Прочитайте онлайн Меридон | Часть 3

Читать книгу Меридон
3118+6864
  • Автор:
  • Перевёл: Екатерина Ракитина
  • Язык: ru

3

Мы перешли грязный проселок, отделявший нас от ярмарки, только поздно вечером, когда снова посмотрели все представление до конца, и я задержалась почистить и накормить лошадей на ночь. Я знала, что Дэнди не против подождать, она мирно сидела на воротах и смотрела, как мы с Джеком работаем.

– У меня есть два пенса! – победно сказала я, подходя к ней и вытирая грязные руки о такую же грязную юбку.

В ответ она мило улыбнулась:

– У меня три шиллинга. Один я дам тебе.

– Дэнди! – воскликнула я. – Из чьего кармана?

– Старого толстого джентльмена, – сказала она. – Дал мне полпенни, чтобы я принесла ему попить, а то прозевал разносчика. Когда я вернулась, удалось подобраться достаточно близко, чтобы залезть в карман его бриджей.

– А вдруг он тебя узнает? – обеспокоенно спросила я.

– А то! – ответила она.

Дэнди знала, что с детства была красоткой.

– Но, ручаюсь, он на меня не подумает. Как бы то ни было, деньги надо потратить!

Мы гуляли, пока деньги не кончились, а карманы наши не оказались битком набиты всякой всячиной. Дэнди и рада была бы залезть в толчее еще в пару чужих карманов, но на ярмарке промышляли шайки воров, и они бы ее засекли, даже если бы никто другой не заметил. Со стареющим джентльменом ей удалось избежать беды, но попадись она главарю одной из воровских шаек, нам бы пришлось вывернуть карманы и отдать все, что у нас было, – да еще и получить побои в придачу.

Уже стемнело, когда мы снова перешли проселок, возвращаясь на луг, к нашему фургону. В фургоне Гауера не горел свет. Я посмотрела, как там наши лошади, прежде чем войти. Старый гунтер лег поспать, хотелось надеяться, что утром он сможет подняться. Если не сможет, па озвереет. Он рассчитывал продать его, чтобы купить лошадь, которую присмотрел в одном балагане на ярмарке. А мертвый конь барышей не принесет, даже если мясники и выдадут его за говядину.

Мы уже спали, когда фургон накренился и он ввалился в дверь. Займа не шевельнулась. Она лежала на своей койке, храпя, как солдат, так и завалилась спать во всем нарядном. Я заметила у нее на шее новое позолоченное ожерелье и догадалась, что она не теряла времени даром, пока па напивался. Фургон качало, как корабль в бурном море, когда па, спотыкаясь, прошел внутрь, а потом подпрыгнул, словно лошадь на рысях, попытавшись забраться на Займу, как был, пьяный. Я услышала, как давится под одеялом от смеха Дэнди, пока он ругался и проклинал эль, но мне было не смешно. Я отвернулась к знакомой стене в пятнах и стала думать о желтой, как песчаник, лошади среди высоких стройных деревьев парка и о жеребце, белом, как морская пена, бегущем ко мне рысцой по дорожке, где я ждала его в зеленой, как трава, амазонке, из-под которой виднелась чистейшая полотняная нижняя юбка.

Па утром поплатился за свое пьянство, но Займа поплатилась еще хуже. Он увидел позолоченное ожерелье и потребовал деньги, которые ей заплатили. Она клялась, что у нее был всего один мужчина и заплатили ей только шиллинг, но па ей не поверил и стал ее избивать ее же башмаком. Мы с Дэнди поспешно спрятались под колесами фургона, от греха подальше. Дэнди задержалась взять младенца, чтобы спрятать его в безопасном месте с нами, и получила за труды затрещину. Дэнди жалела бедняжку, все время боялась, что Займа в гневе швырнет ребенком в па.

Мы сидели под фургоном, слушая ругань и грохот бьющейся посуды у нас над головами, когда я заметила, что Роберт Гауер вышел на крыльцо своего фургона с чашкой чая в руке и трубкой во рту.

Он кивнул нам, здороваясь, словно не слышал ударов и крика из нашего фургона, и сел на солнышке, попыхивая трубкой. Джек вышел и уселся рядом с отцом, но мы обе остались в укрытии. Если па все еще злился, он не мог бы нас достать под фургоном, разве что потыкал бы в нас рукоятью кнута. Мы ставили на то, что он не станет нагибаться, пока в голове у него все еще гудит пиво. Наверху стало тише, хотя Займа начала громко всхлипывать. Потом она замолчала. Мы с Дэнди сидели тихо, не зная, миновала ли буря, но Роберт Гауер подошел к нашему фургону и позвал: «Джо Кокс?» – остановившись в трех шагах от оглоблей.

Па вышел, мы почувствовали, как качнулся над нашими головами фургон, и я представила, как па трет заплывшие глаза и щурится от света.

– Опять ты, – безучастно сказал он. – Я думал, тебе не нужен мой прекрасный гунтер.

Он зевнул и сплюнул в сторону от фургона.

– Хочешь купить нашего миленького пони? Он бы неплохо смотрелся в твоем представлении. Да и гунтер пока еще продается.

Прекрасный гунтер по-прежнему лежал, и мне все больше казалось, что он не встанет. Па его не видел, он смотрел в лицо Роберту Гауеру.

– Пони меня бы заинтересовал, если сможешь его объездить к концу недели, – сказал Роберт Гауер. – Я смотрел, как твоя девчонка с ним работает. Сомневаюсь, что она справится.

Па снова сплюнул.

– Ленивое отродье, – пренебрежительно сказал он. – И она, и сестрица ее никудышная. Даже не родня мне, а сидят на моей шее.

Он повысил голос.

– А жена у меня шлюха и воровка! – сказал он громче. – Навязала мне свою чертову девчонку-ублюдка.

Роберт Гауер кивнул. Рукава его белой рубашки колыхались в чистом утреннем воздухе.

– Многовато ртов тебе приходится кормить, – с сочувствием сказал он. – Никто не сможет содержать семью в пять человек и иметь хороший доход.

Па тяжело сел на ступеньку фургона.

– Чистая правда, – сказал он. – Две никчемные девчонки, никчемная шлюха и никчемный младенец.

– А чего не отправишь их работать? – предложил Роберт. – Девушки всегда найдут, чем себя прокормить.

– Как только смогу, – заверил па. – Я нигде не задерживался достаточно долго, чтобы найти им работу, и я пообещал их покойной матери, что не выкину их из ее фургона. Но как только я их устрою… сразу на выход.

– Я бы взял ту, что поменьше, – небрежно произнес Роберт Гауер. – Как ее? Мэрри… как там? Пусть бы работала с моими лошадьми. Толку от нее в объездке лошадей крупнее пони не будет, помощи немного. Но я бы тебя мог от нее избавить.

Потрескавшиеся босые ноги па появились у колес фургона, за которыми мы прятались. Он соскочил со ступеньки и подошел к сверкающим сапогам Роберта Гауера.

– Ты заберешь Меридон? – недоверчиво спросил он. – Возьмешь ее к себе работать?

– Могу, – сказал Гауер. – Если договоримся насчет пони.

Повисла тишина.

– Нет, – неожиданно мягким голосом сказал па. – Я не могу ее отдать. Я обещал ее матери, понимаешь? Не могу просто отпустить ее, если не буду уверен, что она попадет в хорошее место, где ей будут платить.

– Как хочешь, – сказал Роберт Гауер, и я увидела, как удаляются его блестящие черные сапоги.

Они и трех шагов не сделали, когда за ними засеменили грязные ноги па.

– Если бы ты выдал ее жалованье вперед – мне выдал, – я бы подумал, – сказал он. – Потолковал бы с ней. Она девка смышленая, разумная. С лошадьми управляется отлично. Всех моих учит. Она же цыганка, понимаешь, может вышептать лошадь с луга. Я без нее никуда! Она объездит этого пони так, что его можно будет ставить под седло, за неделю. Сам увидишь. В твоем деле такая пригодится, как пить дать.

– Да этих девчонок – десяток на пенни, – сказал Роберт Гауер. – Она мне в убыток будет сперва, где-то с год. Я бы лучше ученика взял, чтобы его родители мне заплатили. Если б ты отдал мне пони за хорошую цену, я бы избавил тебя от этой, как бишь ее. У меня большой фургон, помощник нужен. Но кругом полно толковых ребят, которые мне больше подойдут.

– Так пони-то отличный, – внезапно сказал па. – Я за него хотел хорошие деньги взять.

– Это сколько? – спросил Роберт Гауер.

– Два фунта, – ответил па, пытаясь выбить прибыль, в четыре раза превосходящую то, что он отдал за лошадь.

– Гинея, – тут же сказал Роберт Гауер.

– Фунт двенадцать шиллингов и Меридон, – ответил па.

Голос у него был настойчивый.

– По рукам! – быстро согласился Роберт Гауер.

Я понимала, что па отдает пони слишком дешево. Потом ахнула, осознав, что он и меня отдал по дешевке и, с какого бы похмелья он ни был, я должна была участвовать в сделке.

Я выползла из-под фургона и возникла возле па, плевавшего на ладонь, чтобы ударить по рукам.

– И Дэнди, – сказала я, хватая его за руку, но глядя на Роберта Гауера, – мы с Дэнди, обе.

Роберт Гауер поглядел на па.

– Она ленивая, – просто сказал он. – Ты сам сказал.

– Она стряпать может, – в отчаянии сказал па. – Кто-то же тебе нужен, чтобы прибираться в фургоне. Для таких дел она как раз подойдет.

Роберт Гауер посмотрел на свою изумительную рубашку, потом на рваную рубаху Дэнди и промолчал.

– Мне не нужны две девчонки, – твердо сказал он. – Я не буду платить такие деньги за дешевенького пони и двух девчонок, которые станут толочься у меня в фургоне.

– Я одна не пойду, – произнесла я, и глаза мои полыхнули зеленым. – Мы с Дэнди останемся вместе.

– Будешь делать, что велят! – в ярости заорал па.

Он попытался меня схватить, но я увернулась и спряталась за спину Роберта Гауера.

– От Дэнди будет толк, – убеждала его я. – Она ловит кроликов и готовит очень хорошо. Может делать цветы из дерева, корзины плести. Умеет показывать карточные фокусы и танцевать. Она хорошенькая, вы ее можете взять в балаган. Может собирать плату у ворот. Ворует только у чужих!

– А одна не пойдешь к моим лошадям? – попытался соблазнить меня Роберт Гауер.

– Без Дэнди – нет, – ответила я.

Голос у меня дрогнул, я поняла, что возможность уйти от па, от Займы, от грязного фургона и ничтожной жизни тает на глазах.

– Я не могу уйти без Дэнди! Я в целом мире одну ее люблю! Если бы у меня ее не было, я бы никого не любила! А что со мной станется, если я совсем никого не буду любить?

Роберт Гауер взглянул на па.

– Гинея, – сказал он. – Гинея за пони, и я окажу тебе услугу, забрав обеих мелких потаскушек.

Па вздохнул с облегчением.

– Идет, – сказал он, плюнул на ладонь, и они пожали друг другу руки. – Могут сразу перебираться в твой фургон. Я сегодня еду дальше.

Я смотрела, как он ковыляет в фургон. Он не ехал сегодня дальше. Он убегал, пока Роберт Гауер не передумал по поводу сделки. Собирался отпраздновать гешефт: получил гинею за пони и обманул Роберта Гауера – человека зажиточного – на целых одиннадцать шиллингов. Но у меня было такое чувство, что Роберт Гауер с самого начала собирался заплатить гинею за пони и за меня. И, возможно, он с самого начала знал, что ему придется взять еще и Дэнди.

Я вернулась к фургону. Дэнди выбралась из-под него, таща за собой младенца.

– Хочу малышку взять, – сказала она.

– Нет, Дэнди, – ответила я, словно была старше и мудрее ее. – Мы уже и так слишком испытываем удачу.

До конца недели на солсберийской ярмарке мы вели себя лучше некуда. Дэнди каждый день ходила на городской выгон и возвращалась с мясом к обеду.

– В большом доме на батской дороге живет добрый джентльмен, – сказала она с тихим удовлетворением.

Я поставила миски на стол и со звоном уронила ложки с роговыми черенками.

– Что тебе пришлось ради этого сделать? – взволнованно спросила я.

– Ничего, – сказала она.

И хитро улыбнулась мне из-под волны черных волос.

– Просто посидела у него на коленях, поплакала и говорила: «Нет, папочка, не надо!» – все в таком духе. Потом он дал мне пенни, отослал в кухню, и мне дали кролика. Говорит, завтра даст фазана.

Я тяжело на нее взглянула.

– Ладно, – сказала я удрученно. – Но если станет обещать говяжью грудинку, или баранью ножку, или еще что-то стоящее, ты туда больше не пойдешь. Сможешь сбежать, если понадобится?

– А то, – легко ответила она. – Мы сидим у окна, а оно всегда открыто. Выскочу в мгновение.

Я кивнула без особого облегчения. Пришлось довериться Дэнди, совершавшей дикие, пугающие вылазки во взрослый мир. До сих пор она не попадалась. Ее не наказывали. Шарила ли она по карманам, плясала ли для развлечения престарелых джентльменов, высоко подняв юбки, Дэнди всегда возвращалась домой с пригоршней монет, избежав беды. Ленива она была, как откормленная кошка, прибившаяся к табору. Но если чувствовала беду или опасность, выскальзывала из мужских рук, утекая, как ртуть.

– Зови их, – сказала она, кивая на дверь.

Я вышла на ступеньку и позвала:

– Роберт! Джек! Обедать!

Мы теперь звали друг друга по имени, жизнь в таборе неизбежно сближает. Джек и Дэнди временами украдкой обменивались улыбочками, но этим все заканчивалось. Роберт заметил, как они держатся друг с другом, в первый же вечер, как мы заночевали в его лагере, и, сняв сапоги, чтобы почистить их, посмотрел на Дэнди из-под кустистых светлых бровей.

– Слушай, Дэнди, – сказал он, ткнув в ее сторону щеткой, – давай-ка начистоту, и я с тобой, и ты со мной. Я тебя взял только потому, что ты можешь неплохо смотреться в представлении. Есть у меня кое-какие мысли, мы с тобой о них после потолкуем. Не сейчас. Сейчас не время. Но скажу тебе, что ты можешь обзавестись красивым нарядом и танцевать под музыку, и все только на тебя и станут смотреть. И все девчонки вокруг станут тебе завидовать.

Он помолчал и, оценив, насколько ее тщеславие было затронуто этим обещанием, продолжил.

– Скажу тебе, чего я хочу для сына, – сказал он. – Он – мой наследник, и он будет заправлять всем, когда меня не будет. До тех пор я найду ему хорошую работящую девушку из наших. Девушку с приличным приданым, а еще лучше – со своим номером и именем. Брак Дарований, – тихо сказал он себе под нос.

Он снова прервался, потом собрался и продолжил.

– Больше я для тебя ничего сделать не могу, – честно сказал он. – Где ты гуляешь, с кем спишь – дело твое, но предложений будет порядочно, если будешь содержать себя в чистоте и останешься в моей труппе. Но если увижу, что ты строишь глазки моему парню, если он юбки твоей коснется, запомни: вышвырну тебя из фургона, где бы мы ни были, прямо посреди дороги. Что бы с тобой ни сталось. И назад не оглянусь. И парнишка мой, Джек, тоже не оглянется. Он-то знает, где ему хлеб маслом мажут, он с тобой, может, пару раз и повозится, но жениться – не женится. Ни в жизнь.

Дэнди моргнула.

– Поняла? – подвел итог Роберт.

Дэнди покосилась на Джека, ожидая, не вступится ли он за нее. Он тщательно покрывал свой сапог мелом. Согнулся в три погибели над работой. Словно оглох. Я посмотрела на его темный затылок и поняла, что Джек боится отца. И что его отец не соврал, сказав, что Джек против него никогда не пойдет. Ни в жизнь.

– А Меридон? – обиженно сказала Дэнди. – Ей вы не говорите, чтобы держалась подальше от вашего драгоценного сыночка.

Роберт мельком взглянул на меня и улыбнулся.

– Она – не начинающая шлюха, – сказал он. – Все, чего Меридон надо от Джека и от меня, это позволения ездить на наших лошадях.

Я кивнула. Тут он не соврал.

– Ты меня поняла? – снова спросил Роберт. – Я бы не взял тебя в фургон, знай, что вы тут с Джеком разведете апрель да май. Но я все еще могу тебя высадить, и ты еще сможешь отыскать своего па. Он далеко не уехал – это невозможно на той старой кляче, что тащит его фургон! Если заришься на Джека, лучше иди. Я этого не потерплю. А без моего позволения ничего не случится.

Дэнди снова взглянула на затылок Джека. Джек как раз принялся за второй сапог. Первый был уже ослепительно-белым. Думаю, он никогда прежде так над ним не трудился.

– Ладно, – сказала она. – Оставьте своего драгоценного сыночка себе. Не больно-то он мне нужен. В мире полно других парней.

Роберт широко ей улыбнулся: ему нравилось, когда все складывалось, как он хотел.

– Умница! – сказал он с одобрением. – Теперь можем с удовольствием жить все вместе. Считай, ты дала мне слово, и больше я с тобой на этот счет не заговорю. И скажу тебе вот еще что, красотка. Если будешь с виду такая же, когда вырастешь, никто не угадает, как высоко ты сможешь взлететь. Не трать себя попусту, девочка. С таким личиком можешь и за помещика замуж выйти!

Для Дэнди это было достаточным утешением, и она в тот вечер рано забралась на свою койку, чтобы расчесать волосы и тщательно их заплести. Больше она с Джеком томными улыбочками не обменивалась. По крайней мере, пока мы были в Солсбери.

Чудесное было лето, жаркое лето 1805 года.

Я выросла из унылой несчастной девчонки, которой была в фургоне па, в рабочего грума, гордого своей работой. Юбка моя превратилась в лохмотья, башмаки износились. Что же было делать, как не одолжить блузу Джека, а потом, когда он из них вырос, его бриджи похуже и старую рубашку. К концу лета я уже не вылезала из мальчишечьей одежды, мне нравилась свобода движений и то, что проходящие мимо мужчины на меня не пялились. Меня увлекала скорость нашего путешествия, то, как мы переезжали из города в город за ночь. Мы нигде не задерживались дольше трех дней, все время были в пути. Куда бы мы ни приехали, представление было везде одно и то же. Танцующие пони, умный жеребец, кавалерийская атака, проезд Джека без седла и история Ричарда Львиное Сердце и Саладдина.

Но каждый вечер представление было немножко другим. Лошади иначе исполняли свои шаги. Какое-то время один из маленьких пони хворал и шел медленнее других, портя танец. Потом Джек потянул лодыжку, разгружая фургон, ему трудно было запрыгивать на лошадь, и весь номер пришлось изменить, пока он не поправился. Эти мелкие перемены – они меня завораживали.

Вскоре моей обязанностью стало присматривать за лошадьми, когда Джек и Роберт переодевались в костюмы. Я делала все больше и больше с той первой ночи, когда задержалась просто ради удовольствия погладить бархатистые лошадиные носы и вычистить горячие бока. Теперь это была моя работа. Дэнди трудилась в лагере. Она покупала припасы и браконьерством добывала еду. Содержала фургон в чистоте, которой требовал Роберт – от запущенной грязищи у Займы до здешнего порядка было далеко, как небу от земли. Потом Дэнди шла на луг и следила за воротами, пока Роберт зазывал народ на представление.

Понемногу мы вникали в дело. Нам все больше нравилась разница между тяготами кочевой жизни и волшебством костюмов и переодеваний. И все больше мы начинали зависеть от звука восхищенных аплодисментов, от ощущения власти, приходившего, когда все на тебя смотрят, и ты творишь чудо перед десятками, а то и сотнями людей.

Пока мы учились, Роберт строил планы. Всякий раз, когда рядом с нами давали другое представление, он шел его смотреть. Даже если из-за этого приходилось пропустить наше собственное. Он надевал лучший сюртук – твидовый, а не рабочий красный фрак – садился на большого серого жеребца и ехал аж за двадцать миль, чтобы посмотреть представление. Но занимал его не конный балаган. Я это поняла, когда Джек вернулся, поработав зазывалой под Кейншемом, и принес листовку, про которую уверенно сказал:

– Па, тебе это будет интересно.

То было не объявление о конном балагане, а яркая картинка, на которой человек висел вниз головой с перекладины, качавшейся высоко-высоко под потолком. Он казался полуголым, костюм обтягивал его, как вторая кожа, и весь сиял блестками. У него были густые усы, и он улыбался, словно совсем не боится.

– Ты что-то белая, как полотно, – сказал Роберт, поглядев на меня. – Что такое, Меридон?

– Ничего, – тут же ответила я.

Но я чувствовала, как отливает от головы кровь, и понимала, что в любое мгновение могу упасть в обморок.

Я протиснулась мимо Роберта и жуткой картинки, спотыкаясь, вышла на ступеньки фургона и села, глотая свежий воздух теплого августовского вечера.

– Ты как, сможешь работать? – спросил из фургона Роберт.

– Да, да… – слабым голосом заверила я. – Просто стало нехорошо на минутку.

Какое-то время я молча сидела на ступеньках, глядя на пасущихся лошадей и солнце, низко висевшее за рядом бледных облаков цвета масла.

– У тебя что, крови начались? – с грубоватым сочувствием спросил Роберт, появившись в дверях фургона.

– Да нет же! – воскликнула я уязвленно.

– Ну, обидного-то в этом ничего, – извинился он. – А что тогда?

– Да картинка эта, на объявлении… – сказала я.

Я самой себе не могла объяснить, почему пришла в такой ужас.

– Что этот человек делает? Он так высоко!

Роберт вынул объявление из кармана.

– Он себя называет артистом на трапеции, – сказал он. – Новый трюк. Я поеду в Бристоль, посмотрю. Хочу знать, как это делается. Видишь…

Он протянул мне объявление, но я отвернулась.

– Гадость! – по-детски сказала я. – Не могу его видеть!

– Ты высоты боишься? – спросил Роберт.

Он хмурился, словно от моего ответа что-то зависело.

– Да, – коротко ответила я.

За все мое отчаянное мальчишеское детство только раз меня мутило от страха. Только в охоте за птичьими гнездами я не была первой. Я всегда норовила остаться на земле, когда другие кочевые дети лезли на деревья.

Однажды, когда мне было лет десять, я на спор заставила себя вскарабкаться на дерево и застыла на нижней ветке от ужаса, не смея пошевелиться. И именно Дэнди, никто другой, со спокойной уверенностью полезла меня снимать. Дэнди, именно Дэнди помогла мне набраться смелости, чтобы спуститься. Я постаралась не вспоминать качающуюся ветку и веселые злые лица, обращенные ко мне снизу.

– Да, – сказала я. – Я боюсь высоты. Мне плохо становится, даже если думаю об этом.

Роберт шепотом сказал:

– Черт, – и спрыгнул со ступеньки фургона, чтобы надеть сапоги.

– Лошадей к представлению подготовила? – рассеянно спросил он.

Облачка дыма из его трубки вылетали быстро, как бывало, когда он задумывался и грыз черенок.

– Да, – сказала я. – Только, конечно, еще не нарядила.

– Ладно, – отозвался он.

Потом встал, натянул сапоги, выбил трубку о колесо фургона и бережно положил ее на козлы.

– А Дэнди? – внезапно спросил он. – Она тоже вверх не полезет? Наверное, тоже высоты боится?

– Дэнди – нет, – сказала я. – Ты что-то придумываешь для представления? Спроси ее саму, но когда мы были маленькие, она хорошо лазала по деревьям.

– Я просто размышлял вслух, – ответил он, пресекая мое любопытство. – Просто думал.

Но когда он направился к арене, я слышала, как он бормочет себе под нос:

– Поразительные воздушные трюки. Ангел без крыльев. Неподражаемая мамзель Дэнди.

Он посмотрел представление на трапеции в Бристоле; но вернулся поздно и утром ничего не рассказывал. Только Джеку было позволено спросить за завтраком:

– Ну как, стоящая вещь?

Мы с Дэнди жевали хлеб с грудинкой на залитых солнцем ступеньках фургона, поэтому то, что Роберт пробормотал в ответ, услышал только Джек. Но я поняла достаточно, чтобы догадаться: обещание Роберта, что на Дэнди будут смотреть все, может исполниться.

Когда я рассказала ей, о чем он говорил, ей это понравилось. Наше участие в представлении и так уже стало заметнее. Когда Джек уходил зазывать зрителей в новых городах и деревнях, он часто сажал Дэнди позади себя на лошадь. Я заметила, как нахмурился Роберт, впервые увидев своего сына верхом на белой лошади – и Дэнди, такую хорошенькую, обнимавшую его сзади. Но на уме у Роберта была не любовь, а дело.

– Надо тебе справить костюм для верховой езды, – сказал он. – Будет костюм – сможешь ездить сама. Отлично будет смотреться. Поразительный Конный Балаган Роберта Гауера и Леди Дэнди на арене.

Он дал Дэнди пять шиллингов на отрез настоящего бархата, и она за два вечера сшила себе костюм: сидела при лампе до тех пор, пока глаза не начинали туманиться от напряжения.

Когда Джек в следующий раз поехал зазывать на представление, она сидела позади в красивой голубой амазонке, свисавшей с блестящего белого бока Снега. Улыбалась Дэнди из-под своей голубой треуголки так прелестно, что сердце замирало. В той деревне мы получили самую большую выручку за все время.

– Публика любит девушек, – провозгласил Роберт за ужином в тот вечер. – Будешь работать на арене, Меридон. А ты, Дэнди, станешь зазывать публику с Джеком каждый день. И собирать деньги у ворот в своей амазонке.

– А что я надену? – спросила я.

Роберт поглядел на меня с сомнением. Мне надоело все время зачесывать густые медные волосы, и я начала выстригать колтуны и репьи. Дэнди вскрикнула, увидев неровные края, которые у меня вышли, и остригла меня под горшок, как деревенского мальчишку. От природы я была кудрявой, поэтому получилась копна красно-золотых кудрей, вставших вокруг головы, как буйные лучи. За лето с Гауерами я не поправилась от хорошей жизни, но подросла и стала долговязой и неуклюжей, как жеребенок, а Дэнди выглядела как женщина и обзавелась теплыми изгибами.

– Да будь я проклят, если знаю, – хохотнул Роберт. – Я бы тебя нарядил в костюм Пьеро за полкроны. Выглядишь ты, лохматая, как бродяжка. Если намерена стать такой же красоткой, как сестра, лучше поторопись!

– Может, оденем ее мальчиком? – внезапно сказал Джек.

Он вытирал миску куском хлеба, но прервался, как был, с жирными пальцами, и улыбнулся мне своей уверенной улыбкой.

– Не обижайся, Меридон. Но тебя можно нарядить в шелковую рубашку, тесные бриджи и сапоги. Ты посмотри на нее, па, когда она в моих старых тряпках – на леди она не похожа… но на арене сработает. Она могла бы работать гротески вместе со мной.

Джек оттолкнул миску.

– Слушай! – возбужденно произнес он. – Помнишь, мы видели номер, когда кто-то выходил из толпы? Под Солсбери? Могли бы сочинить что-то в таком духе: я бы мог выходить из зала, притворяясь пьяным, забираться на лошадь и сталкивать Меридон.

– Опять падать, – мрачно сказала я. – Я уже нападалась, когда объезжала лошадей для па.

– Понарошку падать, – ответил Джек, ласково на меня посмотрев. – Это не больно. А потом она может встать на большую лошадь и немножко поработать без седла.

Роберт посмотрел на меня, прикидывая.

– Без седла, в бриджах, – сказал он. – Ездить и валять дурака в костюме для верховой езды. Это лучше будет смотреться, если одеться девушкой. Два номера, а костюм менять только наполовину.

Он кивнул.

– Хочешь этим заняться, Меридон? – спросил он. – Я тебе стану платить.

– Сколько? – тут же поинтересовалась я.

– Полпенни за представление, пенни за вечер, – сказал он.

– Пенни за представление, – сразу ответила я.

– Пенни в день, даем мы представление или нет, – предложил он.

Я протянула грязную руку через стол, и мы сговорились.

Учиться я начала на следующий день.

Я видела, как Джек делает сальто, запрыгивая на большую пегую лошадь и соскакивая с нее, и часто ездила на ней сама. Но я никогда не пробовала на ней стоять. Роберт пустил ее легким галопом вокруг луга, а мы с Джеком вместе сели на лошадь, я – впереди. Потом он встал на ноги и попытался поднять меня. Шаг лошади, казавшийся плавным и легким, как движение кресла-качалки, пока я сидела верхом, стал вдруг прыгающим, как у телеги, едущей по брусчатке. С беспомощным воем я съехала сперва с одного бока пегой, потом с другого. А еще раз, заработав ушат брани и оплеуху от Джека, я, падая, сшибла с лошади и его.

Когда я изловчилась встать и продержаться пару мгновений, Роберт прервал наши занятия.

– Повторишь завтра, – сказал он, как всегда, скупой на похвалу. – Недурно.

Мы с Джеком отправились на реку и, раздевшись до пропотевших рубах, забрели в прохладную воду, чтобы остудить ушибы и гнев. Я легла на спину в воде и лежала, глядя в синее небо. Стоял сентябрь, но все еще было жарко, как в середине лета. Мои бледные руки и ноги в воде белели, как у утопленницы. Я ударила ногой, подняв фонтан брызг, и поглядела на свои ступни с въевшейся вокруг ногтей грязью. Стыдно мне не было.

Перевернувшись на живот, я окунула лицо в воду, нырнула и поплыла, пока не почувствовала, как прохладная вода просачивается сквозь кудри к коже моей головы. От этого я передернулась и вынырнула, бултыхая ногами и отфыркиваясь, пытаясь сбросить с глаз намокшие волосы. Джек уже вышел и лежал на траве в бриджах, поглядывая на меня.

Я вышла из воды. Она потоками стекала по моей шее. Рубаха холодно липла к коже, а глаза Джека следовали за мелкими струйками, стекавшими по моей небольшой груди с сосками, торчавшими сквозь тонкую мокрую ткань, туда, где разделялись мои ноги и темнели сквозь ткань медные волосы.

– А ты не против, что тебе приходится вкалывать, как парню, хотя ты скоро в женщину превратишься? – лениво спросил он.

– Нет, – коротко ответила я. – Уж лучше вы с отцом будете относиться ко мне как к парню.

Джек улыбнулся своей ослепительной улыбкой.

– Отец ладно, пусть. Но я? Ты бы не хотела, чтобы я в тебе видел девушку?

Я ровным шагом прошла мимо, ступая огрубевшими ступнями по острым камням на берегу, подняла куртку и надела ее. Зад у меня по-прежнему был голый, но оценивающая улыбочка Джека меня никогда не смущала, и его внезапный интерес к моей персоне меня не насторожил.

– Нет, – сказала я. – Я видела, каков ты с женщинами.

Он отмахнулся.

– С этими! – сказал он презрительно. – Это просто деревенские потаскухи. Я бы с тобой был не таким, как с ними. Ты – награда, за которую стоит побороться, Меридон. Ты, в своих смешных штанишках и моих ушитых рубашках. Хотел бы я сделать так, чтобы ты радовалась, что женщиной родилась. И волосы отрастила, чтобы мне понравиться.

Я обернулась и посмотрела на него с искренним изумлением.

– С чего бы это? – спросила я.

Он пожал плечами, отчасти раздраженно, отчасти из упрямства.

– Не знаю, – сказал он. – Ты на меня второй раз и не посмотришь. Никогда не смотрела. Все утро я тебя обнимал, ты за меня цеплялась, чтобы не упасть. Все утро ты ко мне жалась всем телом, я тебя чувствовал – и хотел, да! А потом ты раздеваешься у меня на глазах и идешь в воду, словно я не больше чем одна из наших лошадей!

Я встала и натянула бриджи.

– Ты помнишь, что твой отец сказал Дэнди в первый вечер? – спросила я. – Я – да. Он ей велел держаться от тебя подальше. Сказал ей, и мне сказал, что хочет тебя выгодно женить и что если она станет твоей любовницей, он ее выкинет на дорогу. Она с того вечера на тебя не смотрит, и я не смотрю.

– Она! – сказал он тем же тоном, что и о деревенских девушках. – Да она прибежит, стоит мне свистнуть. Я-то знаю. Только не говори, что ты обо мне не думаешь, чтобы отцу угодить, все равно не поверю.

– Нет, – честно сказала я, забыв про гордость. – Нет, дело не в этом. Я о тебе не думаю, потому что ты мне не нужен. Чистая правда, я о тебе думаю не больше, чем о лошадях.

Я посмотрела на него пару мгновений, а потом меня словно черт заставил добавить, сохраняя спокойное лицо:

– Вообще-то, Снег мне нравится больше.

Джек с недоверием на меня уставился, потом одним легким движением вскочил на ноги и пошел прочь.

– Цыганское отродье, – проворчал он себе под нос, удаляясь.

Я села на берегу и стала смотреть на солнце, игравшее в волнах. Дождалась, чтобы он отошел достаточно далеко, и в голос расхохоталась.

Джек на меня за это оскорбление зла не затаил, на следующий день он держал меня так же твердо и честно, как накануне. Я продолжала падать и падать, по своей вине, и по моей вине Джек потерял равновесие и тоже упал с лошади спиной вперед, упал скверно, ударившись головой.

– Неуклюжая девка! – выругал меня Роберт, дав мне легкого тычка в ухо, от чего у меня зазвенело в голове. – Нет бы тебе откинуться назад, дать Джеку тебя вести, как вчера! Он уже наловчился. Равновесие держит. Пусть он тебя направляет. Не пытайся вырваться и встать сама!

Джек держался обеими руками за голову, но тут поднял глаза и грустно улыбнулся.

– В этом вся беда? – прямо спросил он. – Не хочешь ко мне прижиматься?

Я кивнула. Его черные глаза весело встретились с моими зелеными.

– Да забудь! – нежно сказал он. – Забудь, что я говорил. Не могу же я все утро падать с лошади. Давай просто работать номер, ладно?

Роберт смотрел то на Джека, то на меня.

– Вы что, поругались? – строго спросил он.

Мы оба молчали.

Он отошел от нас на три шага, потом повернулся и подошел снова. Лицо у него было каменное.

– Слушайте, вы, двое, – сказал он. – Один раз скажу, повторять не стану. Что бы ни случилось вне арены, даже за задником, вышел на арену, забрался на лошадь – работай. Мне наплевать, хоть топором друг друга рубите, когда номер закончите. Или относитесь к делу серьезно, или не будете на меня работать. А «серьезно» – значит забыть обо всем. Обо всем! Кроме номера.

Мы кивнули. Роберт умел произвести впечатление, когда считал нужным.

– Давайте-ка еще раз, – сказал он, щелкнул кнутом и поднял Пролеску в галоп.

Джек вскочил на лошадь, сел верхом и протянул руку, чтобы подхватить меня и посадить перед собой. Он взялся за ремень повода, встал на ноги, распластав босые ступни на потной белой с бурым спине Пролески. Я почувствовала, как его рука стиснула меня под грудью, и встала – некрасиво, на полусогнутых ногах, – а потом, когда Роберт разразился понуканиями и ругательствами, я осторожно выпрямила колени и прижалась к Джеку, позволив его телу направлять мое, а его руке – удерживать меня. Мы совершили полный круг, не упав, потом Джек дал мне соскочить с торжествующим воплем и, сделав сальто, спрыгнул сам.

– Молодцы! – сказал Роберт.

Его красное лицо сияло от удовольствия.

– Оба молодцы. Завтра в это же время.

Мы кивнули, Джек дружески похлопал меня по плечу, я повернулась и взяла Пролеску за уздечку, чтобы поводить ее и дать ей остыть.

– «Мамзель Меридон – танцует на лошади без седла!» – тихо сказал себе Роберт, проходя мимо задника на луг. – «Дух захватывает от ее прыжков сквозь Пылающий Обруч!»