Прочитайте онлайн Меридон | Часть 28

Читать книгу Меридон
3118+7499
  • Автор:
  • Перевёл: Екатерина Ракитина

28

Я подошла к окну и отдернула занавески. Было еще рано, луна только поднималась. Стоя у окна и глядя на залитый лунным светом выгон, я увидела всадника, направлявшегося по серебристой дороге к саду позади Хейверинг-Холла. Я видела, как он въехал за стену, а потом он пропал. Наверное, привязал лошадь, потому что через несколько мгновений над стеной появилась тень, перебросила ногу через край и спрыгнула в сад позади дома.

Я смотрела в молчании – я узнала бы Уилла Тайяка и за пятьдесят миль.

Он пересек лужайку, словно ему было все равно, увидит ли кто, как он вторгся на чужую землю в темноте, а потом остановился перед домом, оглядывая окна, словно дом принадлежал ему. Я тихо рассмеялась, потянулась, подняла окно и высунулась наружу. Он приветственно поднял руку и неторопливо подошел к цветочной клумбе под моим окном. На мгновение я вспомнила о другой девушке из рода Лейси и о другом молодом человеке, которые шептались в ночном воздухе и знали, что говорят о любви.

– Что такое? – повелительно спросила я.

Лицо Уилла было в тени.

– Да вот, – сказал он.

В руке он держал что-то белое. Я не видела, что это. Он наклонился к дорожке, потом распрямился, заворачивая в бумагу камень.

– Я подумал, тебе нужно знать, – сказал он почти извиняющимся тоном. – Вспомнил кое о чем, что ты сказала этим летом, когда мы были друзьями.

Он замахнулся, и я отошла от окна, не успев спросить, можем ли мы по-прежнему остаться друзьями. Прицел он взял точно, камень, завернутый в белую бумагу, влетел в окно. Когда я подняла его и вернулась к окну, Уилл уходил по лужайке.

Потом он перелез через стену.

Я смотрела ему вслед. Я его не позвала.

Вместо этого я развернула бумагу, в которую был завернут камень, и разгладила ее. Белым был оборот, чистая сторона. А внутри, на очень мятом листке, словно его читали десятки людей, водя пальцем по слогам, красовалась яркая алая картинка с белой лошадью в середине и тремя акробатами на трапеции сверху: мужчиной и двумя девушками. Золотые буквы с завитушками гласили: «Поразительное Конное и Воздушное Представление Роберта Гауера».

Это были они. Они добрались сюда.

Я должна была бы ждать их раньше, будь я умнее. От Селси до Широкого Дола было всего ничего, они, должно быть, поехали вдоль побережья, или задержались ненадолго, похоронив ее. Они где-то должны были отыскать другую дурочку на трапецию.

Они продолжали, словно ничего не случилось.

На мгновение я ощутила такую огненную жгучую ярость, что у меня потемнело в глазах, я не видела даже это аляповатое объявление из-за красного тумана в голове и перед глазами.

Для них ничего не изменилось после того… что произошло.

Роберт по-прежнему работал и строил планы, Джек по-прежнему стоял на стойке ловца, улыбаясь ленивой тревожной улыбкой. Кейти, как всегда, была безвкусной и хорошенькой. Они по-прежнему ездили, по-прежнему неплохо выручали за представление. Для них ничего не изменилось.

Ее убили, меня убили. А для них вообще ничего не изменилось.

Я уронила объявление, подошла к окну и снова открыла его, чтобы вдохнуть холодный вечерний воздух и попытаться унять колотящееся сердце. Я была так зла. Если бы я могла их всех убить, я бы убила!

Я хотела их наказать.

Они ничего не чувствовали, хотя ее жизнь оборвалась, а моя стала пустой скорлупкой.

Я долго стояла на холоде, но потом пришла в себя, обернулась, подняла объявление, опять разгладила его и посмотрела, где они работают.

Они играли на окраине Мидхерста. Давали три представления, последнее – поздно, при лампах, в пустом амбаре недалеко отсюда.

Пожелай я, могла бы сегодня поехать и посмотреть на них.

Я глубоко и судорожно вздохнула.

Я могла их отпустить. Могла позволить им работать в деревне по соседству. Разрешить Ри убить кролика-другого на своем выгоне. Дать им проехать в четырех милях от меня. Они не знали, что я здесь. Мне незачем было им об этом говорить. Пусть бы ехали дорогами и тропами странников и цыган. Они больше не были мне своими. Их пути не были моими путями. Мы никогда бы не встретились. Мне незачем было с ними видеться. Они были той жизнью, которую я оставила в прошлом. Я могла бы разрезать себя пополам и сказать: «Вот старая жизнь, прежняя жизнь, с ней; теперь ее нет, все в прошлом».

Я разгладила объявление и провела пальцем по словам, читая их, снова поглядела на картинку. Было понятно, почему Уилл мне ее принес. На ней буквами с завитушками было написано: «Роберт Гауер». Я сказала ему, что работала на человека по имени Роберт, и к тому же рядом с изображением белого жеребца сообщалось: «Снег, Поразительный Арифметический Конь». Я рассказывала ему о коне по кличке Снег, который делал всякие трюки. Я знала, что он помнит все, что я ему говорила, даже разные глупые мелочи. Возможно, он думал, что эти друзья, старые друзья из другой жизни, могут помочь мне по-новому взглянуть на Хейверингов и Перри. Он знал, что потерял меня, что Широкий Дол меня потерял, что теперь мне нигде не было места. Возможно, он думал, что меня может позвать прежняя жизнь, что она поможет мне вновь обрести себя.

Он не знал, что, думая о прежней жизни, я вовсе переставала о себе заботиться, будущее сделалось мне безразлично. Ничто иное не оказало бы на меня такого действия. Потому что и они, и я все еще были живы.

А она умерла.

Я села на диван под окном и какое-то время смотрела на луну, но мне было тяжело и неспокойно. Я взглянула на часики из золоченой бронзы, стоявшие на камине – время еще оставалось. Я могла бы поехать и посмотреть представление, посмотреть, как они теперь – без нее и без меня. Могла бы поехать и спрятаться в толпе, тайно, молча на них смотреть, удовлетворяя свое любопытство. Посмотреть, каково им теперь, без нас двоих. А потом уйти с толпой и не спеша вернуться домой.

А могла поехать и явиться среди них, как мстящая фурия, с черными от неутоленного гнева глазами. Я была на своей земле, я была сквайром! Могла обвинить Джека в убийстве, призвать Ри в свидетели, и никто бы против меня не пошел. Мое слово – против его, я могла бы добиться, чтобы Джека повесили. Даже Роберт не смог бы противостоять сквайру Широкого Дола на земле Широкого Дола! Я могла бы забрать его лошадей, отослать Кейти обратно в уарминстерский работный дом, а Ри вернуть винчестерским попечителям, пусть бы Роберт возвращался в Уарминстер умирать от позора. Теперь я была землевладелицей, я могла посчитаться, как дворяне – с помощью закона и его власти. Я могла всех их сломить своим правом сквайра.

Или могла сбежать сейчас, от власти и скуки господской жизни. Надеть свою старую одежду – их одежду, которую они мне дали, – убрать волосы под кепку и вернуться к ним. Я знала, как они меня примут – как потерянную дочь, и пони заржут, увидев меня. Меня обнимут, со мной станут плакать – легкими, беспечными слезами. Потом мне покажут, как изменились номера, теперь, когда ее нет, и как я могу вписаться в новую программу. Я могла уйти от здешней жизни, оставить и это, особое одиночество, и пустоту господского существования. Могла уйти с такими же пустыми карманами, какие были у меня, когда я здесь появилась; а человек, ненавидевший капканы, и мистер Фортескью могли бы управлять этой землей, как считали нужным, и больше не беспокоиться обо мне.

Я не знала, что хочу увидеть, что почувствовать.

Казалось, целая жизнь прошла с тех пор, как я от них ушла и сказала себе, что никогда не вернусь. Но тогда я не знала, каково это – быть потерянной.

Спустя полчаса я уже не могла больше все это выносить.

Я тихо подошла к платяному шкафу и вынула амазонку. Перри пил в одиночестве в своей комнате, возможно, тихо напевая себе под нос; что творится в доме, он не слышал. Леди Клара писала письма в гостиной или читала в библиотеке. Никто из них не услышит моих шагов на лестнице для слуг. Ни одна горничная, с которой я могу встретиться, не посмеет прервать леди Клару и сказать ей, что мисс Лейси уехала верхом в сумерки. Я могла уйти и вернуться, никем не замеченная, как и хотела.

Я быстро оделась.

Теперь я знала, как управиться со сложными пуговицами на спине, как быстро расправить перчатки и приколоть серую шляпку. На ней была сетчатая вуаль, которой я никогда не пользовалась, но сейчас я ее опустила. Я посмотрела на себя в зеркало. Глаза мои мерцали зеленью сквозь вуаль, но предательские медные волосы были спрятаны под шляпкой. Все лето я хорошо ела, и лицо мое округлилось. Я больше не была цыганским заморышем в синяках. Если кто-то, не знающий, кто я на самом деле, счел бы меня дворянкой, он, наверное, назвал бы меня красивой. Углы моего рта опустились при этой мысли. Я увидела внутренним взором ее темные блестящие волосы и розовое улыбающееся лицо и подумала, как бы она смотрелась в этих нарядах, и мне не стало в них радости. Я отвернулась от зеркала и крадучись спустилась по служебной лестнице, которая вывела меня прямо на двор конюшни.

Ночи становились холоднее, и Море заводили в конюшню. Сперва я пошла в кладовую, а потом в его денник. Нигде не было заперто, конюхи должны были наполнить поилки, когда стемнеет, а потом запереть.

Свет только еще угасал.

Я сама положила на Море седло, и он склонил голову, чтобы я могла надеть на него уздечку. Когда я затянула подпругу и выводила его во двор, с сеновала спустился парнишка, прислуживавший на конюшне. Он опасливо на меня взглянул.

– Я еду прокатиться, – сказала я.

Голос мой больше не был тихим воркованием молодой леди. Я снова была Меридон – Меридон, отдававшей приказы Ри, умевшей прикрикнуть на пьяного отца.

– Я еду одна и не хочу, чтобы им говорили. Этим, в доме. Ты меня понял?

Он кивнул. Глаза у него были круглые, но он ничего не сказал.

– Когда придут поить и кормить лошадей и увидят, что Моря нет, скажешь им, что все в порядке. Что я его вывела и позднее приведу обратно, – сказала я.

Он снова кивнул, вытаращив глаза.

– Хорошо? – спросила я, улыбнувшись.

От моей улыбки словно вышло солнце – он просиял.

– Хорошо, мисс Сара! – ответил он, внезапно обретя дар речи. – Да! Хорошо! И я никому не скажу, куда вы, и все такое. Да. Они даже не узнают, что вы уехали, все ушли в конный балаган, а меня тут оставили одного. Они днем ушли и, поди, завернули в «Быка» на обратном пути. Только я знаю, что вы уезжаете, мисс Сара. А я никому не скажу.

– Спасибо, – слегка удивившись, ответила я.

Потом подвела Море к седельной ступеньке, забралась в дамское седло и шагом выехала со двора.

Я направилась по главной дороге в Мидхерст, подумав, что балаган Гауера встанет на южной стороне от городка, совсем рядом, и я была права.

Свет ламп, мерцающий сквозь приоткрытую дверь амбара, я увидела издалека. На дороге стояло несколько стреноженных лошадей фермеров, которые приехали с женами посмотреть представление. Было даже несколько двуколок, лошади, запряженные в них, были привязаны к забору.

Я остановила Море и посмотрела на амбар. У двери никого не было. Я решила, что в хорошей одежде и шляпке меня не узнают, особенно если все будут на арене, а я стану держаться позади толпы. Я отвела Море на другую сторону дороги и привязала его среди фермерских кляч возле изгороди. Потом подняла шлейф амазонки и пошла по дорожке к двери амбара.

Я услышала дружное «о-о-о!», когда вошла, и, проскользнув вдоль стены, прислонилась к ней. Я боялась, что меня стошнит.

Джек стоял наверху.

Джек-дьявол, Джек-дитя, Джек – улыбчивый убийца.

Он стоял на стойке ловца, там же, где раньше. И все было так, как я боялась, как видела во сне, как, клялась я, оно не может быть!

Все было, как прежде. Так же, как было всегда.

Словно она никогда и не стояла на площадке, тонкая и легкая, как ангел, не летела к нему доверчиво, как ребенок, вытянув руки, улыбаясь непослушной торжествующей улыбкой, потому что была так уверена, что выиграла большой куш, заработала спокойствие и счастье на всю жизнь.

Все было так, словно он ничего не сделал. Словно ни ее, ни меня вовсе никогда не было.

Я зажмурилась. Услышала, как он крикнул: «Прэт!» – как слышала тысячу раз, сотню тысяч раз. Услышала его: «Ап!» – и жуткое тошнотворное «о-о-о!», которое издала толпа, а потом шлепок твердого захвата по живой плоти, когда он поймал летунью, и взрыв восторженных аплодисментов.

Не надо мне было приходить. Я повернулась и, оттолкнув какого-то мужчину, направилась к двери, прижав к губам тыльную сторону ладони, мокрую от подступившей рвоты. Едва выйдя на улицу, я ухватилась за стену, и меня вырвало. Меня трясло, как мокрого щенка. И между приступами тошноты я снова слышала веселый крик Джека: «Прэт!», а потом: «Ап!» – словно он никогда не выкликал с площадки девушку, чтобы бросить ее… бросить ее…

– Итак, дамы и господа, на этом мы завершаем вечернее представление. Мы будем здесь до вторника! Просим, приходите еще и расскажите своим друзьям, что вас всегда ждет радушный прием в Поразительном Конном и Воздушном Балагане Роберта Гауера!

Это был голос Роберта. Уверенный балаганный крик.

Я бы его всюду узнала. Разудалое веселье в его тоне ударило меня в живот, как крепкий джин. Я вытерла рот перчаткой, вошла в дверь и осмотрелась.

Люди выходили, довольные представлением. Одна женщина толкнула меня, а потом, увидев ткань, из которой была сшита моя амазонка, и ее покрой, присела в книксене и попросила прощения. Я ее даже не заметила. Глаза мои были прикованы к арене, к небольшому кругу белых опилок внутри кольца из тюков сена. В ее центре стоял Роберт Гауер, раскинув руки в стороны после поклона, одетый так же, как на том, первом, представлении – в красивый красный фрак и белоснежные бриджи, рубашка на нем была тончайшая, сапоги начищены. Его румяное лицо лоснилось и улыбалось в свете ламп, словно он никогда не приказывал, чтобы девушку учили идти на смерть с улыбкой на лице и ленточками в волосах.

Я протолкалась сквозь выходившую толпу и подошла, не замечая, как на меня смотрят, к кольцу арены. Перешагнула через тюк сена и двинулась в центр, где сама, бывало, по праву стояла и кланялась. Роберт обернулся, когда я подошла к нему, его рабочая улыбка угасла, лицо приняло настороженное выражение. Он не узнал меня в роскошной амазонке, с заколотыми под шляпой волосами. Но увидел, какая дорогая на мне одежда, и слегка улыбнулся, гадая, что от него может быть нужно этой леди.

Я остановилась прямо перед ним, без предупреждения подняла хлыст, ударила его, – по правой щеке, потом по левой, – и отступила назад. Руки его сперва сжались в кулаки, он хотел на меня броситься, но потом остановился и посмотрел на меня внимательнее.

– Меридон! – сказал он. – Меридон, ты?

– Да, – ответила я сквозь зубы.

Я чувствовала, как к моему горлу подкатывают, словно желчь, злость и горе.

– Ударила я тебя за Дэнди.

Он моргнул. Я видела, как наливаются красным следы от хлыста на его щеках. Толпа за мной перешептывалась, те, кто дошел до двери, повернули обратно, пытаясь услышать, о чем мы говорим вполголоса.

Роберт быстро оглянулся, опасаясь скандала.

– Да что с тобой, черт тебя подери? – спросил он, рассерженный ударом, и прижал руку к щеке. – Где ты, дьявол тебя побери, была? Чья это одежда? И как ты смеешь меня бить?

– Смею? – выплюнула я. – Я смею тебя бить, да. Ты же убил ее, ты позволил своему сыночку, этому сукиному сыну, убить ее! А потом стал жить дальше, как будто ничего и не было?

Роберт отпустил щеку и взялся за лоб.

– Дэнди? – сказал он с недоумением.

При звуке ее имени во мне что-то сломалось. Из глаз полились слезы, а голос стал пресекаться, пока из меня текли слова.

– Она делала, как учили! – крикнула я. – Дэвид ее учил. «Пусть ловец делает свою работу», – говорил он. «Доверьтесь ему, пусть поймает. Вы исполняете трюк, а ловец вас ловит».

Роберт кивнул. Его рука, сжимавшая длинный кнут для пони, дрожала.

– Да, Меридон, – сказал он. – Да, я знаю. Но что с того? Несчастья случаются. Он поймал ее во время того трюка, мы оба видели, что поймал. А потом она выскользнула у него из рук.

– Он бросил ее! – прокричала я.

Роберт ахнул, и кровь отлила от его лица. Следы хлыста превратились в белые полосы на желтоватой коже.

– Он бросил ее в стену, – сказала я, не жалея его. – Поймал, как надо, а потом, в обратном движении, бросил. Бросил наружу, за сетку, в заднюю стену, и сломал ей шею. Она ударилась в стену и умерла прежде, чем я успела ее обнять. Она умерла, а я все еще слышала ее крик. Она лежала мертвая, как сломанная кукла. Он ее сломал.

Роберт был похож на онемевшего от апоплексического удара, глаза его остановились, губы были синими.

– Мой Джек… – прошептал он.

Потом снова взглянул на меня.

– Почему? – спросил он, и голос у него был, как у маленького ребенка, которого ударили.

– Она была беременна, – устало сказала я. – Надеялась, что поймала его, носила его ребенка, твоего внука. Он поступил не хуже, чем ты, когда бросил жену на дороге. Он – твой сын, во всем.

Роберт быстро заморгал. Я увидела, как он поперхнулся и сглотнул, потому что во рту у него стало кисло.

– Он убил ее, – тихо сказал он. – Она носила его ребенка, и она умерла.

Я взглянула на него и не почувствовала к нему жалости, хотя его планы и его гордость рушились. Я смотрела на него с горячей ненавистью, смотрела снова высохшими глазами.

– Да, – сказала я. – Она умерла. И я тоже.

Я развернулась и оставила его, оставила одного на арене под медленно качавшейся трапецией, со следами хлыста на бледном лице и трясущимися губами. Я прошла сквозь толпу, которая собралась в дверях, вытягивая шеи, чтобы разглядеть происходившее. Они показывали пальцами, как толпа в Селси, целую жизнь назад. Я нашла Море и оглянулась в поисках ворот, чтобы забраться в седло.

– Дай помогу, – произнес кто-то, и я, проморгав туман в глазах, увидела две мозолистых руки, составленные так, чтобы я оперлась на них ботинком.

Рядом с Морем стоял Уилл Тайяк.

Я кивнула, позволив ему подсадить меня в седло. Развернула Море в сторону дома и поехала прочь, не дожидаясь Уилла. Через несколько мгновений я услышала стук копыт его лошади, и он появился рядом и поехал со мной, не говоря ни слова. Я взглянула на него. Лицо его была спокойно. Я не знала, видел ли он меня на арене – но была уверена, что ему расскажут обо всем в ближайший базарный день. Я не знала, слышал ли он, как я мучительно кричала на Роберта, слышал ли ее имя, слышал ли, что меня зовут Меридон.

Но никто ничего не смог бы понять по лицу Уилла. Его ответный взгляд на меня был непроницаем, как камень. Но в карих глазах светилась жалость.

– Назад, в Хейверинг? – спросил он.

– Да, – ответила я.

Я была опустошена, пуста, как куколка, из которой вылетела бабочка. Нечто маленькое, высохшее и безжизненное, пережившее свое время. Теперь она будет кататься, крутиться и в конце концов сотрется в пыль.

– Больше мне идти некуда, – тихо сказала я.

Он не пристроился за мной следом, как грум, сопровождающий хозяйку, что мог бы сделать, учитывая, как он на меня зол; он поехал рядом, как равный. И в глубине своего разбитого пустого сердца я была рада его обществу, мне было не так одиноко, пока мы ехали по аллее к Хейверинг-Холлу, а над нами, не видные сквозь темный полог деревьев, проступали звезды.

– Спасибо, – сказала я, когда мы добрались до конюшни и мальчик вышел принять Море.

Горло у меня саднило. Наверное, там, на арене, я кричала на Роберта.

Уилл обратил на меня взор, темный, как у волшебника.

– Подожди, – сказал он. – Не выходи за него. Подожди немного, это не больно.

Во дворе было очень тихо, мальчик, державший поводья моего коня, стоял и гладил Море по белому носу.

– Боль утихнет, – сказал он. – Со временем безутешность пройдет.

Я покачала головой, я даже выдавила из себя неубедительную улыбку.

– Нет, – хрипло сказала я. – Я никогда не была особенно счастливой, даже до того, как потеряла ее. Теперь я радости не жду.

Он наклонился и загрубевшей грязной рукой коснулся моей щеки, моего лба, разгладил напряженную горячую кожу, ласковыми шершавыми пальцами погладил мне виски. Потом, прежде чем я успела понять, что происходит, он взял мое лицо в ладони и поцеловал. Один мягкий поцелуй в губы – такой уверенный, словно он был моим признанным любовником.

– Тогда удачи тебе, Сара, – сказал он. – Ты всегда можешь от них уйти, ты же знаешь.

Я не отпрянула от его прикосновения. Я закрыла глаза и позволила ему делать со мной, что хочет. Мне было все равно. Потом я взяла его за запястья и держала, прижав его руки к своим щекам и глядя ему в глаза.

– Лучше бы мне умереть, – сказала я ему.

Мгновение мы стояли в тишине.

Потом Море беспокойно переступил, и наше единство распалось. Мальчик, принявший повод Моря, помог мне спуститься с седла. Уилл неподвижно сидел на лошади, глядя, как я ухожу по двору, как сияет в лунном свете корыто воды, словно покрытое льдом, как падают на мощеный двор квадраты желтого света из окон дома, как я закрываю за собой дверь и запираю засов.

На следующий день мы уехали в Лондон, так что соглядатаи леди Клары не успели рассказать ей о конном балагане и о похожей на меня молодой леди, откликавшейся на другое имя, которая посетила его.

Мы ехали не налегке.

Я вспомнила прежние времена, когда в один фургон помещалось все, что было необходимо семье из пяти человек. Во время первого сезона мы возили с собой постельное белье для четверых, смену костюмов, упряжь и задник – все погружалось в два фургона.

Мы с леди Кларой ехали в экипаже Хейверингов, Перри скакал верхом – ради собственного развлечения. За нами следовала грузовая повозка, в которой была вся наша одежда. Там же разместились лакей лорда Перегрина и две служанки. За ними двигался фургон, груженный всевозможными вещами, необходимыми леди Кларе для удобства: от простыней до дверных молотков. А по обе стороны этой кавалькады ехали верховые – конюхи и лакеи, вооруженные в дорогу мушкетонами и дубинками, на случай, если нас остановят и захотят ограбить разбойники.

На исходе первого часа, утомившись и заскучав, я от души надеялась, что так и выйдет.

Я была плохим дорожным товарищем леди Кларе. У нее была с собой книга, но я по-прежнему не могла прочитать ничего, кроме самых простых историй, а из-за подпрыгивания коляски я не могла водить пальцем по строке. У меня были с собой кое-какие записи о Широком Доле, времен моей мамы Джулии, но я не могла разобрать ее каллиграфический почерк, а леди Клара не стремилась мне помочь. И, к моему удивлению и все возрастающему неудобству, меня, как выяснилось, укачивало и тошнило в коляске.

Сперва я даже не поверила, когда у меня заболела и закружилась голова. У меня, всю жизнь просидевшей на козлах фургона, частенько евшей и спавшей внутри его!

Коляска крепилась на толстых кожаных ремнях и прыгала, как сиськи домохозяйки, и моталась из стороны в сторону. Огромная, скачущая вприпрыжку свинья, обитая изнутри мерзким голубым. Я бы благословила любого разбойника, который бы нас остановил. Тут же выскочила бы из коляски и стала умолять, чтобы он дал мне прокатиться на его лошади.

– Ты бледна, – заметила леди Клара, оторвавшись от книги.

– Меня тошнит, – сказала я. – Я из-за этой коляски заболею.

Она кивнула.

– Не говори «тошнит», говори «нехорошо», – сказала она и потянулась за ридикюлем.

Она достала оттуда флакончик с нюхательными солями и протянула его мне. Я такого прежде никогда не видела.

– Это пьют? – спросила я, поднимая флакончик к свету и стараясь рассмотреть, что внутри.

– Нет, – ответила леди Клара, переливчато рассмеявшись. – Это нюхательные соли. Поднеси к носу и понюхай.

Я вынула пробку и сунула флакончик под нос. От души вдохнула и задохнулась. Голова у меня закружилась еще больше, в ноздрях защипало.

Леди Клара так и покатилась от смеха.

– Ох, Сара! – воскликнула она. – Маленькая ты дикарка! Помаши им под носом и дыши, как обычно. Я подумала, тебе это поможет.

Я заткнула флакончик и вернула его ей. Порылась в кармане, вытащила платок, вытерла горевший нос и промокнула глаза.

– Мне было бы лучше, если бы я ехала верхом, – сказала я.

– Исключено, – ответила леди Клара, и на этом разговор был окончен.

Я закрыла глаза, чтобы все кругом не качалось и не кружилось при движении, и какое-то время, должно быть, проспала, потому что в себя я пришла, когда колеса коляски уже скрипели и стучали по брусчатке. Я проснулась рывком – вокруг меня шумел город и кричали носильщики. Вонь царила отвратительная, шум стоял, как в Солсбери в базарный день, и преследовал нас еще милю. Я поверить не могла, что в мире может быть столько людей, столько повозок, нищих, попрошаек, разносчиков и торговцев.

– Лондон! – сказала леди Клара со вздохом облегчения, дававшим понять, как тяжело ей было жить в деревне.

Я кивнула, но вместо волнения почувствовала лишь страх. Я бы согласилась теперь на что угодно, лишь бы не быть здесь, не быть мисс Сарой Лейси, приехавшей на свой первый сезон в качестве юной леди, направляющейся в городской особняк Хейверингов, где ждала в детской маленькая мисс Джулиет, и должна была явиться утром повидать матушку новобрачная леди Мария де Монтерей.

– Тебе не могут не понравиться мои дочери, – сказала леди Клара.

Ее голубые глаза затуманились, словно она угадала мои мысли, когда я побледнела и затихла.

– Нет, – убежденно сказала я.

– Они не могут тебе не понравиться, потому что ничего не будут для тебя значить, – сказала она ровным голосом. – Джулиет – просто невежественная школьница, не по годам развитый ребенок, довольно хорошенькая. Мария – маленькая мегера. Я удачно выдала ее замуж, прежде чем ее муж обнаружил, какой у нее острый язык. Она должна бы благодарить меня за это, но она не станет.

Глаза леди Клары блеснули поверх веера.

– Она тебя возненавидит, – откровенно сказала она и улыбнулась.

Я задумалась. Сара Лейси, юная леди, боролась во мне с цыганкой Меридон. Меридон одолела.

– Терпеть не могу бабские свары, – брякнула я. – Не хочу, чтобы она меня задирала. Все и так будет плохо.

Леди Клара зловеще улыбнулась.

– Не говори «бабские свары», Сара, – сказала она. – И не будь такой нудной. Не так все будет плохо. Тебе предстоит выйти в свет, в общество, которое твое по праву. И ты можешь положиться на меня, я укрощу худшие проявления дочернего злоумышления.

Я замялась.

– Вы не всегда будете рядом, – сказала я. – И Перри тоже…

Леди Клара взмахнула веером в пыльном воздухе.

– Перри боится Марии так же, как меня, – отозвалась она. – Он тебе не поможет, дорогая. Так что я всегда буду рядом. Мария достаточно самоуверенна и самолюбива, чтобы попытаться поставить тебя в глупое положение на людях. Я этого не позволю. Со мной у тебя все будет хорошо.

– Благодарю вас, – сказала я.

В моем голосе было море иронии, но леди Клара предпочла ее не услышать.

Вместо этого она склонилась вперед:

– Мы почти приехали. Это Гросвенор-стрит, а там – наша улица, Брук-стрит, и на углу наш дом.

Говорила она с гордостью, а я с удивлением уставилась на дом.

Он был красив, с крыльцом в четыре невысокие ступени, окруженный густой чугунной оградой и с тяжелым треугольным выступом над дверью. Нас, судя по всему, ждали, потому что, когда экипаж подъехал, дверь была открыта настежь, и двое лакеев в ливреях и полдесятка служанок в черных платьях и белых передниках вышли и встали рядком на ступеньках. Леди Клара поднесла руку к шляпке и бросила на меня быстрый взгляд.

– Поправь плащ, Сара, – коротко сказала она. – И не улыбайся им.

Я кивнула и постаралась принять такой же высокомерный и презрительный вид, как у нее. Дверь экипажа открыли, опустили подножку, и леди Клара вплыла в дом, кивнув служанкам, присевшим в реверансе по обе стороны от нее.

Я шла следом.

Я не была неловкой. Не была неуклюжей. Я и прежде стояла посреди арены, и толпа пялилась на меня, пока не считала, что довольно получила за пенни. Строй служанок не мог меня смутить. Я равнодушно кивнула их склоненным головам в чепчиках и проследовала за леди Кларой в дом.

Холл в доме был большой и красивый. Если бы леди Клара не сдвинула брови, глянув на меня, я бы открыла рот от изумления. Справа от нас вилась вдоль стены лестница, широкая и пологая, с изысканными изогнутыми перилами. Стена за ней топорщилась лепниной, окружавшей картины и ниши для белых статуй. «Неприличных», – подумала я, но у меня едва было время на них взглянуть. В прямоугольных золоченых рамах были нарисованы люди, завернутые в разноцветные простыни, плывущие по волнам или лежащие на лужайках в лесу. Слева располагалась дверь, ведшая в комнату, которая должна была выходить на улицу. Но леди Клара прошла мимо нее и поднялась вслед за дворецким по лестнице в гостиную, находившуюся прямо над этой комнатой и тоже выходившую окнами на улицу.

Дворецкий распахнул перед ней дверь.

– Мы развели в гостиной огонь, миледи, подумав, что вы могли озябнуть или устать в дороге, – сказал он. – Может быть, вы желаете чаю, миледи? Или глинтвейна?

Я вошла в комнату за леди Кларой.

То была самая необычная комната из всех, что я видела в жизни. Каждая стена была отделана причудливой лепниной, покрашенной так, что стена представляла собой раму для картины или для четырех высоких окон. Камин был до такой степени залеплен гирляндами, завитушками и лентами, что непонятно было, как его по утрам находят, чтобы развести огонь.

Все казалось таким величественным. Таким подавляющим.

Я заскучала по простому удобству Широкого Дола, едва переступив порог.

– Пыль, – сказала леди Клара, войдя в гостиную, сняв перчатки и отдав их ожидавшей служанке.

Дворецкий, человек из Хейверинга, уехавший накануне вечером, чтобы встретить нас здесь, бросил яростный взгляд на экономку, женщину из Лондона, которую я прежде не видела.

Леди Клара села возле камина и поставила ноги на медную решетку. Она протянула к огню руки и без улыбки посмотрела на всех: на горничную, экономку и дворецкого.

– Пыль на оконных карнизах, снаружи, – сказала она. – Пусть их вытрут. И принесите мне почту и бокал глинтвейна, сейчас же. А еще по бокалу для мисс Лейси и лорда Перри.

Дворецкий пробормотал извинения и, пятясь, вышел из комнаты. Экономка и горничная выскользнули, захлопнув за собой двери. Леди Клара улыбнулась мерцающей зловещей улыбкой.

– Нет нужды быть любезной со слугами, Сара, – сказала она. – Тысячи отдадут правую руку за хорошее место в лондонском доме. Обращайся с ними твердо и выгоняй, когда понадобится. Никакой выгоды в том, чтобы поступать иначе, нет.

– Да, леди Клара, – сказала я, подвинув от камина стул и садясь рядом с ней.

Открылась дверь, вошел Перри, а следом за ним служанка с подносом.

– Здравствуй, мама, – радостно сказал он. – Сара!

Он жестом указал служанке, чтобы поставила поднос на стол, отослал ее из комнаты и сам вручил нам бокалы.

– Писем груда, – задумчиво сказал он. – В основном тебе, мама. Полдюжины – мне. Наверное, счета.

Он передал леди Кларе поднос с ее письмами и стал смотреть, как она отпивает вино, а потом открывает письма ножом из слоновой кости. Пока она отвлеклась, он засунул руку во внутренний карман сюртука, вытащил темную фляжку и плеснул из нее в свой напиток какой-то прозрачной жидкости. Он подмигнул мне проказливо, как мальчишка, а потом с куда большей охотой стал пить свой глинтвейн.

– Приглашения, – с удовольствием произнесла леди Клара. – Смотри, Сара, твое имя на золоченой карточке с гравировкой!

Она протянула мне жесткую белую карточку, и я, водя пальцем по словам, медленно разобрала: «Дост. миссис Тэверли рада просить вдовую леди Клару Хейверинг и мисс Сару Лейси посетить бал…»

– Господи! Она не должна делать этого на людях, мама! – внезапно встревожившись, сказал Перри.

Леди Клара подняла глаза от писем и увидела, как я с черепашьей прытью складываю слова.

– Боже правый, нет! – воскликнула она. – Сара, никогда не пытайся читать на людях, пока не сможешь этого делать, не водя пальцем по словам и не шевеля губами.

Я переводила взгляд с Перри на леди Клару. Я так гордилась тем, что могу вообще разобрать, что написано в приглашении. Но это оказалось не приобретенным навыком, а поводом для неловкости. Что бы я ни делала, это было недостаточно хорошо для высшего света.

– Не буду, – напряженно пообещала я. – Леди Клара, могу я пойти к себе и снять шляпку?

Она резко посмотрела на меня, но потом ее взгляд смягчился.

– Разумеется, – сказала она. – Я и забыла, что тебе нездоровится. Ступай и приляг, я пришлю твою горничную, чтобы она помогла тебе заблаговременно одеться к обеду.

Она кивнула на шнурок возле камина, чтобы я его потянула, и я посмотрела на часы. Было три часа.

– Мы не сядем обедать еще несколько часов! – рассеянно сказала леди Клара. – Теперь будем жить по городскому времени! Обедаем сегодня в шесть, а потом, когда начнем развлекаться, будем еще позже. Миссис Гилрой может принести тебе кусок хлеба и пирога в комнату.

– Спасибо, – сказала я.

Перри открыл мне дверь, а потом вышел вслед за мной. Из глубины длинного коридора, оттуда, где, как я предположила, была черная лестница, появилась горничная, присела перед нами и стала ждать. Взгляд Перри был затуманен, он пил по дороге, а джин, добавленный в глинтвейн, еще больше его разморил.

– Я добуду пирог, – предложил он. – Устроим пикник. Будет, как в тот день, в лесу, когда я тебя принял за мальчишку с конюшни и мы решили, что будем друзьями.

– Хорошо, – безутешно сказала я.

Я последовала за горничной по коридору, неся новую шляпку за ленты, так что цветы у нее на боку задевали толстый ковер. Горничная распахнула дверь и отступила в сторону.

Комната была просторной и приятной; я подумала, что она, видимо, принадлежала мегере Марии до того, как та вышла замуж. Белая с золотом кровать и такой же туалетный столик с зеркалом, перед ним табурет. Висячий шкаф для платьев и накидок. Окно с намертво закрашенными рамами, выходившее на улицу, по которой туда-сюда ехали кареты и сновали посыльные и лакеи. Пахло затхлостью, словно в Лондоне не дули чистые ветра. Я сморщила нос от застарелого запаха духов и пудры для волос. Невозможно было представить, что я тут смогу заснуть. Как в тюрьме.

За дверью раздался грохот – Перри с подносом в руках врезался в нее. Я подошла, распахнула дверь, и Перри нетвердыми ногами зашел в комнату. Открытая бутылка вина упала набок и каталась по подносу, поливая вином сливовый пирог, кексики, печенье и ломтики хлеба с маслом. Блюдце с джемом съехало на дальний край подноса и, никем не замеченное, прилипло к камзолу Перри. Поднос был залит красным вином, еда насквозь промокла.

Перри плюхнул свою ношу на каминный коврик, так ничего и не заметив.

– Вот теперь можем устроиться с удобством, – удовлетворенно сказал он.

Я хихикнула.

– Да, можем.

Мы выпили друг за друга остатки вина, съели размокший сливовый пирог и печенье в красных пятнах, а потом свернулись одним клубком, как пьяные щенки, и дремали у огня, пока в дверь не постучала горничная, сказавшая, что мне пора одеваться к обеду.