хорошо шли дела. Вы его застали на подъеме, таким, какой он бывает, когда у него деньги в мешке под кроватью и к фургону привязаны несколько лошадей. Но когда я был мальчишкой, мы были бедны, страшно бедны. А когда он беден, с ним непросто, поверьте.

Мы стояли на укрытом от ветра лугу под ярким осенним солнцем, но от слов Джека я вздрогнула, по спине пробежал мороз. Лицо у Джека было мрачное, будто солнце закрывали снеговые тучи.

– Когда он будет стар для дороги, балаган станет моим, – уверенно сказал Джек. – Каждый пенни, который он сейчас получает, идет на представление или в копилку. Мы больше никогда не будем бедными. И поэтому все, что он мне велит делать… Я просто делаю. А все, что велит достать, достаю. Потому что он и одна кляча с провисшей спиной добывали нам еду, когда вся деревня голодала. Никто не верил, что у него получится. Кроме меня. И когда он вывел лошадь на дорогу, я пошел с ним. У нас тогда даже фургона не было. Мы просто шли с лошадью от деревни к деревне и отрабатывали номера за пенни. Потом он обменял лошадь на другую, и еще одну, и еще. Он не дурак, мой папаша. Я в жизни против него не пойду.

Дэнди не произнесла ни слова. Нас обеих заворожила история Джека.

– А почему с ним было непросто? – спросила я, задав главный для себя вопрос.

Как он будет с нами обращаться, как он будет обращаться с Дэнди, если удача пойдет на спад и все обернется против нас?

– Он тебя бил? Или твою мать? Она тоже с вами ездила?

Джек покачал головой и наклонился, чтобы мы с Дэнди могли взвалить задник ему на спину. Он отнес его к фургону, волоча по траве, потом вернулся к нам.

– Он ни разу на меня руки не поднял, – сказал Джек. – И маму пальцем не тронул. Но она в него не верила. Он оставил ее и троих малышей в деревне и ушел бродить с лошадью. Меня он бы тоже оставил, но он знал, что я один верил, что у него получится. Он стал учить меня ездить верхом через пару дней. Я был совсем мальцом, ничего не боялся. И потом, спина у лошади очень большая, когда тебе пять или шесть. Легко было усидеть.

В конце лета мы вернулись домой. Он отсылал им деньги, когда мог. Когда зима кончилась, мы снова отправились в путь. На этот раз мы смогли взять напрокат телегу. Мама тоже хотела с нами поехать, но отец был против. Она плакала, говорила, что должна быть с ним. Я хотел, чтобы она поехала. А па хотел, чтобы малыши были с ним. Так мы все отправились в путь.

Джек замолчал. Потом нагнулся за последней частью задника и взвалил ее себе на спину, не сказав ни слова. Мы с Дэнди тоже молчали. Джек вернулся, поднял пару уздечек и швырнул их в сторону фургона. Потом пошел к воротам, словно рассказ был окончен.

Мы последовали за ним.

– А что было потом, Джек? – спросила я. – Когда вы ездили вместе?

Джек вздохнул, оперся на ворота и взглянул через луг, словно видел фургон и женщину с двумя детьми и малышом у груди. Мужчину и его сына, ведущих лошадь, которую научили танцевать за пенни.

– Был разгар сезона, – сказал он. – Тепло, солнечно. Год выдался урожайный, у людей были деньги. Мы переезжали с ярмарки на ярмарку и на всех хорошо зарабатывали. У отца хватило денег купить телегу, потом он поменял ее на настоящий фургон. А потом он увидел лошадь, которая ему приглянулась, и купил ее. Пролеску, которая у нас теперь. Увидел, что у нее достаточно широкая спина – я-то подрос. И шаг у нее ровный.

У нас тогда было две лошади, мы уже не работали на перекрестках, выезжали в поле и собирали деньги у ворот. Я делал номер, перескакивал с одной лошади на другую, через обруч прыгал. Я еще был маленький – семь, что ли, или восемь. Ма стояла у ворот, а малыши продавали сладости, которые она готовила для зрителей. Мы хорошо зарабатывали.

Он снова умолк.

– И? – подсказала Дэнди.

Джек пожал плечами. Стряхнул прошлое с плеч одним быстрым движением и потянулся.

– А, – сказал он устало. – Она же была просто женщина. Отец увидел Снега и захотел его купить. Мама хотела вернуться в деревню с заработанными деньгами, осесть, и чтобы па опять стал возчиком.

Они ругались день и ночь. Па всем сердцем хотел Снега и обещал ма, что он состояние сделает на этом коне. Что у нее будет свой дом и удобный фургон для путешествий. Что в обществе нас станут уважать. Он знал, что со Снегом сможет этого добиться.

Ма не смогла его переспорить. Она все равно ничего не понимала в нашем деле. Пошла к знахарке, купила зелье у ведьмы и потом сказала па – довольному, сил нет, – что беременна и что на Снега денег не будет. И что не станет рожать на дороге, им придется вернуться домой.

Джек улыбнулся, но его темно-карие глаза были словно холодная грязь.

– Помню, она ему сказала: «Теперь я тебя поймала», – произнес он. – Заимела брюхо, чтобы его заманить в западню.

– И что твой па сделал? – спросила я.

– Бросил ее, – коротко сказал Джек. – Это все было в Эксетере, жили мы под Плимутом. Я так и не узнал, добралась ли она домой. И малыши. И что случилось с тем, что было у нее в брюхе. Он взял деньги, которые скопил, и купил Снега, и мы тронулись в путь на следующий день. Он не пустил ее в фургон, хотя она плакала и умоляла, и мои братья и сестра тоже плакали. Он просто уехал прочь, а когда она попыталась забраться на ступеньку, столкнул ее. Она бежала за нами по дороге, плакала и просила ее впустить, но он просто ехал дальше. Она всего милю за нами бежала, с ней были малыши, а они быстро идти не могли. Плакала она как младенец. Мы слышали, как ее крики становятся все тише и тише, когда она отставала дальше и дальше.

– Ты ее больше никогда не видел? – спросила я в ужасе.

Эта продуманная жестокость была хуже любого пьяного буйства па. Он бы никогда не бросил Займу, что бы та ни сделала. Он бы никогда не столкнул Дэнди и меня со ступеньки фургона.

– Никогда, – безразлично произнес Джек. – Но ты не забывай, что раз отец мог так обойтись с женщиной, которая пятнадцать лет была ему женой и родила ему четверых детей, а пятого носила, с вами двумя он это проделает запросто.

Я молча кивнула. Но Дэнди разозлилась.

– Но это же ужас! – воскликнула она. – Твоей мамой наверняка занялся приход, и детей у нее отобрали. Она же была без гроша! А она ничего дурного не сделала!

Джек заскочил в фургон и принялся раскладывать одеяла и постели в дорогу.

– Он решил, что сделала, – сказал он изнутри, из темноты. – И мне этого довольно. И она его обманула, когда вот так завела брюхо. Женщины всегда врут. Никогда не ведут себя с мужчиной честно. Она получила, что заслуживала.

Дэнди еще много что могла сказать, но я взяла ее за руку и увела прочь от ступеней, за фургон, чтобы она помогла мне погрузить кормушки.

– Поверить не могу! – сказала она сдавленным шепотом. – Роберт всегда такой милый!

– А я могу, – ответила я.

Я всегда была осторожнее Дэнди. Я видела, как Джек повинуется отцу, не задавая вопросов; и гадала, как этому круглолицему улыбающемуся человеку удалось добиться такого беспрекословного подчинения.

– Просто запомни: не груби ему, Дэнди, – серьезно сказала я. – Особенно в Уарминстере.

Она кивнула.

– Я не хочу остаться посреди дороги, как его жена, – сказала она. – Лучше умереть!

Странный озноб, охвативший меня, когда Джек начал рассказывать о своей матери, снова коснулся ледяными пальцами моего хребта. Я протянула к Дэнди руку.

– Не говори так, – сказала я, и голос мой прозвучал тихо, словно шел издалека. – Мне это не по душе.

Дэнди дерзко рассмеялась и состроила мне рожу.

– Мисс Несчастье! – весело ответила она. – Куда девать эти ведра?

Мы сложили все и были готовы уехать к закату – внезапному алому осеннему закату.

Пролеска стояла между оглоблями, кивая головой с притворной усталостью. Джек был в рабочих бриджах и блузе. Он готовился оседлать жеребца Снега, слишком ценного, чтобы привязывать его в долгую дорогу, как пони. Он предложил мне прокатиться, но я устала и заленилась. Если Роберт не велит мне править фургоном, я собиралась улечься на свою койку и спать.

– Ты становишься такой же лентяйкой, как Дэнди, – тихонько по-свойски сказал мне Джек, когда мы привязывали пони гуськом позади фургона.

Маленький пони моего па смирился с остальными и послушно встал в цепь.

– Сегодня ничего не хочу делать, – призналась я, не поднимая глаз от уздечки, которую завязывала.

Теплая рука Джека накрыла мои пальцы, вязавшие веревки, и я быстро взглянула вверх, ему в лицо, неразличимое в сумерках.

– О чем ты мечтаешь на своей койке, Меридон? – тихо спросил он. – Когда лежишь днем, смотришь, как качается над тобой потолок. О чем ты тогда мечтаешь? О любовнике, которые снимет с тебя одежду, стащит эти дурацкие мальчишеские штаны, поцелует тебя и скажет, что ты красивая? Неужели ты не видишь чистую постель в теплой комнате и меня рядом с собой в постели? Об этом ты думаешь?

Я не убрала руку и прямо посмотрела ему в глаза.

– Нет, – сказала я. – Я представляю, что я не здесь. Что зовут меня не Меридон. Что мое место – не здесь. О тебе я никогда не мечтаю.

Его смуглое лицо в мгновение стало обиженным.

– Ты уже второй раз это говоришь, – посетовал он. – Ни одна другая девушка от меня не отворачивалась, никогда.

Я кивнула.

– Так и гоняйся за ними, – сказала я. – Со мной ты попусту тратишь время.

Он развернулся и оставил меня одну. Но пошел не обратно в освещенный фургон. Я едва не налетела на него, обойдя фургон с сеткой для сена, которую собиралась повесить сбоку. Джек стоял, прислонившись к фургону, и думал о своем.

– Ты холодная, да? – уличил меня он. – Я тебе не то чтоб не нравлюсь. Я тут подумал. Дэнди улыбается пожилым джентльменам, они щекочут ее под подбородком и дают ей пенни. Но ты никогда не улыбаешься, так ведь? Я подумал и понял, что ни разу не видел, чтобы ты кому-то позволила к себе прикоснуться, кроме Дэнди. Ты не любишь, чтобы мужчины даже смотрели на тебя, так? Не хочешь ходить со мной зазывать народ, потому что мужчины могут на тебя посмотреть и захотеть, а ты этого не любишь, так?

Я колебалась, готовая сказать «нет». Но потом кивнула. Это была правда. Я ненавидела бормотание и смешки. Грязные руки, лезущие под завшивленную одежду. Кувыркания за изгородями и стогами, после которых выходят с пристыженным лицом. Телу моему словно недоставало покрова, моя кожа была слишком чувствительна к чужим прикосновениям.

– Мне это не нравится, – честно сказала я. – И я никогда не понимала, как Дэнди это выносит. Ненавижу стариков, которые хотят меня потрогать, ненавижу, как они на меня смотрят. Ты мне не то что не нравишься, Джек, но я тебя никогда не захочу – и никого, наверное.

Я замолчала, обдумывая то, что только что сказала.

– И я об этом не жалею, – сказала я. – У меня нет отца, чтобы обо мне заботился, и я не сумею вести дом для любовника. Лучше мне оставаться как есть.

– Холодная, – поддразнил он меня.

– Как лед, – подтвердила я, не дрогнув.

Потом надела тяжелую сетку с сеном на крюк, протиснулась мимо Джека и вошла в фургон.

Дэнди уже лежала на койке, расчесывая черные волосы и напевая себе под нос низким томным голосом. Я забралась на свое место и сразу уснула, даже не очнулась, когда фургон, раскачиваясь, тронулся через луг и дальше, по дороге. Я только открыла глаза и увидела распахнутую дверь, звезды над нами и услышала стук многих неподкованных копыт по утоптанной грязи, когда мы двинулись на зимовку в Уарминстер.

Как-то ночью мы остановились на дороге. Я слезла с койки, чтобы почистить Снега и Пролеску, отвести их к ручью и напоить, когда остынут, а потом заняться пони. Маленькие пони пугались темноты и дичились. Один ободрал мне ногу и наступил на пальцы, и я выругалась хриплым со сна голосом, но была слишком сонной, чтобы его шлепнуть.

Мы привязали их к кольям, потому что встали лагерем у обочины и не хотели, чтобы лошади разбрелись. Роберт сам проверил, надежно ли привязаны одеяла на Снеге и Пролеске, чтобы им было тепло. Потом мы отнесли ужин, состоявший из хлеба с молоком, к себе на койки, не обменявшись ни словом. Мы все устали и уже привыкли не разговаривать, когда трудились в пути. Так было проще и лучше всего. Мы ели в тишине, каждый думал о своем. Потом жестяная кружка Роберта звякнула, когда он уронил ее, пустую, с койки, и он сказал:

– Доброй ночи, – в темноту фургона.

Потом я услышала, как упала кружка Джека, и Дэнди.

– Сара? – шепнула Дэнди в темноте, вызвав мою детскую любовь тем, что назвала меня тайным именем.

– Да? – отозвалась я.

– Ты ведь не думаешь, что он нас бросит, правда? – спросила она.

Я помолчала пару мгновений, задумавшись. Той частью ума, что отвечала за слова и переговоры, я была совершенно уверена, что Роберт бросит Дэнди, меня, собственного своего сына Джека, если того потребует его яростное стремление уйти от бедности. Но была и та часть ума, что заставляла бегать по моей спине мурашки. Она подарила мне мечту о Доле, подсказала, что меня зовут Сара, и постоянно напоминала, что место мое – в Доле, с моей семьей. И эта часть моего ума была тяжела от какого-то предчувствия, похожего на дальний раскат летней грозы.

– Я не думаю, что он нас бросит, – медленно произнесла я.

В ушах у меня перекатился шум, вроде грома.

– Но кто его знает, что он сделает, – сказала я. Я боялась, но не могла сказать что.

– Кто его знает, Дэнди. Ты не серди его, ладно?

Дэнди вздохнула. Ее страх исчез, как только она мне его высказала.

– Я с ним справлюсь, – заносчиво сказала она. – Он такой же, как все мужчины.

Я услышала, как скрипнули перекладины ее койки, когда она повернулась и уснула. Я не спала, хотя очень устала. Я лежала, заложив руки за голову, глядя невидящими глазами в близкий потолок, по которому постукивал легкий дождь. Я лежала, слушала, как стучит по мешковине дождь, и что-то словно твердило мне сотней голосков, что Дэнди ошибалась. Она не могла справиться с Робертом, как с любым другим мужчиной. Она вообще не могла ими управлять, это точно: даже когда она шарила по их карманам, она все равно доставалась им по дешевке. Она думала, что справляется с ними; гордилась своим мастерством. Но они ее дурачили: наслаждались тем, что глазели на хорошенькую цыганку-девственницу или щупали ее – и все это задешево, очень задешево.

Я передернулась и подтянула одеяло к подбородку. Дождь тихо шелестел, шептал, как священник на исповеди у папистов, что для нас с Дэнди был лишь один безопасный путь – вовсе оставить эту жизнь. Покинуть балаганы и ярмарки. Уйти от деревенских зевак и уличных прохиндеев. Я хотела для нас безопасности, хотела жить как господа: чистые простыни, хорошая еда на столе, красивые платья и дни, полные отдыха. Верховые лошади, охотничьи собаки, канарейки в клетках, и целый день ничего не делаешь, только беседуешь, шьешь, читаешь и поешь.

Я хотела, чтобы мы с Дэнди жили так, хотела спасти ее от мира балагана и жизни шлюхи. И сама я тоже хотела такой жизни, потому что не знала, кем стану. Нельзя же всю жизнь носить мужские штаны и ходить за лошадями. Джек был для меня предостережением и угрозой. Он мог желать меня слегка, из пустого тщеславия. Но другие мужчины могли захотеть меня всерьез. Я могла стричься и вечно опускать глаза, но меня бы это не спасло. Никто не стал бы за меня драться, но никто и не отказался бы меня продать, если бы дали хорошую цену.

Только в одном месте я могла быть в безопасности. Только в одно место могла отвезти Дэнди и дать ей то, что ее радовало, но не было опасно. В Дол.

Я знала, что там мой дом.

Знала – там мое убежище.

Я только не знала, где оно.

Я вздохнула, как старуха, дошедшая до конца своих размышлений и обнаружившая, что они ее никуда не привели.

Однажды я найду Дол, в этом я была уверена. Однажды я окажусь в безопасности. Однажды я спасу Дэнди!

Я повернулась на бок с этой мыслью – и уснула.