Прочитайте онлайн Меридон | Часть 27

Читать книгу Меридон
3118+7215
  • Автор:
  • Перевёл: Екатерина Ракитина
  • Язык: ru

27

В тот вечер я рано отправилась в постель, отдернув на окнах тяжелые шторы. После многих лет, проведенных в фургоне, мне так нравилось, что у меня столько места и что вся комната – моя, и я могу смотреть на луну сквозь чистое, прозрачное стекло. Но я была неблагодарной глупой грязнулей. Как бы ни желала я стать госпожой, в ту ночь на душе у меня было скверно, и я тосковала по фургону, по шуму, по храпу, дыханию и сну других людей вокруг меня.

Я тосковала по теплому грязному запаху фургона. По всклокоченной голове па и грязным космам Займы. Я тосковала по похрюкиванию младенца. Я постаралась не думать о койке напротив, где всегда видела ее темную голову и медленную улыбку спросонья.

Роберт Гауер был ко мне по-своему добр. Он заплатил мне десять гиней и бесплатно содержал Море. Когда я упала с трапеции, он выхаживал меня в собственном доме, и я ни пенни не отдала ему за доктора из своего жалованья. Я думала о домике на главной улице Уарминстера, о фургоне с картиной и надписью с завитушками на боку и о том, как его останавливают на ночь, как догорает до угольев костер у подножки, а рядом стоит таз с водой, чтобы Роберт утром помылся. На боку фургона была девушка, похожая на меня, и мое имя. Старое имя. То, которым я никогда не буду зваться снова, оставив прежнюю жизнь.

Мне казалось, что моя жизнь – сплошные расставания. То, что я видела во сне: ребенка отдали чужим людям и она не слышала, как ее мать кричит ей вслед. Грубый торг, когда па продал нас и выгнал слишком быстро, чтобы мы успели передумать. Тот вечер, когда я взяла своего коня, и золото, и нитку с золотой застежкой и уехала прочь от Роберта Гауера, словно он был мне врагом.

Теперь я думала, что он, возможно, был хорошим другом, и я могла бы остаться там, а он помог бы мне справиться с горем. Здесь я не могла о ней заговорить, не могла позволить, чтобы кто-то заметил, что я горюю. Здесь мне приходилось запирать свое горе в холодном уголке сердца, чтобы никто не знал, не видел, что я холодна и стара, что я мертва внутри, как разбитая кукла.

Я прижалась лбом к холодному стеклу и выглянула наружу.

Небо было облачным, луна в третьей четверти, в дымке, ее лик был затенен лентами и клубами облаков. Моя комната выходила на восток, на лужайку позади дома и выгон. Я смотрела на горизонт, где виднелись на фоне неба купы сосен. Я хотела засыпать и просыпаться, глядя на этот вид, всю свою жизнь. Я была дома. И какой дурой я была, полагая, что это не приносит мне никакой радости!

Я отвернулась от окна и задернула занавески. Комната казалась мне слишком просторной, слишком полной отзвуков, и призраков, и тоски без холодного света луны, озарявшей слишком большую для меня кровать в слишком большой для меня спальне.

Вздохнув, я сняла свое дорогое платье и осторожно повесила его на стул. Оставшись в рубашке и нижней юбке, я завернулась в покрывало с кровати и легла на пол, на ковер, без подушки. Я знала, что сегодня – одна из тех ночей, когда я не смогу уснуть, если только не лягу на твердое и не проснусь замерзшей.

Иногда моя нынешняя жизнь была для меня слишком мягкой, я не могла вынести, что мне все так легко дается, а той, кому это было бы в радость, той, что с головой бросилась бы в расточительство, веселье, смех и проказы – я по-прежнему не могла произнести ее имя, – ее больше нет.

Будь я из тех, кто плачет, я бы плакала в ту ночь.

Но я была не такой. Я лежала на спине, плотно завернувшись в покрывало. Когда я проснулась среди ночи, лицо мое было влажным, а ковер под головой промок, словно все слезы этого дня и всех других дней выползли у меня из-под век, пока я спала. Я поднялась, затекшая и замерзшая, и скользнула под простыни. Было около трех ночи.

Я так хотела, чтобы умерла я, а не она!..

Я проснулась рано, посмотрела на холодный свет на белом потолке и сказала это. Сказала слова, которые были со мной всю жизнь, от которых я надеялась сбежать, придя сюда.

– Не здесь мое место, – сказала я.

Потом я тихо полежала какое-то время, слушая голос безысходного отчаяния внутри меня, говоривший, что я одна, что я одинока, что теперь мне нет места нигде, и никогда нигде не было, что его никогда не будет.

Я знала, что это правда.

Я по-прежнему жила как кочевая и была беспокойна, как дворовая кошка, которую заперли в доме.

Из кухни не доносился шум, не было слышно служанку, которая чистила очаги, было слишком рано даже для нее…

Я тихо прошла в гардеробную и поискала свои амазонки. Одна была в стирке, второй не было на месте. Накануне я порвала шов, и горничная леди Клары забрала платье, чтобы его зашить. Она принесла бы его назад к завтраку, но мне нужно было выйти сейчас. На дне платяного шкафа, убранная подальше, лежала моя прежняя одежда. Старые бриджи Джека, его сапоги, толстый жакет Роберта. Я вытащила их и быстро оделась. Только натянула хорошие сапоги для верховой езды, поскольку они сидели на мне куда удобнее, чем старые сапоги Джека.

Потом на цыпочках прошла к двери и, приоткрыв ее, прислушалась.

Я была права: никто и не пошевелился – было еще слишком рано.

Крадучись я спустилась по лестнице, и услышала, как часы в холле пробили четверть. Я посмотрела на них в бледном свете. Было только четверть пятого. Осторожно, как кобыла по льду, я прошла по черно-белым плитам пола в холле и вышла через обитую сукном дверь в кухню.

Все было чисто прибрано и тихо. В кухонном очаге горел красный глаз тлеющего уголька, на рабочем столе спала черная кошка.

Я открыла засов кухонной двери и вышла на холодный рассветный воздух. Жакет Роберта тепло и шершаво касался моей щеки. От него пахло прежней жизнью: трубочным табаком, жареным беконом, лошадиным потом и овсом.

Запахи моего детства, которое вовсе не было похоже на детство.

Море стоял в деннике, отвернувшись от двери, на нем был лишь недоуздок. Возле насоса лежала веревка – а мне больше ничего не было нужно, чтобы сесть на Море верхом. Я подошла к воротам и свистнула ему (леди никогда не свистят), он поднял голову, навострил уши и беспечно пошел ко мне, словно был рад видеть меня в старой, привычной одежде. Словно я собиралась вернуть его в прежнюю жизнь.

Я прикрепила веревку к его недоуздку и вывела его из маленькой белой калитки. Я и забыла, какой он высокий. Меня несколько месяцев подсаживали в седло, как ребенка или старую даму.

Я почти забыла, как заскакивать.

Я сказала: «Стой», – и обнаружила, что не растеряла мастерства.

Одним точным прыжком я оказалась у него на спине, и он выставил уши, почуяв, что я сижу по-мужски, как всегда сидела, пока мы не приехали сюда. Я легонько тронула его теплые бока обеими ногами, и он мягко пошел по аллее к старой дороге, ведущей через лес в Широкий Дол.

Где-то запел дрозд, голос его звучал удивленно, словно он не понимал, с чего бы проснулся в такую рань, но все другие птицы молчали. Солнце еще не встало, утро было прохладным и серым.

Я и Море, похожие на собственные призраки, уходили на рассвете – так же, как пришли под луной.

Я сунула руку в карман и нащупала золотые гинеи, они все еще были на месте. Мы могли уйти тем же путем, что пришли, раствориться в мире простых людей. Мире фургонов, кочевий и балаганов, где нас никто бы больше не нашел. Широкий Дол мог остаться таким, как был – честным, плодоносным, щедрым. Ничего не надо было менять, если меня там не будет и я не стану требовать вступления в свои права, как поздно вылупившийся жадный кукушонок. Перри мог пить и играть, раздражать матушку и вымаливать у нее прощение без меня. В конце концов, он получит свое состояние. Леди Кларе было все равно.

Я могла пропасть с глаз всех, кого знала в этой новой жизни, и никто бы обо мне не пожалел. За три месяца все снова меня забудут.

Копыта Моря зазвенели – мы выехали из леса на каменистую дорогу, ведшую к деревне, и я развернула коня на восток, к своим землям. Мне смутно хотелось взглянуть на них еще раз, а потом уехать, покинуть их навсегда.

Мне не было места ни на этой земле, ни в старой жизни, без нее. Мне не было места нигде, мне некуда было идти, и я не знала, что мне делать. Я ехала, как ехала в ту ночь, без цели, и Море остановился у ручья, как в ту ночь, нагнул голову и стал пить, пока я принюхивалась к холодному туману над водой.

– Сара, – послышался голос, и я подняла взгляд.

Глаза мои были затуманены, они слезились, пока я ехала, и мне пришлось проморгаться.

Под деревьями на другом берегу ручья стоял Уилл Тайяк.

– Ты, – сказала я.

Море выставил уши, перешел через ручей к Уиллу и склонил большую голову, чтобы его погладили. Уилл ему нравился; единственный мужчина, который ему нравился.

– Сара, и в своей старой одежде, – сказал Уилл.

– Мою амазонку чинят, – ответила я. – Захотелось прокатиться пораньше.

– Не спится? – спросил Уилл.

Я кивнула, и он улыбнулся.

– Слишком мягко у Хейверингов? – спросил он.

Месяцы нашей ссоры были забыты.

– Слишком мягко, слишком просторно, слишком роскошно, – тихо сказала я. – Не мое это место.

– А где твое место? – спросил он.

Он похлопал Море по шее и подошел поближе, чтобы взглянуть мне в лицо.

– Нигде, насколько я знаю, – ответила я. – Я слишком поздно пришла к этой жизни, и мне все равно, вернусь ли я к прежней. Я никогда не научусь быть леди, как леди Клара. Наверное, теперь я не смогу счастливо вернуться и к тому, что раньше делала. Я посередине и на полпути. Не знаю, где мне нужно быть.

Он дотронулся до моей ноги. Я не дернулась – я не была против того, чтобы он ко мне прикасался.

– А здесь ты можешь быть? – очень тихо спросил он. – С нами, в деревне? Не в Холле, как сквайр, а в деревне, с простыми людьми? Жить с нами, работать с нами, обрабатывать землю и кормить людей, торговать на рынке, трудиться и строить планы?

Я взглянула ему в лицо и увидела, что его карие глаза полны любви. Он хотел, чтобы я сказала «да». Он хотел, чтобы я сказала «да», сильнее, чем когда-либо хотел чего-то еще.

Несмотря на нашу ссору, несмотря на то что я отвернулась от него, чтобы пойти в гостиную леди Клары, он хотел, чтобы я сказала «да» и отправилась с ним в деревню, как равная.

– Нет, – сказала я. – Не трать на меня попусту надежды, Уилл Тайяк. Я внутри мертвая. Я нигде не могу быть счастливой: ни в Холле, ни в деревне, ни у Хейверингов, ни в Широком Доле. Не смотри на меня так и не говори так. Ты впустую тратишь время: у меня для тебя ничего нет, и для деревни тоже.

Он опустил руку и отвернулся.

Я подумала, что он уйдет от меня в гневе, но он прошел только несколько шагов, потом повернулся к ручью, сел и стал смотреть на течение. Море возмутил со дна ил, и теперь, пока мы смотрели, ручей становился все чище, пока не очистился совсем.

– Я только что пришел из деревни Хейверингов, – сказал Уилл. – Кто-то перебрался в деревню, их приютили жители. Одна девушка хотела, чтобы я нашел кое-что, что она забыла, но там все сожгли.

Я промолчала.

– Даже камни увезли, – с удивлением сказал Уилл. – Через несколько месяцев уже и не скажешь, что там когда-то была деревня. Стерли с лица земли память о людях, которые там веками жили.

– Ты там был с телегой? – спросила я.

Уилл быстро поднял на меня глаза.

– Да, – сказал он. – Я тебя не видел.

– Я была на выгоне, ездила верхом, – сказала я.

Я внезапно вспомнила, что мы были с Перри и смеялись над женщиной, вцепившейся в столб на крыльце.

– Мне не позволили приблизиться, – сказала я.

Оправдание было никудышное.

– Там ведь гнилая горячка.

Уилл покачал головой.

– Нет, – сказал он.

Он был зол, но голос у него был тихий и мягкий, никто, кроме меня, не догадался бы.

– Была женщина, у которой начался бред и лихорадка от голода. У нее не было гнилой горячки, она умирала от лихорадки. Она кормила грудью свою малышку, иначе бы та не выжила, так что когда еды было уже не купить и не выпросить, по ней это ударило сильнее всего.

– Она цеплялась за столб? – спросила я.

– Ты это видела, да? – спросил Уилл.

В голосе его гудело осуждение тех, кто видел неприкрытую нужду этой женщины и оставил ее на милость наемных разрушителей.

– Да, она цеплялась за столб. Ей было некуда идти. Она боялась попасть в работный дом, потому что у нее отняли бы детей. Я взял ее с тремя детьми к себе. Какое-то время буду их кормить.

– Ты будешь нянчить троих малышей? – со смехом спросила я.

Я хотела его уязвить, хотела, чтобы он сорвался на меня, раз уж он считал, что я настолько не права. Я злилась на него за то, что он приютил женщину с детьми. Мне не нравилось, что его будут считать мужем больной жены и отцом троих детей.

– Лучше я буду жить с тремя малышами, чем в Холле с одним большим ребенком и его мамой, – нахмурившись, сказал Уилл.

– Ты имеешь в виду лорда Перегрина? – спросила я, изо всех сил подражая презрительному тону леди Клары.

Уилл поднялся на ноги и твердо взглянул мне в глаза.

– Не говори со мной так, глупая потаскуха, – сказал он. – Я слышал, ты учишься так говорить, и будь я проклят, если знаю, зачем ты пытаешься превратиться в кого-то, кто не ты. Я слышал, что Тед Тайяк говорил о твоей маме, о леди Лейси, которая как-то каталась в грязи, дерясь с одной из девочек Денч. Ее лучшей подругой была деревенская девчонка, и она любила Джеймса Фортескью. Она бы никогда так говорить не стала! Твоя бабушка Беатрис ругалась, как пахарь, и надавала бы тебе по заднице за то, что ты так говоришь с рабочим человеком.

Я сжала пятками бока Моря и развернула его так резко, что он едва не встал на дыбы. Он прыгнул с берега на середину ручья, и оттуда я развернулась и крикнула:

– Ты уволен, Уилл Тайяк! – прокричала я. – Уволен, и можешь убираться с моей земли в ад! Сегодня же соберешь вещи, и ты, и все шлюхи в твоем доме! Убирайся с моей земли и не смей возвращаться!

Он уперся кулаками в пояс и крикнул в ответ:

– Тебе эта земля не принадлежит, и ты ею не управляешь, Сара Лейси. Ты еще не доросла, ты ничего не можешь подписать, никого не можешь назначить, никого уволить. Я получаю приказы от Джеймса Фортескью и только – ближайшие пять лет. Так и передай лорду Перри с наилучшими пожеланиями от соседа.

– Я тебя выгоню с этой земли в течение года! – закричала я.

Горе, злость и разочарование бурлили во мне, как в кастрюле, слишком плотно накрытой крышкой.

– Я выхожу замуж за лорда Перегрина, как только уладят дела и закончится сезон! И нам с ним будет принадлежать земля от Мидхерста до Коукинга, и тогда посмотрим, кто отдает приказы, а кто их исполняет, и сможешь ли ты найти в Сассексе работу!

Он спрыгнул с берега, одним резким движением, быстрее, чем я могла представить. Он оказался в воде, возле меня, и Море отпрянул с испуганным фырканьем. Уилл схватил меня за колено и талию, а потом за руку – и стащил со спины Моря, так что я плюхнулась в ручей рядом с ним, и мои новые сапоги для верховой езды полностью ушли в воду. Уилл сгреб меня за плечи и так затряс, что голова моя заболталась на шее.

– Что? – крикнул он. – Что ты говоришь? Что ты сказала?

Я сверкнула на него глазами, злая, не испугавшаяся его ярости.

– Я выхожу замуж за лорда Перегрина, – сказала я. – Его мать уже знает. Об этом объявят. Это правда.

Еще секунду его карие горящие глаза смотрели на меня, потом он оттолкнул меня, так что я, споткнувшись, отлетела к боку Моря. Уилл побрел вниз по течению к мелководью и выбрался на берег, неловко ступая сапогами, полными воды. Я отвернулась и вспрыгнула на спину Моря так легко, словно была на арене, после чего развернула его, как торжествующий кавалерист.

Но взглянув на Уилла, я была так потрясена, что улыбка пропала с моего лица. У него был такой вид, словно я ударила его ножом в сердце. Я ахнула, когда мы встретились глазами.

– Ты выйдешь за него? – спросил Уилл.

– Да, – тихо ответила я.

Мой гнев прошел, не осталось ничего, кроме его карих глаз, темных и прищуренных, словно его мучила боль.

– Ты сказала Джеймсу Фортескью?

– Я напишу сегодня.

– Ты этого хочешь, Сара?

– Да, – ответила я.

Я так хотела сказать ему, что я хочу этого, потому что не знаю ни кто я, ни куда мне идти. Потому что мне нужна какая-то семья, какой-то дом, где мне будет место. Потому что мы с Перри похожи: оба потерянные, оба нелюбимые, обоих нельзя любить.

– Я уеду в день твоей свадьбы, – холодно произнес он. – И предупрежу жителей деревни, что все – все наши надежды и планы на будущее, все обещания Лейси – все для нас в прошлом.

Он отвернулся и пошел прочь от ручья.

Мы с Морем смотрели ему вслед. Его полные воды сапоги чавкали при каждом шаге. Плечи были опущены.

Я попыталась рассмеяться при виде того, какое жалкое он собой представляет зрелище, но не смогла. Я очень тихо сидела на спине Моря и смотрела, как Уилл уходит от меня. Я отпустила его. Потом развернула Море и поехала назад, в Хейверинг-Холл.

Я сделала, что сказала, и с этой минуты все развивалось само, почти без моего участия. Я написала мистеру Фортескью, сообщая ему о своем решении, и, дождавшись его ответа, прочла его без переживаний. Он был взволнован и несчастлив, но ничего не мог поделать. Его честное, встревоженное, запинающееся письмо заставило меня ощутить, что я очень быстро бегу в неверном направлении, но леди Клара настояла на том, чтобы я дала ей прочесть это письмо, она зачитала куски из него вслух и покатывалась со смеху.

Она сочинила от моего имени хладнокровный ответ, в котором благодарила его за совет, но сообщала, что я приняла решение. Письмо отсылало его к юристам Хейверингов, если у него были какие-либо вопросы.

– Тебе стоило напомнить ему, что он несколько опоздал со своим разбитым по поводу твоего счастья сердцем. Он не прилагал особых усилий, чтобы тебя отыскать все шестнадцать лет, что ты была потеряна, как бы то ни было. Был слишком занят, воссоздавая в Широком Доле эдемский сад, так я скажу.

Это разозлило меня и обидело – письмо, которое я отправила мистеру Фортескью, было холодным и мелочным.

Больше он мне не писал.

От Уилла я тоже больше ничего не слышала. Мне часто казалось, что я вижу его лицо, смотрящее на меня с особой острой злостью. Однажды мне приснилось, что он уходит от меня, тяжело ступая мокрыми сапогами. Во сне я позвала его и, когда он обернулся, увидела на его лице улыбку, какой прежде не видела никогда. Но когда я проснулась, я знала, что не окликнула его, что никогда бы его не позвала. Пропасть, разверзшаяся между нами, была слишком глубока, чтобы перекинуть через нее мост из одной приязни и расположения.

Мы с Перри стали ближе, он был моим единственным утешением в те дни позднего лета, когда леди Клара учила меня разливать чай и раздавать карты – как леди, а не как шулер. Перри сидел со мной во время уроков, а когда его мама хвалила меня за успехи, сиял, как добродушный неспособный ученик, наблюдающий, как хорошо отвечает его товарищ поумнее.

– Ты будешь звездой сезона, – лениво сказал мне Перри, наблюдая, как мы с его матерью играем в пикет.

– Насчет этого ничего не скажу, но игроком сезона она точно будет, – сказала леди Клара, отбрасывая карты и сдаваясь мне. – Сара, в каком бы аду ты ни училась играть, по тебе там должны безудержно скучать.

Я улыбнулась и промолчала, думая о па и его соблазнительной колоде засаленных карт на перевернутой пивной бочке возле деревенской харчевни.

– Кто-нибудь хочет сыграть? – предлагал он. – Играем только на пиво, я не погулять вышел, только честно поиграть, развлечься.

Они подходили один за другим. Пухлые фермеры с арендной платой в кармане. Арендаторы средней руки с деньгами, которые выручили за сбитое женой масло, прожигавшими дыру в их карманах. Одного за другим па их ощипывал. Пьяный ли, трезвый ли – то было одно из занятий, возможно, единственное, с которым он отлично справлялся.

– Сара восстановит состояние семьи не только землей, но и наличными, – лениво сказал Перегрин, улыбаясь мне.

Он не заметил, какой резкий взгляд бросила на него мать.

А я заметила. Его предостерегали от разговоров о долгах Хейверингов.

Она зря боялась, что я узнаю, я не была дурой. Я намеревалась велеть своим поверенным узнать, сколько Хейверинги задолжали, прежде чем сдержать обещание выйти замуж. Мистер Фортескью был человеком осторожным, и он бы удостоверился, что капитал, предназначавшийся моим детям, достался им на таких условиях, чтобы ни один муж, каким бы мотом он ни был, не смог проиграть его в карты.

Мы с Перри понимающе улыбнулись друг другу. Мы были нужны друг другу, мы друг другу нравились, мы доверяли друг другу. Никому из нас не было нужно ничего больше.

В тот вечер мы гуляли в саду.

В сумерки стало холодать, Перри накинул свой шелковый вышитый вечерний кафтан мне на плечи и предложил мне руку. Я оперлась на нее. Должно быть, мы мило смотрелись вместе: мои темно-рыжие кудри касались его плеча, а голову я держала высоко. Мое зеленое платье шуршало по траве, Перри был золотым и прекрасным, словно ангел. Мы шли рядом по вечернему саду и беседовали о деньгах и дружбе. О любви мы не говорили. Нам это не приходило в голову. Когда Перри вечером проводил меня до дверей спальни и поцеловал в губы, его прикосновение было прохладным, как светские поцелуи его матушки.

Я остановила его, когда он собирался уходить.

– Ты никогда не чувствуешь желания, Перри? – спросила я.

Он искренне встревожился.

– Едва ли, Сара, – неловко сказал он. – Ты бы хотела, чтобы чувствовал?

Я помолчала.

Во мне словно жили два человека.

Девочка, которая не выносила, когда к ней прикасается кто-то, кроме одного человека; девочка, которая много видела и слышала, когда была слишком мала, чтобы задуматься о том, что любовь имеет какое-то отношение к трясущейся койке и качающемуся фургону.

Вторым была девушка, становившаяся женщиной, видевшая, как мужчина, уходя, смотрел на нее, словно она убила его. Мужчина смотрел на нее со страстной любовью, а потом отвернулся и ушел.

– Нет, Перри, – честно сказала я. – Я никогда не захочу от тебя желания.

Он улыбнулся, его голубые глаза были слегка затуманены, поскольку он, как всегда, был пьян.

– Прекрасно, – сказал он ободряюще. – Потому что ты мне немыслимо нравишься, понимаешь?

Я сухо улыбнулась.

– Понимаю, – сказала я. – Это все, что мне от тебя нужно.

Я открыла тяжелую филенчатую дверь и проскользнула внутрь. Постояла тихо и услышала, как удаляются по длинному коридору его неверные шаги. Раздался внезапный звон и стук, когда он воткнулся в доспехи, стоявшие на углу, и его глупое: «Прошу прощения», адресованное доспехам.

Потом я услышала, как Перри взбирается по лестнице, ступенька за ступенькой, пока он не дошел до верха и не отправился к себе в комнату.