Прочитайте онлайн Меч на ладонях | Глава 4ИМПЕРАТОРСКИЙ ДВОР

Читать книгу Меч на ладонях
3416+272
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 4

ИМПЕРАТОРСКИЙ ДВОР

1Магдебург

Временная столица величайшей христианской империи из существующих обнаруживала себя постепенно. Прибрежные кусты сменились мазанками и землянками бедноты, потом появились купеческие лабазы, и уже после показались силуэты стен. После Любека и Гамбурга это было третье немецкое селение, достойное называться городом, – ров, башни, каменные стены высотой от десяти метров и выше, шпили костелов, выглядывающие тут и там, – все измученному дорогой путешественнику казалось величественным и грозным.

Новгородцы подплыли к пригороду вечером. До закрытия ворот еще оставалось время, но его было недостаточно, чтобы найти свободные мостки. Онисий Навкратович предпочел склад за пределами крепостных стен.

После получаса активной торговли для новгородского обоза был целиком снят небольшой лабаз местного купца. Здание находилось недалеко от реки и предназначалось для аренды целиком или по частям заезжим торговым гостям. Первый этаж занимали лавка, пристроенная конюшня, кухня и просторный крепкий амбар. На втором были три комнаты, в которых «с комфортом» и разместилось около тридцати новгородцев с примкнувшими гостями из двадцатого века. Все здания были сведены под общую крышу, а толщине здешних стен могли бы позавидовать и крепостные.

Из ближайшей харчевни доставили два бочонка с пивом. Трое дружинников начали разделывать и жарить свежее мясо. Нанятая стряпуха тушила капусту в большом чане. Поскольку Магдебург был конечной точкой путешествия, Сила Титович и Онисий Навкратович решили устроить маленький праздник для себя и дружины.

За час все сундуки и мешки с товаром были перенесены в амбар первого этажа, рассчитались и простились со шкипером и командой «Милой Эльзы». Те тоже спешили отметить окончание долгого пути.

Но не успели приволочь с кухни чан с капустой, как в двери постучали. Дружинники, усевшиеся за стол, как один повернули головы на стук.

В дверь боком протиснулись четверо богато одетых людей. Широкие накидки с норковой опушкой, парчовые кунтуши, расшитые золотыми и серебряными нитями, яркие яловые сапожки, в которые были заправлены крашеные суконные штанины, – все выдавало в незваных гостях если не рыцарей двора, то богатых представителей знати. Один из вошедших нес на плече двухведерный бочонок. Все они широко улыбались – возможно, желая скрасить неловкость от своего нежданного появления.

Пока дружина, набычившись, наблюдала за незнакомцами да ощупывала рукоятки мечей и секир, навстречу им поднялся Сила Титович.

Воевода вышел на середину залы и, подойдя ближе, земно поклонился:

– Здрав будь, Кондрат Будимирович.

Из уст седого воеводы такая чопорность в приветствии звучала немного фальшиво, но вошедшие не обратили на это внимания. Только их голова, высокий, нестарый крепыш с длинными вислыми усами на посеченном шрамами лице, расцвел в улыбке.

– Да уж порадовал-то ты меня, Силушка, как есть порадовал, – пробасил Кондрат Будимирович. – Я ж тут из наших краев уже полгода никого и не видел. А знакомых, почитай, и все два.

Двое русичей обнялись в центре залы и расцеловались.

– Кто это? – Костя Малышев толкнул своего соседа Венедима. Но тот только отмахнулся.

Вопросы снял сам Сила Титович. Повернувшись к замершей дружине, он торжественно произнес:

– Приветствуйте все друга моего Кондрата Будимировича, сотника киевского, да соратников его, на сей пир зашедших.

Дружина провозгласила здравицу. Прерывая нестройный хор приветствий, Кондрат Будимирович пробасил:

– И я рад видеть таких славных мужей в краю, в который я уж и забыл, когда прибыл с земель пращуров наших. – Он махнул рукой за спину на своего то ли телохранителя, то ли просто спутника, тянущего бочонок. – Да только и мы не с пустыми руками к столу-то. Чай, пиво местное, что корчмари габрейские к столу подают, не чета тому, что я принес.

Приветствия стали громче. Кондрат Будимирович продолжил:

– А чтобы не говорили мне, что я по кубку гостям принес да съел больше, – он хлопнул себя по обширным, но еще вполне крепким телесам, – так во дворе еще телега таких пузанков стоит.

Хор приветствий превратился в рев, способный перекрыть шум океана в бурю. Не было теперь родней для сидящих в зале людей, чем сотник киевский и его люди.

Пир набирал обороты.

Уже потянулись на двор первые «уставшие», попадали под стол первые «перестаравшиеся». Жареные свиньи стали грудой костей в углу помещения, а чан был вылизан до дна. Пять бочонков доброго пива Кондрата Будимировича пустыми валялись в углу, да и шестой готовился повторить путь собратьев.

Костя подвинулся к захмелевшему Сомохову, сидевшему за столом рядом со старшими дружинниками.

– Скажи-ка, товарищ, – начал Костя заплетающимся языком. Попав в эпоху отсутствия других развлечений, кроме дружеских, а то и бытовых попоек, Малышев начинал понимать, почему у большинства здешних успешных людей нос к закату жизни приобретал нездоровый фиолетовый оттенок. – А не кажется ли тебе, что киевский сотник как-то очень быстро нашел только что прибыевав… тьфу ты, приехавшего новгородского сотника?

Сомохов подумал и согласился:

– Да, что-то быстро они встретились. – Ученый кивнул головой, не удержался и поехал локтем по столу. К чести российского научного сообщества, он быстро собрался, а случайную потерю равновесия выдал за желание придвинуть к себе блюдо с тушеной капустой. Хотя у его носа уже стояло такое же.

– Вот-вот. И я говорю, что-то быстро они снашлися. – Костя перевел взгляд на стол. Тупо уставился, насторожился, поводил взглядом с одного блюда капусты на другое. Задумался… Сосредоточился… Блюд оставалось два.

«Пора, пора уже баиньки. И ведь не думал, что пиво тут такое крепкое», – пронеслось в затуманенных мозгах.

– Ты, кстати, не слышал, о чем они шептались? – задал, наконец, Костя вопрос, с которым и подходил к археологу. – Вроде поближе сидишь…

Улугбек покачал головой и икнул.

– Нет. – Он честно старался вспомнить то, что удалось услышать из разговора. – Киевский сотник с дочерью князя Всеволода сюда приехал… Кем-то вроде посла… Они еще лет десять назад с нашим познакомились. Все истории вспоминали… А потом, на завтра Силу и Онисия ко двору императрица через него приглашает… Новости послушать. Может, купить чего пожелает…

Костя аж подобрался.

– Слушай, – глаза фотографа заблестели, а в голове будто ветер пронесся, – как думаешь, нам с новгородцами ко двору можно? Хоть позырить чуток? А?

Сомохов почесал голову.

В углу под мотив «Барыни», отстукиваемой Пригодько на деревянных ложках, Горовой лихо топтал земляной пол, подпрыгивая и с коленцами, вызывая одобрительный гвалт обступивших его дружинников.

– Да. – Археолог мечтательно закатил глаза. – Самый императорский двор в империи. Тьфу… Священный императорский… Да. – Он подумал. – В общем, было бы неплохо.

Когда пьяные Сомохов и Малышев подошли к сидящим поодаль Кондрату Будимировичу и Силе Титовичу и изложили свою просьбу, те только рукой махнули: «Ладно. Чего там».

Мол, для хороших людей – что ж такого. Только новгородский воевода с трудом произнес условие:

– Вонючки свои колдовские здесь оставите. – Он посмотрел на посла киевского князя, но тот уже слабо улавливал смысл речи и только кивнул. Мнению своего друга Кондрат доверял в эту минуту, как собственному.

На том и порешили.

Пир по случаю приезда в конечную точку маршрута прекратился далеко за полночь.

2

Утро начиналось хмуро.

Когда Костя смог разлепить глаза, солнце еще только взошло. Лежал он на лавке, подсунув под голову мешок с плащом из тюленьей кожи и шапкой. Видимо, спать Малышева положили (не сам же он вчера сюда заполз! Или сам?) на втором этаже постоялого двора в небольшой комнате, которую сейчас битком наполняли почивающие в самых разных позах дружинники.

Рядом на такой же лавке сопел Сомохов.

– Пи-и-ить, – прошептал Костя, но чуда не случилось. Кто бы ни принес его на эту лавку, дальше следить за благополучием подопечного он не стал.

«Как же я так нажрался?» – пронеслась в чугунной голове фраза, которую тысячи лет многие мужчины задают себе по утрам.

«И с чего?» – Костю била дрожь, любовно называемая в той, старой жизни, посталкогольным синдромом, или попросту похмельем.

«Чтобы такое с пива? – В голове словно взорвался вулкан, и Костя застонал. – Чтобы я еще… хоть раз… эту гадость…»

Дверь с шумом отворилась, и на пороге вырисовалась легко узнаваемая фигура кубанского подъесаула. Горовой был чист, свеж и румян. Вместо суконной рубахи на нем была выстиранная слегка выцветшая синяя форменная гимнастерка и галифе. В руках он держал кувшин и полотенце.

– Ну что, соколики? – Горовой с улыбкой смотрел на фотографа и начавшего подавать признаки жизни помятого археолога. – Что ж это вы, а? Надвячоркам в зюзю нализались-то?

Горовой протянул кувшин:

– Пиво-то будете, али как?

Костя молча схватился за ручку и, не останавливаясь, высосал половину. Жизнь нормализовывалась. Встряхнув значительно полегчавший кувшин, он сунул его охавшему рядом Сомохову и перевел еще мутный взгляд на казака:

– Так это ты нас сюда притянул, что ли?

Тимофей Михайлович усмехнулся:

– Я, хто ж яще. – Он кивнул в сторону археолога, жадно поглощавшего спасительную влагу. – Вы ж с Улугбеком Карловичем давеча больно расслабились. Изволили лежать на полу и пузыри пускать на пару. Думаю, уберу-ка я энтих в якись сарайчик ти в помещению какую. А тоть, не ровен час, от земли-то надует, век спиной мучиться…

Горовой ухмылялся вовсю.

Костя нашел в себе силы поблагодарить.

– Да ладно, – отмахнулся бравый подъесаул. – Тута в доле Сила Титович казав, шоб вы до двору сбирались.

– До к-какого двору? – не понял Костя.

– До королевского, ну, ти как его там, императорского. – Казак потешался, глядя на опухших и плохо соображавших фотографа и ученого.– Так я б, того, думал, с вами, если можно? А?

– С нами чего? – переспросил отошедший от состояния ступора Сомохов. – С нами к императорскому двору?

Казак закивал:

– Ну да.

Сомохов и Малышев посмотрели друг на друга. После чего Костя промямлил:

– А я так и слабо помню, как мы договорились… – Он с надеждой пихнул в ногу начавшего снова заваливаться ко сну археолога: – Ты не помнишь, когда выходить?

Ответил Горовой:

– Так Сила Титович уже почти собрались.

Костя подпрыгнул, и в голове плеснулась боль. «Чтобы я… еще… когда… да никогда», – пронеслось в голове Малышева. Он побежал вниз, за ним вяло потянулся Улугбек.

3

Остаток утра русичи провели в приготовлении к важному визиту. Вместо душа во дворе провели обряд обливания с растиранием у бочки с дождевой водой, надели свои лучшие вещи (Сомохов предпочел френч яркой рубахе). Убедили Пригодько, что он еще молодой, на императоров и королей насмотрится, а с вещами кому-то остаться надо. Да с тем же оружием. Главным аргументом было: ежели их супостат какой повяжет, останется Захар с целым арсеналом и придет на выручку.

Двадцатилетний наивный сибиряк купился на прямолинейную лесть и согласился быть «вторым фронтом », ежели чего.

Сила Титович только скептически посматривал на рыскавших туда-сюда по двору сотоварищей. От своего обещания он не отказывался. Онисий Навкратович обещал рассчитать наемников вечером – значит, пока они еще были на службе. А ведь нужно во дворец сундуки с подношениями доставить да охранять по дороге. Полочане же – парни все как на подбор рослые, не всякий варяг до плеча достанет. Такие и дары помогут донести, и при дворе не стыдно с такой охраной показаться. Мол, вот мы какие! Пойдут без оружия и кольчуг, значит, могут одеться в свои диковинные одежды. Только интереса прибавят.

Через сорок минут приготовления были закончены. Из купеческого лабаза вышла процессия. Во главе важно шествовали Сила Титович и Онисий Навкратович (новгородцы еще не разжились лошадьми). За ними, кряхтя и чертыхаясь, семеро дружинников и трое «полочан» тянули пять сундуков подарков императорской чете от купца и новгородского князя. Подношения венценосцам составляли почти треть того, что доставили сюда на «Милой Эльзе».

Через полтора часа после уплаты таможенного городского сбора и длительного хождения по таким же, как и в Любеке, загаженным улочкам, когда Косте начало казаться, что руки сейчас оторвутся вместе с проклятым тысячу раз сундуком, русичи подошли к воротам внутреннего замка, где сейчас и находился двор императора.

У ворот их ждал Кондрат Будимирович с пятью людьми из охраны.

Наряженный в парчовый кунтуш, расшитый золотыми цаплями, сотник лихо гарцевал на великолепном вороном жеребце с шикарной золотом упряжью и серебряными удилами.

«Как на шестисотом мерсе», – пронеслось у Кости в голове сравнение из той, забывающейся жизни.

Стража понуро топталось поодаль.

Каких-либо особых мер безопасности к ним не применяли. Бывший киевский сотник махнул рукой начальнику караула у ворот, и вся процессия без досмотра прошла внутрь. Видно было, что Кондрат обладает здесь немалым влиянием.

Во внутреннем дворике собралось около сотни благородных дворян. Кто пеший, кто верхом. Некоторые были в латах, но большинство предпочитали гражданскую одежду, расшитую всеми оттенками золота и серебра, пестревшую алым и голубым цветами. Люди здоровались, раскланивались, спешили по своим делам и вообще создавали атмосферу кипучей деятельности.

По дороге Кондрат Будимирович несколько раз поздоровался с кем-то, передал коня подскочившему слуге.

«Пижон, повыфрантиться выезжал», – пронеслось в голове у Кости. Тем временем киевский посол проводил процессию к лестнице, ведущей внутрь.

Под пытливыми взглядами новгородцы зашли во дворец императора Священной Римской империи Генриха IV.

Вошли они через главный вход. По стенам были развешены горящие светильники, поржавевшее оружие и выщербленные щиты. Кое-где в проходах висели выцветшие гобелены со сценками из жития святых или с эпизодами известных битв.

К коридору, заканчивающемуся широкой двустворчатой дверью в главные покои, к которой их сейчас и вели, примыкали несколько небольших подсобных помещений. Из одного неслись аппетитные запахи жареного мяса и тушеной капусты.

Дубовые створки дубовой двери распахнулись изнутри, и процессия новгородцев ступила в главную залу дворца.

Широкий, почти двадцать на пятнадцать метров, главный зал дворца был ярко освещен. Кроме солнечных лучей, пробивавшихся сквозь витражи окон (что являлось большой редкостью), свет давали две люстры с дорогими восковыми свечами и два десятка горящих плошек с маслом, развешенных по стенам. Тут и там также были закреплены пустовавшие кольца под факелы. Чтобы согреть такой большой зал, были предусмотрены два громадных камина, один из которых сейчас переливался углями.

Стены, как и в коридоре, были закрыты большим количеством гобеленов с вышивками на религиозные сюжеты и оружием. Кроме того, напротив входа красовалась коллекция рогов.

Посередине зала, разделяя его на две неравные половины, был установлен большой Т-образный стол. За ним тучный, кряжистый здоровяк, одетый в алую парчовую накидку, играл в шахматы с маленьким субтильным человечком в легком темном плаще поверх бархатной хламиды. Вокруг толпились дворяне в ярких нарядах. Они откровенно поддерживали крепыша и не стеснялись отпускать нелестные эпитеты в адрес заморыша. Неестественный пыл, который они при этом проявляли, был пронизан насквозь фальшью, но увлеченный баталиями на шахматной доске император (а здоровяк в красном, по описаниям, был именно им) ничего не замечал.

У основания стола, поближе к камину, собрались дамы, усевшись кружком. В центре расположилась высокая и стройная двадцатилетняя красавица в ниспадавшем до пят, по здешней моде, платье нежно-голубого цвета и в высоком сложном головном уборе, покрытом полупрозрачной закрывающей шею шалью. Императрица Адельгейда – в девичестве Евпраксия Всеволодовна – скучающе вышивала на пяльцах, изредка прислушиваясь к перипетиям шахматной баталии на противоположном конце зала. Вокруг нее сидели пять или шесть фрейлин разного возраста в более скромных по крою и не таких ярких нарядах. Некоторые, по примеру госпожи, вышивали. Остальные просто сплетничали. У ног прекрасной императрицы на маленькой приставочке разместилась юная красавица. В отличие от своей госпожи, чьи темные локоны игриво выбивались из-под шапочки и струились по лбу, маленькая фрейлина была блондинкой. Не обращая внимания на шахматные страсти, девушка старательно пробовала взять аккорд на некой странной разновидности гитары, которую держала на коленях. Получалось не очень…

– Поклонитесь, дурни, – прошептал Кондрат Будимирович. Как и положено представителю низшего сословия в присутствии власть имущих, он не подавал голоса и держал всю процессию у входа, но дань уважения помазанникам оказать потребовал.

Новгородцы и «полочане» рванули с голов шапки и земно поклонились.

Видимо, это движение не осталось незамеченным. Господа у стола прервали свою увлекательную партию и оглядели вошедших. Император удивленно поднял бровь.

Генрих был еще совсем не стар. На вид – сорок пять – пятьдесят лет, тучноватое, но крепкое тело, здоровый цвет румяного лица, лихо закрученные усы, аккуратная лопатообразная борода. Общее впечатление немного портили узко посаженные заплывшие глазки, неестественно блестевшие, и крупный наследственный нос. В пальцах, усыпанных перстнями с яркими каменьями, владыка трети цивилизованного мира крутил выигранную ладью и выглядел недовольным тем, что его оторвали от интересного дела.

Зато искренне обрадовалась императрица. Еще совсем девчушкой ее выдали замуж за одного из немецких маркграфов, почившего в бозе почти сразу после свадьбы с молодой киевской княжной. Погоревав год в монастыре, пока наследники маркграфа делили ее имущество, она случайно попалась на глаза проезжавшему немецкому императору. И зажгла в давно остывшей груди такой пожар, что поначалу сама иногда его боялась.

Через месяц сыграли свадьбу. Тут-то новобрачная и узнала, что желания мужчины не всегда идут рука об руку с его возможностями.

Генрих очень любил свою молодую, расцветшую и вошедшую в самый сок жену. Любил, кипел страстью, но… но не мог. Ничего. Только гладить тело, которое теперь принадлежало ему, и кусать губы в бессильной злобе. А красавице императрице оставалось только утешать супруга.

Все поменялось полгода назад, когда сын императора от первой жены Конрад представил отцу лекаря из далекой Италии. Щуплый итальяшка творил чудеса. Генрих, перепробовавший к тому времени уже всех и вся, только рукой махнул. Тем больше была радость, когда ему удалось то, что он считал потерянным безвозвратно.

Выздоровление, победы над внутренними мятежниками дали стареющему властителю германского государства вторую молодость. Конрада император жаловал титулом итальянского короля, но лекаря от него забрал. Маленького кудесника Генрих осыпал золотом, подарил несколько усадеб недалеко от своих замков, даже предлагал дворянство. Но итальянец отказался от титулов, попросил только выслушать его наедине и не рубить голову, если то, что услышит император, ему не понравится. Тот согласился, выслушал. И стал последователем чужого, непонятного культа, попахивавшего теми самыми запахами, на которые так любит слетаться монастырская братия, помешавшаяся на борьбе с нечистым.

Император знал, что, совершая новые обряды, нарушает церковные заповеди. Но Святая Католическая церковь годами боролась с его отцом, а потом с ним самим за свои привилегии. Именно она дала ему болезнь, из-за которой он десять лет не чувствовал себя полноценным. Она и теперь ставила ему палки в колеса.

Сейчас же Лучезарный и Архви с их простыми нуждами и реальными благами были ему ближе и давали значительно больше, чем эфемерное загробное Царство Божие. Губы Генриха улыбались, и только фигурка ладьи в пальцах его величества мелькала все быстрей и быстрей.

Императрица гостям обрадовалась искренне.

Узнав, что к Магдебургу пожаловали торговые гости из Новгорода с последними новостями о ее семье, оставшейся за тысячи лиг, Адельгейда-Евпраксия еле удержалась от того, чтобы не потребовать купцов к себе немедленно. Верный Кондрат взялся доставить их поутру, и молодая госпожа согласилась подождать. Но ждать – это так тяжело… И так долго тянется время…

…Жестом пригласив вошедших приблизиться, дочь Всеволода Старого откинулась на спинку кресла и отложила пяльцы, с помощью которых она старательно убивала время с самого утра. По этикету первым должен заговорить ее супруг, но тот медлил, разглядывая диковинные наряды вошедших.

Адельгейда решила начать сама.

– Здравы будьте, гости дорогие, – нараспев по-русски произнесла она.

Император недовольно поморщился. Любимая жена первой заговорила с купчишками! Тяжело будет воспитать в ней владычицу мира, сказываются провинциальные замашки.

Новгородцы еще раз земно полонились и произнесли поздравления и пожелания здоровья государю, красну солнышку, и государыне, белой лебедушке.

Когда отзвучали приветствия, Адельгейда, взглянув на мужа, убедилась в том, что вошедшие его не интересуют, и взяла беседу в свои руки.

– Ну, как вам путешествие, гости торговые? – спросила она, как учили в детстве мамки-няньки вежеству. – С добрым ли товаром до стен наших пожаловали? Хорошо ли добрались?

Косте невольно вспомнилась фраза попугая Кеши из популярного мультфильма: «Ну, как идет намолот крупного рогатого скота?» Или что-то в этом роде. Пришедшее на ум сравнение было настолько нелепым, что он еле сдержал улыбку, которую здесь могли расценить неверно.

– Хорошо, благодарствуйте, – чинно поклонились Онисий Навкратович да Сила Титович.

Следующий вопрос императрица уже задала по-немецки, желая угодить своему венценосному супругу:

– Может, интересные новости из краев наших привезли, гости дорогие? Что там с родителем моим, великим принцем земель киевских? Да с семьей?

Онисий Навкратович, взявший на себя право отвечать за всю процессию, поклонился еще раз императору, как бы спрашивая дозволения на разговор с его женой. Генрих кивнул, и новгородец начал повествование:

– У нас, ваше величество, к сожалению, неутешительные новости. – Купец закатил глаза ввысь. – Помер венценосный родитель ваш, князь наш и всего народа русского, Всеволод свет Ярославович.

Глядя на побледневшее лицо, Онисий продолжил:

– Помер, царствие ему небесное. – Купец старательно, но немного коряво перекрестился на православный манер, чем вызвал нездоровую реакцию среди придворных. – Оставил нас, как сирот, отец земли русской.

Он даже носом хлюпнул. Видя, что убитая новостью Адельгейда не обращает пока на него внимания, Онисий Навкратович продолжил разговор, уже обращаясь к императору.

– Престол киевский, по лесвице Ярославовой, на себя Михаил Дмитриевич, наш новгородский князь, унаследовал, да живет он сто лет.

«Полочане» старательно вслушивались в слова немецкого языка.

Немцы же откровенно скучали, и русич повел тему беседы дальше:

– Смутное время начинается на Руси… С юга на Киев половцы да хазары наседают, Олегом Святославовичем ведомые. Летом Чернигов ему присягнул. Древляне свобод требуют.

Купец взмахнул рукой. Дружинники, стоявшие около сундуков, разом откинули крышки. Засверкала золотая посуда, каменья, меха соболиные и горностаевые. Дух захватывало от богатства.

У Малышева и Горового (как и у большинства придворных) аж дыхание сперло. Сам Генрих удивленно поднял брови, увидев такое великолепие.

Сомохов же только губы кусал. А Онисий Навкратович вещал дальше, пользуясь моментом.

– Вызвал меня Михаил Дмитриевич и послал ко двору сильнейшего на свете Божьем государя, дабы молить венценосного брата своего Генриха, чтя родственные узы, оказать давление на византийского кесаря, дабы прекратилась помощь людьми и оружием, высылаемая кесарем мятежнику и христопродавцу Олегу Святославовичу в Тмутаракань. А в знак уважения своего к старшему брату своему и к супружнице его, кровной сестре своей Евпраксии свет Всеволодовне, повелел нагрузить наш корабль самым лучшим из своих сокровищниц, чтобы видно было, кто друг Священной Римской империи, а кто так, сбоку кочерга…

Онисий Навкратович и Сила Титович слаженно поклонились. Тайный смысл путешествия, который давно подозревали Сомохов и Малышев, явился наконец на свет божий.

Властитель самой большой христианской страны милостиво кивнул:

– Горюю я вместе с венценосной богопомазанной супругой моей над смертию ее родителя. Но по душе мне дары сии. – Немец повел рукой в сторону сундуков. – Можете заверить своего государя, что я непременнейше приму меры, чтоб Византия или угры не беспокоили пределы Киевского каганата до тех пор, пока венценосный брат мой, Михал Дмитривич, будет править в этой стране.

Император бросил взгляд на открытые сундуки с дарами, кивнул казначею, отчего тот затрусил к новгородцам, и поставил шахматную ладью на столик.

– Я знаю, что у моей дражайшей супруги накопилась уйма вопросов к гостям из ее пределов. – Генрих говорил властным, но негромким голосом. – Посему оставляю ее удовлетворить свое любопытство, а мы… – Он обвел взглядом придворных. – Мы, пожалуй, до обеда кабанчика завалим.

Генрих расхохотался. Жизнь была прекрасна…

4

После ухода императора Кондрат Будимирович пригласил посланцев киевского князя к столу. Дочь Всеволода Старого понемногу приходила в себя после скорбной вести. Фрейлины, за исключением маленькой блондинки, по-прежнему сидевшей у ног госпожи, окружили государыню, словно создавая защитный редут от гостей, приносящих такие дурные новости.

Но у Адельгейды еще оставались вопросы.

Онисий Навкратович и Сила Титович чинно и не спеша делились с бывшей киевской княжной последними сведениями о судьбе ее семьи, пересказывали новости из Суздаля, Чернигова, Мурома, Киева и Новгорода. А главное, поведали, кто на ком женился или кто за кого замуж вышла. А если успела, то и родила кого. В общем, все то, что составляет главный интерес слабой половины (спорное утверждение!) человечества во все времена и во всех социокультурных слоях. А в это время Костя Малышев пялился на куколку, сидевшую у ног императрицы.

В упор, до неприличия.

Уж и фрейлины императрицы поподжимали губки, выражая презрение к мужлану, вытаращившемуся на благородную дворянку. И сама государыня, отвлекшись от новостей, осуждающе покачала головой. А Костя все глазел и глазел на белокурое чудо, старательно морщившее курносый носик при попытке извлечь чистый звук из необычного музыкального инструмента.

Так вляпаться ему еще не приходилось.

Маленькой красавице наконец удалось сыграть достойную мелодию. Она радостно вскрикнула и торжествующе поглядела на свою госпожу, после чего медленно осмотрела зал.

– Ну что, Иоланта, у тебя получилось? – Голос Адельгейды был мягок и полон грусти. Даже интересные новости не смогли перебить скорбь. Вопрос был задан по-русски, так что все новгородские посланцы поняли его смысл.

Личико сидящей девушки лучилось счастьем. Она кивнула и, не довольствуясь простым кивком, разразилась тирадой, тоже по-русски, описывая прелести гишпанской мандолины или гитары.

– Умница, – прошептала императрица и погладила сидящую малышку по выбивающимся из-под чепца белокурым локонам.

Та зарделась от удовольствия.

– Можно? – спросил Малышев, рукой показывая на гитару.

Адельгейда удивленно изогнула бровь.

Тут же встрял Сомохов:

– Мой товарищ очень неплохо играет на этом инструменте и хотел бы усладить слух прекраснейшей из смертных своими жалкими познаниями на ниве музыки.

«Если я правильно понял…» – одними губами для Горового и Малышева добавил он.

Не сводя восторженного взгляда с красавицы Иоланты, по-прежнему сидевшей у ног императрицы, Костя принял из рук слуги инструмент.

Он действительно неплохо играл на гитаре – шестиструнной или семиструнной. Но у полученного инструмента было десять струн.

Решив, что отступать поздно, занесенный в далекое прошлое представитель советской музыкальной школы перенастроил шесть нижних струн. Получалось довольно неплохо.

Взял несколько аккордов. Лучше, чем в подъезде или на улице, хотя и хуже, чем дома у камина.

– Ну что, скоморох, долго нам ждать? – Вопрос, заданный нежнейшим голоском, но негодующим тоном, слетел из уст той самой Иоланты, обиженно дувшейся на госпожу за то, что та отдала ее инструмент какому-то проходимцу с опухшей рожей.

Костя пробежался пальцами по струнам. Очень, очень неплохо.

«Как там – Dm, G, С, А?»

Попробовал, вспоминая, аккорды, а правая рука уже пустилась в нежный перебор.

По залу пронеслось:

В мой старый сад, ланфрен-ланфра,Лети, моя голубка.Там сны висят, ланфрен-ланфра,На всех ветвях, голубка.Ланфрен-ланфра, лантатита.Там свеж ручей, трава густа,Постель из ландышей пуста.Лети в мой сад, голубка.Мы легкий сон, ланфрен-ланфра,Сорвем с тяжелой ветки.Как сладок он, ланфрен-ланфра,Такие сны так редки.Ланфрен-ланфра, лантатита.Но слаще сна твои уста.И роза падает с кустаТебе на грудь, голубка.В моем саду, ланфрен-ланфра,Три соловья и ворон.Они беду, ланфрен-ланфра,Любви пророчат хором.Ланфрен-ланфра, лантатита.Свети, прощальная звезда,Любовь последняя чиста.Лети в мой сад, голубка.

Перевод старой французской баллады у авторов получился совсем неплох.

Когда Костя пел эту песню в своей той жизни, многие девушки убеждали его, что его голос очень даже. Сейчас Малышев старался, как мог.

…Прозвучал последний аккорд, руки привычно отставили хитарьеру, и Костя смог оценить разницу в музыкальном образовании. Немецкие матроны сидели замерев. У Адельгейды и Иоланты были открыты рты. Последняя провела в качестве воспитанницы Евпраксии три года при дворе маркграфа и считала императрицу кем-то вроде старшей сестры. Она неплохо понимала по-русски, хотя говорила с трудом.

«Знай наших!» – пробежала довольная мыслишка при взгляде на произведенный от выступления эффект.

Первой очнулась хозяйка замка.

– Еще что-нибудь можешь сыграть? – Голос звучал чуть с хрипотцой.

Костя кивнул.

– Про любовь, – добавила Иоланта, чьи глаза подозрительно заблестели.

Костя кивнул еще раз и начал:

Гори, гори, моя звезда,Звезда любви приветная.Ты у меня – одна заветная.Другой не будет никогда…

За час он спел благодарным слушательницам еще пяток романсов и баллад.

– Вот уж не думала, что новгородские купцы среди своих людей держат скальдов, – подвела итог выступлению Адельгейда, вопросительно поглядывая на Онисия Навкратовича, удивленного прытью Малышева не меньше остальных.

Ответил не купец, а Сила Титович. Кашлянув в кулак, воевода объяснил, что Костя из полоцких купцов, взявшихся проехать с ними до земель немецких. А до этого они сами и не думали… Ну, вот, в общем… А так, парни справные и вояки добрые. А что играет – так по миру знатно походили, много чему научились.

При сообщении о том, что среди людей новгородского купца есть не только скальд, но и путешественники, Иоланта захлопала в ладоши. После чего, скорчив уморительную мордашку, начала просительно заглядывать в глаза императрицы. Чтобы усилить впечатление, любимица Адельгейды тихонечко подергивала за подол платье госпожи.

Та думала недолго.

Выпрямив спину и придав лицу торжественное выражение, она обратилась к Косте:

– Много ли ты еще знаешь песен, способных усладить слух наш, добрый скальд?

Малышев задумался на секунду и честно ответил:

– На русском языке много, государыня.

Хозяйка замка милостиво склонила голову и повернулась к Сомохову, которого Сила Титович представил как знатного путешественника.

– О каких странах ты можешь поведать нам, добрый путник?

Улугбек Карлович ответил прямо:

– Нет на свете страны, о которой я не знал бы.

Адельгейда улыбнулась.

– Кондрат Будимирович, отведите двум гостям полоцким камору при северном крыле. Пусть поживут при нашем светлейшем дворе. – И добавила уже обыденным тоном: – Думаю, мой дражайший венценосный супруг не будет возражать. Он и сам страсть как любит послушать байки о дальних странах.

Малышев дернулся.

– Э… Ваше величество… дозволь слово молвить? – начал Костя штампами. Улыбающаяся Иоланта путала в его голове простые мысли и тормозила речь.

Императрица кивнула.

– Ваше величество, если позволите, то нас четверо, – промямлил Костя. И добавил уже живей: – Тимофей Михайлович, вот, в самой далекой стране Чайне был. А Захар, он остался при лабазе, всю Сибирь от Урала до Камчатки прошел. Много дивных зверей и людей видел.

Это уже он привирал, вернее, преподносил информацию, не соответствующую действительности. Но расставаться с верными друзьями в планы ни Малышева, ни Сомохова не входило. Да и государыня земель германских была настроена благожелательно. Двор и замок – вон какие большие. Где два – там и четверо… А насчет развлечений, так и ученый с его рассказами об истории, и Костя с гитарой смогут создать такой досуг, что помощь Горового и Захара не понадобится.

Императрица милостиво махнула ручкой:

– Что ж, Кондрат Будимирович. Думаю, еще двое полочан нас не объедят. – Когда верноподданнические смешки прошли, Адельгейда продолжила: – Если не поместятся в одной каморе, выделите две. Но к вечеру я желаю послушать баллады и рассказы о дальних странах.

Бывшая киевская княжна встала, давая понять, что аудиенция закончена.

Новгородцы, кланяясь, вышли из залы, оставив казначея пересчитывать и переписывать дары далекого киевского принца императору Священной Римской империи.

У ворот Кондрат Будимирович простился с новгородцами, указав «полочанам» прибыть сюда после обедни.

Онисий Навкратович и Сила Титович повели своих дружинников к снятому лабазу, дорогой обсуждая увиденное, двор, Генриха, Евпраксию Всеволодовну да невиданную милость, проявленную государыней.

Только Костя шел как с иголкой под сердцем. Что-то приятно холодило грудь и заставляло замирать сердце. Хотелось петь, орать, смеяться и задирать прохожих. Одна мысль упорно билась в голове: показалось, или впрямь Иоланта подмигнула ему на прощанье?

5

Отвальную новгородцам делать было некогда.

Онисий Навкратович аккуратно рассчитался с «полочанами», напоследок повторил предложение о продаже хоть одной колдовской палки, доведя сумму до десяти новгородских гривен. Сомохов только улыбнулся. Купец махнул рукой. Да ладно, за спрос денег не берут.

Прощались тепло, договорились через два дня, в воскресенье, встретиться в корчме у Северных ворот, рассказать, как там при дворе. Тогда и отметить это дело.

Собрались менее чем за час. Новгородец просил рассказать при дворе, если появится такая возможность, о соболиных мехах, которые остались у него для продажи. А уж он в долгу не будет.

Улугбек Карлович обещал, Костя отрешенно кивал, Захар только моргал и тихо ругался, отказываясь переезжать в замок. Сибиряк побаивался императорского двора. Горовой поначалу тоже возражал, но в целом воспринял предложение стоически. Особенно когда ему объяснили, что Генрих может поспособствовать в их путешествии к капищу Архви в Малой Азии.

Перед воротами они выстроились еще до обедни.

Чтобы скрасить ожидание, в харчевне около площади перед замком купили пару кувшинов местного пива. К приезду Кондрата Будимировича (а киевский сотник из ворот иначе как на своем роскошном жеребце и не появлялся) Захар уже никого не боялся.

Разместили их в замке с комфортом. Комнату выделили одну на всех, но, по местным меркам, шикарную: три на четыре метра, затянутое какой-то подсушенной кожей оконце. Из мебели наличествовали нестарый стол, две лежанки в два уровня, одна одиночная (четвертую пообещали принести позже и водрузить на свободную кровать вторым ярусом), одна лавка, пара линялых шкур неведомых зверей, кувшин с отбитой ручкой и ночной горшок. Для веков просвещенных, конечно, обстановка выглядела спартанской, но в рамках существующего времени – очень неплохо для людей, чье положение довольно шатко позиционируется между придворным и слугой. А уж после хобургских гридов, с их привычкой всем спать вповалку на лавках в одном помещении (женщины, конечно, в отдельной комнате), это был качественный скачок вверх.

Кондрат Будимирович так и сказал: «Жить будете, как принцы какие…»

До вечера время было, и решили они его провести по-разному. Сомохов читал Захару и Горовому небольшую лекцию по этикету в западных странах. Как-никак двор императорский, можно вляпаться в неприятную историю, если не поклониться кому надо.

Костя в это время старательно вспоминал тексты и музыку шлягеров, пение которых могло не вызвать дополнительных вопросов. Хиты вроде «Земля в иллюминаторе» и «Александра, Александра» при всей их душевности отметались напрочь. Зато могли принести определенный успех старые добрые мюзиклы. Малышев перед расставанием с новгородцами выпросил у Онисия Навкратовича одну из вощеных табличек, которые тот использовал для записи ежедневных текущих расходов. На табличке стилом наносились метки или зарубки при подсчете мер овса, муки и прочего. Костя чертил на ней первые слова песен, которые могли подойти для этой эпохи.

«Не обещайте деве юной», она же «Песня кавалергарда», «Очарована, околдована» – это для дам. «Не думай о секундах свысока», «Город золотой» и «Есть только миг между прошлым и будущим» – это для душевной атмосферы, как и несколько песен Окуджавы. «Песня про зайцев» и «Остров невезения» – для веселья. В общем, для вечера должно было хватить. Только слова вспомнить и аккорды подобрать.

Захар выслушал инструкции и скрылся в недрах подсобных помещений в поисках пищи. В армии он усвоил старинный жизненный принцип: «Война войной, а обед по расписанию», и теперь никакие передряги и перипетии не могли заставить его забыть о собственном желудке. А может, сказывался юный возраст, в котором для поддержания организма в рабочем состоянии надо намного больше калорий, чем в зрелые годы.

Казак начал перешивать воротничок. Подъесаул не мог мириться с пренебрежительным отношением к грязи в здешних местах. Старался держать себя в форме, следил за чистотой гимнастерки, надевая ее только по торжественным случаям.

Сомохов же исследовал шкуры и лежанки на предмет насекомых, блох и вшей, на которых здесь внимания не обращали и даже, по некоторым поверьям, относили к существам, приносящим достаток.

К вечерне все надели лучшие одежды, яркие рубахи и наборные выходные пояса. Вернулся Захар с половинкой белого хлеба, здоровенным ломтем копченого сала и жбаном пива. Это было кстати, так как завтрак полочане пропустили, из-за впечатлений от германского двора не пообедали, а ужинать их никто не пригласил.

Когда были сметены последние крошки, гостей позвали ко двору.

Император Священной Римской империи Генрих IV с товарищами отмечали окончание охоты. Гуляние проходило в той же большой зале, в которой утром русичи были удостоены монаршей аудиенции.

Горели оба очага, на одном из которых слуга крутил вертел с целиком насаженным небольшим кабанчиком, поливая вином и душистым отваром. Стол был заставлен блюдами с жареной дичью, соленьями и маринадами. Кашу за еду, достойную королей, не считали. В качестве тарелок благородные дворяне использовали ломти хлеба или глиняные миски, пачкая парчовые и бархатные рукава в жиру и подливках. Пол был загодя присыпан соломой, но ее уже успели «окрасить» несколько охотничьих собак, крутившихся около хозяйского стола. В целом, типичная сцена из жизни людей Средневековья.

Половина стола была занята благородными девицами и императрицей, с непосредственной грацией поглощавшими мясо, тушеную и соленую капусту, – правда, не в таких количествах, как мужчины.

Слуга, приведший гостей, был немного пьян. Эта или какая-то другая причина вынудила его тут же исчезнуть в темени проходов.

Новгородцев заметили.

Один из дворян приветливо махнул им рукой и на немецком приказал пройти в угол к камину, где уже наигрывал на лютне бородатый оборванец, злобно косивший глазами на подошедших «конкурентов».

Тот же дворянин выбрал со стола кость поувесистей, прицелился и запустил ею в бренчащего музыканта, добавив вслух, чтобы тот убирался. Представитель местной индустрии развлечений ловко из воздуха выхватил кость, осклабился и, кланяясь на бегу, заковылял к выходу, обгрызая с импровизированного снаряда остатки мяса.

«Ничего себе у них отношение к искусству», – пронеслось в голове у Малышева. По виду остальных он понял, что такая мысль пришла в голову не ему одному.

Адельгейда, сидевшая рядом с супругом, нагнулась и зашептала что-то мужу. Тот милостиво кивнул, рыгнул и махнул рукой «полочанам».

Хозяйка замка велела:

– Сыграй нам что-нибудь, скальд. Чтобы тронуть сердца и развеселить души.

Генрих еще раз отрыгнул, благородно прикрывая рот рукой, и добавил по-немецки:

– Сыграй-сыграй, жонглер. Да получше козлиного блеяния этого недомерка, портящего воздух в благородной компании своим пищанием непотребным.

Монаршая шутка была принята на «ура». Когда отгремел рогат и поутихли здравицы в честь императора, которые тот принял с самодовольным видом, внимание всех обратилось на застывших «полочан». У Кости от этого заявления нехорошо зачесалась спина. Ему было видно, как у стоявшего рядом Горового вспотели руки.

Тут уж не до отыскивания за столом глаз красавицы Иоланты, на встречу с которой он так надеялся.

Малышев присел на краешек стула, хотя садиться ему никто не предложил. Усесться в присутствии коронованных особ, как он помнил, вообще могли немногие. Но играть на гитаре стоя он не умел. К счастью, до таких нюансов поведения здесь еще не дошли.

Когда зазвучали первые аккорды, зал немного притих. Как в хорошем ресторане: кушать никто не перестал, но уже не кричали друг другу тосты и здравицы.

Костя начал с Гребенщикова:

Под небом голубым есть город золотой…

Приятная мелодия, но абсолютно непонятный большинству текст.

«Какие же песни на немецком я знаю?» – бился в голове один и тот же вопрос.

Ответ был ясен и прост – никаких. Дыба и колесование через повешенье, а в лучшем случае пинок под зад и помои в спину.

«Ай-я-яй. Зачем же я в это ввязался?» – Эта неутешительная мысль заявилась к Косте с последним аккордом. Адельгейда тихонько на ушко переводила Генриху.

Когда Малышев отставил гитару, ожидая приговора, император пожевал губами и спросил в лоб:

– О каком городе ты пел?

– Об Иерусалиме, ваше высочество, – честно ответил Костя. Говорил он по-немецки неплохо, хотя и с заметным акцентом. Тут же поправился: – Это песня христианских паломников. Иерусалим – город упокоения и последнего пути Христа. Туда должен стремиться каждый христианин.

Германец зевнул и задумчиво осмотрел выстроившихся в почтительном поклоне «полочан».

– Хорошо. – И добавил: – Но язык варварский. Переведи к завтрашнему вечеру на германский и спой, чтоб всем понятно было.

Костя покрылся бисеринками пота.

– Ты что-нибудь знаешь на германском или французском?

Адельгейда что-то опять зашептала. Генрих махнул рукой:

– Ладно. На варварском, так на варварском. – И добавил уже окружающим: – Хоть не так отвратно звучит, как лютня этого проходимца.

Костя потянулся к гитаре, но император протестующее поднял руку:

– Довольно песен. Потом, если нашей дражайшей супруге будет угодно, сбренчишь для ушей милых дам что-нибудь. – Он перевел мутный взор на остальных «полочан», жмущихся за спину Малышева.

– Ну… Кто из вас, дармоеды, сказитель искусный?

Вперед ступил Сомохов.

– Какими байками ты нас потчевать будешь? – От непонятных песен хозяину дворца было скучно.

Улугбек Карлович, боясь угодить впросак, осторожно спросил:

– Ведомо ли сияющему, как солнце, императору цивилизованного мира сказание древнего пиита Гомера о войне между Троей и Грецией?

Такое обращение понравилось. Зыркнув на придворных (запомнили ли они, как надо величать своего сюзерена?), Генрих IV пустился в воспоминания. Видно, в детстве монахи-настоятели, обучавшие маленького наследника германского престола, преуспели слабо. Государь отрицательно качнул головой.

Подал голос один из придворных, по-видимому достаточно пьяный, чтобы нарушить субординацию:

– Это не про того маркграфа греческого, который в задницу коню залез?

Зал заинтересованно насторожился. Улугбек Карлович, как профессиональный лектор перед аудиторией, улыбнулся:

– Про это и про многое другое. – Он поклонился императорской чете. – И если позволит сиятельная пара богоравных помазанников… – Сомохов спохватился, что загнул слишком с восхвалением, но, похоже, никто не заметил. Даже пьяный синеносый здоровяк в епископской мантии ухом не повел. Археолог продолжил: – Если мне позволят, то я бы мог усладить их слух этой старой, но интересной каждому благородному рыцарю историей. Ибо в ней не только про житие славных королей и рыцарей повествование идет, но и мораль полезная содержится.

Император милостиво разрешил.

– Давным-давно в землях, находящихся восточнее Италии в Средиземном море и называемых Грецией, бушевали войны… – начал Сомохов.

Аудитория слушала.

Пока зал, поглощая жаркое и вино, слушал старую историю о человеческих страстях, коварстве, верности и предательстве, Костя искал глазами за столом прекрасную Иоланту.

Она сидела через трех бабушек от императрицы и очаровательно грызла свиное ребрышко.

«Какая милашка». Костя чувствовал, что под мерный говор Сомохова проходят напряжение и страх, заставлявшие тело покрываться мурашками и потом.

Он попробовал поймать взгляд Иоланты.

Красавица поглощала пищу, своими милыми тонкими пальчиками отламывая от туши целиком зажаренного кабана килограммовые жареные ребрышки, и не обращала внимания ни на что, кроме рассказа ученого. В тысяча девятьсот третьем году его открытые лекции, посвященные истории Античного мира и древнему Согду, собирали аншлаг в Петербургском университете. Сейчас навык общения с публикой и способность излагать исторические факты доступным для простонародья языком приносили свои плоды. В зале даже чавкать и пускать газы стали потише.

Костя не оставлял попыток попасться на глаза белокурой чаровнице. В один момент, когда Сомохов сделал секундный перерыв, Иоланта скользнула по нему взглядом. Косте показалось, что девушка даже улыбнулась при этом.

«Какая она все-таки красавица!»

В бок толкнули. Горовой тихонько шепнул в ухо: «Не пялься, дурень».

Костя опустил глаза. Действительно дурень.

Рассказ имел ошеломляющий успех. Для большинства из присутствовавших верхом образованности было поставить закорючку под собственным именем. Образованные монахи были плохой компанией, а истории об Александре Македонском, Трое или Геракле неизменно ассоциировались с жалкими потугами воспитателей, обычно и самих-то не очень образованных, привить зачатки знаний древнегреческого или латыни.

«Много знаний – много бед» – эту истину исповедовало большинство дворян, не только не стыдясь, но и временами гордясь своей необразованностью. Читать и писать – это для черных клобуков и ремесленников.

Отпустили гостей только к полуночи.

Через полчаса в комнату внесли блюдо с остатками кабана, пару кувшинов пива и корзинку с хлебом. На русичей обрушивались государевы милости…

6

Утром их разбудили. Челядь, уничтожавшая на кухне остатки хозяйского застолья, стремилась свести знакомство с жонглерами, произведшими такой фурор у благородных. В комнату осторожно вошла миловидная служаночка и поинтересовалась, не желают ли господа гости кушать. А то ежели спать и дальше будут, то питаться им придется в обед, который здесь может быть вечером, когда его величество император изволят вернуться с охоты. А так как хозяева просыпались чуть ли не с первыми лучами солнца, то слугам приходилось выбираться из кроватей и искать себе пропитание затемно. Да и готовить завтраки для господ надо. Так что разбудили заезжих гастролеров из далекой варварской страны Русланда, или Гардарика, очень рано. С первыми петухами.

Кабанчика ночью на нервах умяли подчистую, но вставать не хотелось. Однако при выборе между вторым днем впроголодь и недосыпанием требования желудка перевесили. Сонные «господа жонглеры» гуськом спустились во двор, немного побрызгались водой из бочки с дождевой водой, стоящей традиционно во дворе каждого дома, чем ввели в ступор мальчика-конюха, и побрели за миловидной служанкой к кухне, по дороге выпытывая особенности здешнего распорядка.

Особенностей не было. Потому что никто толком не знал, что делать завтра. Управитель, герр Хольтер, следил за тем, чтобы камины горели, а в кладовой и на столах было мясо и хлеб да во дворе дрова. За остальное поручиться не мог никто. Не то что при покойном архие… Тут девушка осеклась и залепила себе рот ручкой – на разговоры о предыдущих хозяевах замка было наложено негласное вето.

Кухня располагалась недалеко от главной залы, видимо, чтобы зимой блюда не стыли. Сейчас перед двумя печами, на которых выпекались хлеба для сиятельных господ, толпилось человек двадцать прислуги: конюхи, повара и поварята, личные слуги сиятельных (те старались держаться отдельно), садовники и прочие. Челядины рангом повыше, вроде виночерпия, казначея или смотрителя подземной тюрьмы, завтракали отдельно, чтобы подчеркнуть свое привилегированное положение.

Чуждые всяким условностям, Костя и Захар с ходу вклинились в толпу у двух длинных столов, на которых были расставлены блюда вчерашней трапезы благородных. Присутствующие накладывали себе кашу в глубокие глиняные плошки и, макая хлеб в застывшую подливу с блюд и срезая остатки мяса с ребер жаркого, предавались утреннему перемыванию костей своих господ. Правда, при появлении русичей разговоры попритихли, но не прекратились.

Пришедшим дали немного времени на то, чтобы освоиться. Потом засыпали кучей вопросов: откуда они, в каких землях и у каких дворов бывали, где такие одежды откопали, а правда, что… Гам прекратился, когда Сомохов, брезговавший объедками, стукнул плошкой с кашей об стол.

Шум стих.

Улугбек Карлович заявил, что они купцы из дальних стран, откуда же родом и государыня Адельгейда. Здесь проездом по ее личному приглашению, видели много, потому их и пригласили ко двору.

То, что они гости самой императрицы, немного остудило любопытных, но особо кокетливые служанки продолжали задавать вопросы, правда периодически постреливая глазками и похихикивая. Видно, котировки «полочан» пошли вверх.

Поесть и толком ответить на интересующие дворню вопросы русичам не дали. Минут через двадцать после появления их на кухне из коридора, ведущего в донжон, вбежал слуга с требованием представить вчерашних сказителей пред лицо государя императора. И побыстрей.

Этим он здорово раздосадовал Захара, прижавшего в углу молоденькую служанку одной из фрейлин. Белокурая плутовка отзывалась на типичное, по здешним меркам, имя Грэтхен. Небольшой запас слов немецкого языка молодой сибиряк использовал, чтобы рассказать симпатичной малышке о прелестях страны, в которой не будет угнетателей и угнетенных. Из-за волнения он путал произношение и коверкал слова, но Грэтхен только кивала, внимая увлеченным тирадам своего новоявленного поклонника, превосходившего шириной плеч и ростом любого из собравшихся на кухне слуг. Судя по взглядам, кидаемым в их сторону мужскими представителями низшего сословия, словоохотливый промысловик-красноармеец был не первым почитателем сей молодой особы.

Когда «полочане» поднялись к комнате, которую занимал Генрих, было около девяти утра. У входа их встретил небольшой юркий паренек, важно заявивший, что император изволит одеваться. Но вчерашнего сказителя приказывал немедля к нему проводить.

Остальных «полочан» оставили стоять за дверью. Захар тихонько возмущался: «Зачем всех-то звали, если Сомохов один нужен?»

На что Горовой уверенно заявил, что для порядка. Видно ведь, государь – человек военный, вот и должен всех в строгости держать. На что уже Костя шепотом рассказал анекдот про парня, вернувшегося из армии. «Вернулся из армии в свою деревню парень, а все его донимают: как там, в армии, как там? Он и отвечает: «Завтра покажу». Наутро колокольный звон в шесть утра. Все в исподнем несутся к церкви деревенской, а там тот парень стоит и командует: «Так, мы с отцом на рыбалку – остальные свободны». После анекдота Захар заржал так, что пришлось затыкать ему рот. А вот подъесаул обиделся. Пока ждали, он еще долго втолковывал Косте, что в армии главное – порядок и субординация, а то вот… и так далее.

Когда Сомохов вошел в гостиную к властителю Германской империи, тот был уже одет и вел неспешную беседу с маленьким сухопарым человечком в длинной мантии. При появлении Улугбека разговор прекратился, незнакомец прервал беседу и, пожелав его величеству удачной охоты, вышел. Проходя мимо Улугбека, он мельком окинул того взглядом и вежливо поздоровался, слегка склонив набок голову, будто вытирая что-то на воротнике подбородком. Ученый ответил таким же вежливым поклоном.

– Мой врач, итальяшка, – кивнул в сторону закрывающихся дверей Генрих. – Маг в своей работе.

Генрих перевел взгляд на Сомохова и широко улыбнулся:

– Ну что, купчина, был на оленьей охоте?

Улугбек Карлович честно ответил, что нет, не был.

Император удовлетворенно хмыкнул:

– Со мной поедешь сегодня. Нечего тут дам развлекать. – Он поправил перевязь меча. – Пускай им этот миннезингер попоет, а мы у костра о войнах славных послушаем.

Поясняя, германец добавил:

– На дороге к северу видели оленей. Если до ночи не загоним, то ночевать в замке Гаубвиц будем. А успеем, сюда вернемся. – Генрих хмыкнул, глядя в лицо ученому. – И этих двух, которые вчера столбами отстояли, тоже тут оставь. Еще одной истории – навроде той, что ты вчера на ночь рассказал, я не выдержу. – Мясистые губы императора растянулись в улыбке, обнажая желтые крепкие клыки. – Курт выдаст тебе лошадку. Не отставай. – И повелительно добавил: – Иди.

Сомохов низко поклонился и вышел. Немец, насвистывая, начал причесывать усы. Сегодня у него было отличное настроение.

Императрица Адельгейда изволили гневаться. Даже, если выражаться точнее, находились в том состоянии, которое потомки будут называть истерикой.

Встав к обедне, жена германского самодержца узнала, что ее августейший муж изволил отбыть на охоту к замку Гаубвиц. Его величество обещал вернуться к вечерне, но может статься, и задержится в замке на пару дней.

– Лахудра, – ревела у себя в комнате венценосная супруга богопомазанного государя. – Стерва. Дрянь… А он-то, он-то клялся… Кобель!

– Кто? – не выдержала одна из фрейлин.

Это подействовало как ушат холодной воды.

Разобиженная жена прекратила рыдания, хлюпнув носом напоследок, окинула ледяным взглядом рядок замерших придворных дам и, чеканя слова, прорычала, срываясь на крик:

– Все вон!!!

Стайка девушек и полных дебелых матрон брызнула в сторону двери.

Хозяйка замка усталым голосом добавила:

– Лана, стой.

Иоланта послушно остановилась в дверях.

– Иди сюда.

Красавица повернулась и подошла к растрепанной императрице.

– Все равно уехал. – Адельгейда восстановила дыхание и более спокойным тоном продолжила: – Помоги мне одеться. Будем слушать скальда вчерашнего.

И, бросив взгляд на разулыбавшуюся воспитанницу, с легкой усмешкой добавила:

– Ой, не к добру этот румянец. – Не выдержала и рассмеялась, размазывая незасохшие слезы. – Вижу, нравится тебе скальд давешний.

Иоланта потупилась, замялась, покраснела до кончиков ушей.

– Уж больно гладко он песни поет, – пролепетала наконец смущенная красавица.

Ее более опытная в делах сердечных госпожа хмыкнула, вытерла слезы в уголках глаз и, уже улыбаясь, сказала ехидно:

– Да и из себя видный. Ростом под притолоку. Такому бы рыцарем быть. – Тон императрицы понемногу приобретал серьезные оттенки. – Но ты на него не заглядывайся. Ты дочка барона, а он – так… купчишка перекатный. Тебе не ровня.

Иоланта низко поклонилась.

– Ладно тебе кланяться. – Адельгейда жестом велела Иоланте сесть. – Найдем мы тебе знаешь какого жениха? Видного, богатого, чтобы любил тебя, как в романсьерах гишпанских.

Иоланта затаила дыхание, ловя слова госпожи. А та продолжала:

– Любил да на руках носил. А то ваш замок до сих пор без хозяина стоит. Того и смотри, приберет кто пошустрей.

Белокурая фрейлина возразила:

– Там Артуро, он с папенькой во всех походах был. За сто лет никто замок наш не брал.

Адельгейда слегка улыбнулась:

– Это потому, что никто и не пробовал.

Иоланта топнула ножкой:

– Как это не пробовал?! И бургундцы, и тосканцы, и Генуя присылала своих консулов. А наш Ги как стоял, так и стоит. И стоять будет. – Поняв, что разгорячилась, красавица добавила потише: – Только вот как при папеньке не получится, наверное. Надо будет или под руку Генриха идти, или под Бургундию.

Погладив руку Адельгейды, она добавила:

– А я уже решила. Я Генриху вассальную клятву принесу.

Ее госпожа удивленно посмотрела на свою фрейлину:

– А разве может дама клятву вассальную давать?

Та только беззаботно пожала плечами:

– Наверное, может. А почему нет?

Они помолчали. Потом Адельгейда хлопнула в ладоши.

Вбежала одна из дам, ожидавших снаружи, пока монарший гнев пойдет на убыль.

– Прикажи-ка подавать завтрак! И пусть разыщут вчерашнего скальда. – Императрица оглянулась на зардевшуюся Иоланту. – Все равно до вечера делать нечего. Так хоть песни послушаем.

8

Костя изводился с самого утра.

После того как их отпустили в предоставленные апартаменты, Малышев, помнивший приказ императора, засел в углу с вощеной табличкой. Ему предстояло перевести на немецкий язык песню, да еще такую песню, которую и на русском-то попробуй другими словами перескажи. Слова на гладкое полотно деревянной дощечки ложились натужно, со скрипом. Помог бы Сомохов, но он с утра уехал на охоту.

Где еще найти эксперта по немецкому? Захар, исчезнувший в недрах замка? Горовой, с унылым видом точивший свою саблю?

Надо было идти искать. Может, кто из торговцев, крутившихся возле кухни, или из дворни знает, как по-немецки будет «огнегривый»?

Когда Малышев вышел на замковый плац, там было людно.

Уехали господа, а слуги остались. А также оруженосцы, копейщики и лучники, личные медики и астрологи, виночерпии и монахи. Пользуясь возможностью, во дворик вылезли рядовые солдаты рыцарских копий, расквартированные в казармах при замке. Во время присутствия императора, дабы не заполонять и без того забитый плац перед главным входом, они сидели взаперти и сейчас старались прогреться на весеннем солнышке. Опухшие от постоянной пьянки в помещении, усатые ветераны лениво почесывались, позанимав потертые лавки вдоль замковых стен, на которых любили собираться прислуга и торговцы. Те держались чуть поодаль, но в пререкания с матерыми победителями саксонской кампании не вступали, резонно дожидаясь возвращения хозяев и водворения всех на круги своя.

Задымила маленькая кузница, находившаяся в пределах дворцовых стен, но не работавшая, пока по его территории гуляло светское общество. На небольшом пятачке у входа в казармы несколько старых солдат натаскивали молодых: вооруженные копьями старики в порядке обучения гоняли новобранцев со щитами и короткими учебными мечами. Костя невольно засмотрелся на их работу. Это здорово напоминало то, чем занимались они с молодыми дружинниками в Хобурге.

Тут появился Горовой, не желавший в одиночку сидеть в своей комнате. Для занятия он притащил с собой саблю, заточку которой и правил каждую свободную минуту:

– Од тэж. Дывись, Константин Паулович. Як дружинники наши, да тольки чуть по-другому.

– С чего бы по-другому, а, Тимофей Михайлович?

Подъесаул думал недолго.

– Так то ж они супротив кавалерии учатся. А наши только супротив пехоты натаскивались. Вот и держатся кучней. На коня ж, что ж, попрешь пехотой-то? – горделиво заявил казак, выпячивая живот, будто таким образом он подтверждал свою принадлежность к той самой непобедимой кавалерии.

Костя незаметно хмыкнул, но, чтобы не обижать товарища, промолчал. По его мнению, пехота училась тому, чтобы противостоять рыцарской кавалерии. А рыцаря в латах попробуй вскрой сыроватым мечом, да еще в руках худородного кнехта. Вот и учатся держать сплошной строй.

Горовой потянулся:

– Пойду, что ль. До энтих. Побалуюся малость. А то совсем засиделси.

Малышеву оставалось только кивнуть, хотя его мнения никто и не спрашивал. И то хорошо, что хмурый в последнее время подъесаул нашел себе хоть какое занятие.

Оставалось найти ответ на тот вопрос, с которым он и вышел во двор.

Кто же поможет перевести песню?

Костя с надеждой озирал двор. Вдруг сзади его хлопнули по плечу. Удар был такой силы, что русич чуть не грохнулся оземь. Когда Костя в гневе повернулся, перед ним стоял громадного роста мужчина с миролюбивым выражением на дебильной физиономии.

– Эта… Вас к государыне… того… просить изволят.

Малышев почесал занывшее плечо. Такому отказывать не с руки.

Проблемы перевода на время были забыли. Следом за громилой Костя поднялся в донжон на третий этаж, в апартаменты императрицы.

Донжон – главная башня замка – традиционно была раза в три шире и в два раза выше всех остальных. Как уже успел рассказать подружившийся со своей Грэтхен Захар, в подмуре донжона находилась тюрьма, куда кидали неугодных, на первом этаже в помещениях без окон, но с толстыми стенами, размещались кладовые, вывод глубинного колодца и арсенал, на втором – главная зала, где их уже принимали и обычно устраивали пиры, а на третьем – личные апартаменты господ. Для удобства на втором этаже сделали коридор, по которому их вчера вели. Но сейчас они поднимались по центральной узкой лестнице в апартаменты императрицы, находившиеся в десяти шагах от комнат властителя германских земель.

В отличие от покоев Генриха, у входа в комнаты его венценосной супруги стража не было. Только две старухи в длиннющих накидках несли какую-то лишь им ведомую службу. В гостиной при апартаментах, откуда три двери вели в комнаты, занимаемые самой Адельгейдой и ее ближайшим окружением, крутилось несколько фрейлин помоложе.

Олигофрен, приведший Костю, приказал ждать и почтительно постучался в одну из дубовых, обитых медью, дверей. Дверь приоткрылась, и Костя успел заметить глазки той, что вчера так разбередила ему душу. Приказным тоном Иоланта что-то заявила громиле, тот поклонился и повернулся к Косте. Разобрать слова девушки не было никакой возможности, потому как дамы в гостиной не замолкали ни на минуту, видимо желая подчеркнуть равное с последней положение при дворе.

Громила промычал:

– Ее, это… величество приказывают идти в залу… Будут слушать песни там… после обедни.

Костя про себя чертыхнулся. Замашки те же, что и у супруга.

Подождав пару минут и поймав несколько заинтересованных взглядов со стороны фрейлин, Малышев неловко поклонился и пошел к себе в комнатку. До обедни была еще уйма времени.

9

Конный двадцатикилометровый переход к дубраве, где император собирался охотиться на оленей, Улугбек Карлович осилил с трудом. Вольтижировка никогда не была его коньком. И если за последние месяцы, благодаря веслу и пешей прогулке от Любека до Гамбурга, его фигура обросла немного мышцами и порастрясла теплый жирок спокойной академической жизни, то к седлу надо было привыкать заново.

Лошадку ему дали смирную.

Ничего сложного от Сомохова не требовали – лишь бы не потерялся. А то захочет его величество, освежевав оленя, послушать у костра с рогом вина и жарким историю какую, а сказитель пропал. Чья вина в том будет? Сказителя!

Потому скакал Улугбек Карлович по буеракам, именуемым здесь дорогой, в хвосте кавалькады. Скакал и старался не потерять из виду тех, кто был впереди.

К обеду осилили переход к дубовому лесу, где и должны были разворачиваться основные события. Часть кавалькады, состоявшая из слуг и оруженосцев господ, отправилась готовить костры и бивак для обеденного отдыха. Улугбек остался среди господ, проверявших свои арбалеты и копья.

Рядом с ним оказался тот самый молодой немец, что вчера выпроводил их конкурента при дворе на ниве песен. Рыжебородый жизнерадостный крепыш носил оригинальное, по местным меркам, имя Жерар. Был он из маленького замка Т'ом, находившегося на границе Германской империи, а именно во французской ее части. Так что, несмотря на рыжие волосы и родной немецкий, он считал себя франконцем, но не обижался, когда его называли франком или французом.

Пока егеря совещались с Генрихом, как получше загнать и где караулить зверя, Жерар, заинтересовавшийся необычным собеседником, рассказывал Улугбеку о том, как принято травить копытных.

По его словам выходило, что добывать оленя можно двумя способами: осенью на рог-манок, имитирующий рев молодого самца, и весной у солонцов, куда стада приходят лизать минеральные соли. Тогда их гонят по лесу в конной лаве, отстреливая отстающих.

Можно было, правда, охотиться пешком и с луком, скрадывая животное, то есть подбираясь к нему незаметно. Но это словоохотливый Жерар относил к развлечениям пейзан, то есть крестьян. Потому как самое веселое в охоте – дикая гонка на лошади по следу уносящегося вожака. Желательно двенадцатилетнего бывалого самца, обладателя широких развесистых рогов… И травля того собаками.

От такой перспективы у Улугбека нехорошо заболело пониже спины. Седло уже посбивало ему все, что можно, и вероятное усугубление ран усилило нехороший зуд.

По словам Жерара, у замка Гаубвиц есть солонцы. Там они и начнут охоту.

Археолог осторожно поинтересовался, можно ли ему переехать к лагерю, куда направились слуги, и подождать охоту там? Жерар категорично покачал головой. Если император увлечется охотой, то они могут заехать так далеко, что к лагерю никто и не поедет. Генрих – настоящий охотник, не из современных неженок: выехал, пальнул из арбалета по привязанному теленку, нажрался – и спать. Нет… Генрих знает толк в развлечениях для настоящих мужчин.

И Жерар довольно покрутил ус.

Улугбек решил не противиться судьбе.

Самое интересное, что охота ему понравилась. Дубовая роща, где ожидал сигнала загонщиков цвет германского двора, словно сошла с картины фламандских живописцев: яркие лучи солнца пробивались сквозь густые ветви и создавали причудливую мешанину света и тени на нежно-зеленой травке, только показавшейся сквозь столетний слой листьев. К полудню, когда собачья свора согнала разомлевших на солонцах оленей, стало припекать на открытых местах, несмотря на то что был только конец марта. В лесу же была еще свежесть и бодрость ранней весны.

Гончие подняли стадо в десяток самок и несколько самцов. Жерар потом объяснил Улугбеку, что летом в стаде будет только один вожак-самец, но на зиму к нему прибиваются молодые телята. Но пока русичу было не до подробностей и объяснений.

Олени бросились в чащу. За ними понеслись с задорным лаем собаки, а следом охотники. Впереди на белоснежном жеребце летел император. В руках он держал пару коротких сулиц – метательных копий. Завалить оленя-вожака, чей вес достигал трехсот килограммов, только копьем было верхом охотничьего искусства того времени. В момент, когда матерый самец решит, что ему не уйти или опасность грозит всему стаду, он может развернуться и принять бой. Тогда двадцатикилограммовые рога могут быть опасным оружием… Но это грозит только тем, кто решит охотиться летом. Весной олени еще не обзавелись развесистыми рогами, что уменьшает трофеи, но увеличивает веселье от дикой гонки. Впрочем, на случай, если произойдет что-нибудь непредвиденное, за Генрихом неслись на небольшом расстоянии пяток дворян с арбалетами и рогатинами. Они не охотились, хотя при взгляде государя и делали глуповато-восторженные лица. Их задачей было обеспечение безопасности венценосной особы.

Часть придворных рассыпалась по лесу, догоняя пустившихся в разные стороны самок и молодых телят. То тут, то там звучали рога охотников, ревом которых они сообщали о своем местонахождении. Нельзя было разворачиваться и скакать обратно, так как другой охотник мог принять поворотившего коня за оленя и нажать на спуск арбалета. От начала охоты всем надлежало мчаться только в разные стороны. А собираться потом с помощью звука рога, разносившегося по лесу на многие километры.

Улугбек, решив, что гнаться за императором на своей коняжке глупо, старался держаться за Жераром. Тот выбрал в качестве жертвы крупную самку оленя. В самом начале гонки она нырнула в небольшую балку, отходящую в сторону от основного направления охоты, и француз, не раздумывая, направил своего коня в самую гущу кустов, где исчезла хитрая олениха.

Около пятнадцати минут животное и преследующие его всадники зигзагами неслись по руслу ручья, прикрытого с обеих сторон густыми колючими кустами, потом по мелколесью. Когда Улугбек уже решил, что оленихе удалось уйти, Жерар издал воинственный клич и метнул короткую сулицу. Раздался вскрик, треск сучьев, возня. Пока русич спрыгивал с лошади и бежал к кустам, все было кончено. Довольный рыжеволосый франк уже вытер нож и сейчас вязал тушу к седлу лошади.

– Старая, хитрая, – оценил француз свою добычу. – В кустах залегла, думала, что мы мимо пролетим.

Он похлопал по шее животного.

– Видишь седину? – Это уже к Улугбеку. – Годков десять оленихе. Матерая… Не от одной охоты уходила.

Он закончил вязать и вспрыгнул в седло. Дождавшись, когда ученый-сказитель залезет на свою лошадку, Жерар вынул из-за спины рог и громко протрубил. Где-то откликнулся другой рог, далеко в стороне протрубил третий.

Француз уверенно ткнул пальцем в сторону второго рога:

– Нам туда, – и добавил, поясняя удивленному таким безапелляционным выбором Улугбеку: – Это рог Адельмара, конюшего императора. Где Адельмар, там и двор.

…Вечером в замке Гаубвиц Улугбек немного перебрал с вином. После пива казалось, что с вином будет так же легко, но жидкость, несмотря на сладкий вкус, оказалась довольно крепкой, и Улугбек перестарался. Слишком многие хотели выпить с путешественником и сказителем, пришедшимся по сердцу государю.

Генрих, сидя на покрытом медвежьей шкурой кресле, с интересом выслушал историю о Геракле и его подвигах. Доступный язык, понятные образы, яркие сравнения – все это Сомохов использовал не раз в той, старой жизни. Пригодилось и сейчас.

Милостиво кивнув, Генрих отпустил рассказчика. Августейший правитель немецких земель пил немного и явно не погружался в начавшийся в зале разгул, когда количество выпитого начинает заметно превышать количество съеденного.

Улугбек, нанизывая на нож сочные куски мяса и подымая кубки в ответных здравицах, удивлялся, как удалось местным поварам так быстро приготовить жаркое из той груды битой дичи (к десятку добытых оленей были добавлены попавшие под руку ловким стрелкам зайцы, пара мелких кабанчиков и несколько косуль). Ведь императора позвали за пиршественный стол сразу, как только он въехал во двор замка.

Но начали не с оленей или кабанов, а с запеченных уток, куриц, целиком зажаренного теленка и приготовленных в сметане карпов. Все это под пять десятиведерных бочонков доброго вина. И это на сорок человек свиты и полтора десятка местных жителей.

Хозяином, вернее, хозяйкой замка была огневолосая Эмили Эиглер, вдова, не сильно тяготящаяся своим трауром. В свои двадцать пять она уже год как стала вдовой престарелого барона Фон Гаубвиц, погибшего в сражении на стороне мятежных маркграфов. Имущество мятежника тем не менее не забрали в казну – уж очень молила о снисхождении молодая вдова молодеющего Генриха во время аудиенции. Тот помиловал безутешную наследницу, но начал с завидным постоянством охотиться в здешних землях. К неудовольствию супруги и радости хорошенькой вдовы и придворных острословов.

Эмили фон Гаубвиц, урожденная Эиглер, была симпатичной особой с яркими рыжими волосами, кокетливо выбивающимися из-под положенного по статусу строгого черного чепца, с полными яркими губками, временами открывающими прекрасные белые зубы, и веселыми ямочками на щеках, так мило появляющимися в моменты, когда вдова барона смеялась над довольно удачными шутками императора. Черную же ткань накидки у наглухо закрытого горла украшали серебряные медальоны с мощами святых, небольшой крест и цепочка с флакончиком, в котором баронесса, по тогдашней моде, хранила благовония.

Во время пира хозяйка, сославшись на недомогание и невозможность присутствия в такой веселой компании в момент, когда она должна быть в трауре, покинула зал. Выждав полчаса, сказался уставшим Генрих и ушел под понимающие ухмылки еще не совсем упившихся придворных.

Улугбек в это время рассказывал о стране Чайне. Далекой стране, где уже тысячи лет существует металлургия, где делают невесомую ткань, нежную, как кожа новорожденного, и более красивую, чем тончайшая парча, называемую шелком, и варят бумагу вместо дорогой выделанной кожи, на которой пишут в Германии монахи и купцы. Населения там сто раз по сто тысяч человек.

– Так что ж они не завоевали весь мир? – пьяно ухмыляясь, спросил кто-то из дворян, сидевших поближе. Большая часть присутствующих в зале уже не могла следить за ходом повествования, но, немало этим не опечаленная, усиленно воздавала почести появившимся жареным трофеям и доброму вину гостеприимной баронессы.

Археолог, тоже изрядно перегруженный вином и впечатлениями, немного замялся.

– Видите ли, уважаемый… – Ученый затруднялся с определением титула спросившего, но сидевший рядом Жерар, поняв причину заминки, шепнул: «Барон». – Уважаемый барон. Дело в том, что жители этой страны – Чайны – считают, что их держава и есть весь цивилизованный мир. А нас, то есть германцев, франконцев, норманнов считают варварами, недостойными внимания. Ведь вы, например, не пойдете завоевывать пустыню или какое-нибудь дикое племя, все добро которых – их набедренные повязки.

Спрашивающий ученого барон сарказма не понял, но обиделся и заткнулся. Выяснять отношения за оскорбление, которое сам не смог бы сформулировать, он благоразумно не стал. Видимо, был не настолько пьян или не буен в опьянении.

Зато разошелся здоровенный бритый бугай с длиннющими усами. Он сидел через стол от Улугбека, слышал рассказ и справедливо возмутился поведением китайцев:

– Это что ж получается! – Бугай двинул кружкой об стол, заставив на секунду замолкнуть всех вокруг. – Эти чайники, или как их там, они нас за врагов не считают? За людей достойных? Они что… Нас оскорблять будут, а мы не якши? Где это иродово племя? Я за германцев и…

И икнул… Подумал и добавил:

– Я за гер-р-р-манцев и нор-р-манцев отвечу им. Чтобы знали, кого во враги выбирать.

После чего победно осмотрел окружающих.

Смелое заявление было встречено бурей восторга. Со всех сторон посыпались здравицы и призывы идти сейчас же и бить этих самых подлых зарвавшихся чайнючек, или как их там… Даже если они далеко… Вон, сказитель покажет.

Шум унялся только после выдвинутого Жераром предложения выпить за будущую победу над ненавистной Чайной и местью этим… самым, ну, которые чайненцы, что ли?

За такой тост пришлось поднять кружку и Улугбеку, хотя и чувствовал ученый, что уже все, край.

Веселье только набирало обороты… Что-что, а пьянствовать в Германской империи умели и любили.

10

Проснулся Улугбек глубоко за полночь от жуткой изжоги и похмелья. Во рту было ощущение, будто кто-то залил внутрь стакан кислоты. Сомохов попробовал сплюнуть, но горло не выделило ни капли влаги.

Вздохнув, Улугбек поплелся искать воду.

Спать гостей свалили в несколько комнат на втором этаже донжона на заранее подготовленные шкуры и тюфяки, набитые соломой. От этих тюфяков, вернее, от сонмища насекомых, живших в соломе, еще и чесалось тело, толком не мытое от самых хобургских бань.

«Как вернусь в Магдебург, раздобуду чан и вымоюсь как следует», – подумал он мельком.

Почесываясь, зевая и тихонько охая, Улугбек Карлович тащился по коридорам ночного замка Гаубвиц.

Привычка оставлять зажженные факелы в замке не прижилась – гореть тут было чему. Развешенные гобелены, выцветшие от времени, шкуры, деревянная, хорошо просушенная за десятилетия, а то и столетия мебель – все это в полной темноте мешало, лезло под ноги, било в спину бредущего придворного сказителя.

Неожиданно, когда Сомохов уже решил, что окончательно заблудился в лабиринтах замка, в тишине, нарушаемой только стрекотанием ночных насекомых, археолог услышал легкий гул. Это был отголосок какого-то сборища, явно человеческого, эхо гомона и едва различимые ритмичные звуки.

Улугбек пошел на шум. Гул приближался. Наконец впереди замелькал отблеск света.

Шум голосов стал громче, явственней. Сквозь какофонию звуков начали пробиваться отдельные слова, фразы. Они складывались в напев.

Готовое сорваться приветствие замерло на устах Сомохова. Он быстро трезвел. Речитатив походил на церковные псалмы, только язык, на котором их читали, был незнаком. Это не немецкий и не латынь. Язык не походил ни на греческий, ни на любой другой, известный Улугбеку.

Что же это?

До хорового чтения стихов здесь еще не дошли. Да и не относились заросшие бородами и необразованные дворяне свиты германского императора к числу поклонников высокой поэзии. Значит, налицо все-таки религиозные песнопения. Но все духовные обряды в этой стране еще века четыре будут исполняться на латыни. Значит, эта церковь не относится к Римской католической. Не относится она и к православной, и вообще к христианской. Мусульмане в центре Германии? Хм… Нет, звук не похож на завывание муллы, нет и узнаваемой гортанной картавости.

«Если это сатанисты, то им свидетель ни к чему!» – испуганно промелькнуло в сознании.

Улугбек был археологом и знал, что Генрих IV при жизни обвинялся в потворстве алхимии и даже в участии в сборищах секты сатанистов-николаитов. Знал, но при знакомстве император не показался ученому каким-то особенным. Не было в нем ничего ни дьявольского, ни чертовского. Обычный, очень властный феодал. А обвинения в приверженности сатанизму половина историков относила к проискам врагов германского императора, которых он при жизни завел немыслимое множество. А уж о трениях Генриха с Римской католической (а другой и не было в Германии) церковью не знал только глухой и слепой.

Теперь все сведения об увлечениях государя Священной Римской империи представали в новом свете.

«Что там про него еще?..» Ученый старательно перебирал в уме сведения, но выкопать что-нибудь существенное, чем прилепившийся термин «николаит», не мог.

«Что ж это за николаиты такие? – Улугбек Карлович передернул плечами. – Уж это я выяснять не собираюсь».

Но выяснить пришлось.

Пока придворный сказитель в раздумий топтался в комнатушке, заваленной всяким хламом, из коридора послышались шаркающие шаги. Улугбек метнулся вперед, назад, руками зашарил в темноте вокруг, нашел какую-то портьеру и шмыгнул за нее. Все это за долю секунды.

Из темноты показалось призрачное сияние маленькой масляной лампады в чьих-то дрожащих руках. Вскоре в проходе появился закутанный в темную хламиду человек. Небольшого роста, слегка сутулый, он немного подволакивал ногу. Не оглядываясь на отбрасываемые лампадой причудливые тени и на дрожащую ткань портьеры, человек уверенно прошел к двери, ведущей в комнату, откуда доносились странные песнопения.

Перед тем как направиться дальше, он поправил капюшон, закрывавший большую часть лица, и медленно вышел из каморки, где прятался Улугбек, в комнату с сектантами. Завывания и речитатив смолкли на секунду, но через несколько мгновений возобновились с новой силой. Теперь к хору прибавился хрипловатый низкий голос, принадлежавший, по-видимому, вошедшему.

Сомохова раздирали противоречивые желания.

С одной стороны, ему хотелось разузнать, что за люди собираются в замке глубоко за полночь, да еще и в тайне. С другой стороны, ему было понятно, что тайна подобного рода не доведет простого человека до добра. Но природное любопытство пересилило доводы разума и остатки осторожности.

На цыпочках, шаря руками, археолог начал продвигаться к двери. На его счастье, те, кто были сейчас в комнате, не сильно озаботились охраной места встречи. Вполне возможно, что такое пренебрежение объяснялась тем, что большинство участников испытывали те же проблемы с последствиями вечерней пьянки, что и Улугбек. А может, были уверены в своей безопасности.

Взору подобравшегося к приоткрытой двери Сомохова предстал небольшой зал, освещенный несколькими масляными лампадами. В середине был установлен небольшой постамент, устроенный из добротного деревянного стола, покрытого парчовым покрывалом. На нем возвышалась небольшая скульптура женщины, отдаленно напоминающая статую, которую сам Улугбек нашел при своих последних раскопках. Справа находился столик с еще одним изваянием. Это было изображение девушки, сидящей верхом на льве. Слева стояло укрытое дорогими тканями ложе с высокими стенками, застеленное по центру белой льняной простынью.

Перед ним стоял жрец в серой хламиде с надвинутым на глаза капюшоном, с коротким жезлом в одной руке и веткой в другой. Раскачиваясь в такт пению, он рублеными фразами на разные голоса выговаривал слова молитвы, а находившиеся перед ним полтора десятка коленопреклоненных мужчин и пара женщин старательно повторяли за ним. Произнеся последнюю фразу, жрец прижал жезл и ветвь к груди. Чуть погодя он переложил их в руки богини на постаменте.

Язык, на котором велась молитва, был не только непонятен знавшему многие языки Сомохову, но даже не вызывал никаких ассоциаций. Это был или «тайный» шифрованный язык для внутреннего общения сектантов, или язык одного из тех народов и племен, которые исчезли, не замеченные потомками.

Остановившись, жрец в хламиде повернулся к коленопреклоненным и произнес на немецком:

– Теперь час нашего дара и молитвы.

Улугбек разглядел среди присутствующих императора и хозяйку замка. Они были укрыты длинными плащами с прорезями для рук и капюшонами, но их все же можно было узнать по золотым шпорам в форме солнца императора и черной одежде вдовы, выбивавшейся из-под накидки.

«Так, – подумал Сомохов. – Кто еще из высших сановников государства в этом замешан?»

Улугбек Карлович начал пристально всматриваться в спины и профили молящихся.

Вроде тот тучный похож на сенешаля, этот – точно конюший. Вот в стороне два молодых маркграфа. Еще несколько походили на людей, которых он видел вечером в пиршественной зале.

Жрец поднял руки:

– Воздадим же, дети лучей его, сестре бога нашего, благостной богине Инанне, ведущей нас за руку по миру скорби и юдоли в обитель его.

Все хором затянули унылую песню. В отличие от первоначальных песнопений, эти слова были понятны:

Хорошо молиться тебе, как легко ты слышишь!Видеть тебя – благо, воля твоя – светоч!Помилуй меня, Инанна, надели долей!Ласково взгляни, прими молитвы!Выбери путь, укажи дорогу!Лики твои я познал – озари благодатью!Ярмо твое я влачил – заслужу ли отдых?Велений твоих жду – будь милосердна!Блеск твой охранял – обласкай и помилуй!Сиянья искал твоего – жду для себя просветленья!Всесилью молюсь твоему – да пребуду я в мире!Да будет со мною Шеду благой, что стоит пред тобою!Милость Ламассу, что за тобою, да будет со мною!Да прибавится мне богатства, что хранишь ты справа,Добро, что держишь ты слева, да получу от тебя я!Прикажи лишь – и меня услышат!И что сказал я, так, как сказал я, пусть и свершится!В здоровье плоти и веселье сердца веди меня ежедневно!Продли дни мои, прибавь мне жизни!Да буду жив я, да буду здрав я, твою божественностьда восславлю!Да достигну я моих желаний!Тебе да возрадуются небеса, с тобою да возликует Бездна!Благословенна будь богами вселенной!Великие боги сердце твое да успокоят!

Жрец шесть раз обошел небольшую статую, стоявшую поодаль от основной. В конце шестого круга он сыпанул чем-то из руки на жертвенный молитвенник. В зале запахло кипарисом. Улугбек поежился.

Ведущий церемонно затянул что-то высоким голосом, перешел на баритон и плеснул на жертвенник из плошки в правой руке. Раздалось шипение, и запах кипариса сменился ароматом хмеля и чего-то еще.

«Да это же конопля!» Ученый начинал паниковать.

Дым конопли способен побудить человека к самым разным поступкам: от смеха до хватания за нож. Надо было что-то делать: бежать, вмешаться, попытаться… спеть что-нибудь веселое или станцевать.

Улугбек с ужасом понял, что конопля подействовала и на него. Последним усилием слабеющего разума он заставил себя закутаться в портьеру, прикрывавшую вход в зал, где происходило таинство. Для того чтобы наблюдать, он все-таки оставил себе маленькую щелочку. Хотелось смеяться, но ученый старательно давил в себе порывы встать и захохотать или как-нибудь иначе обозначить свое присутствие.

Жрец трижды поднял руки.

– Сегодня днем лучи его победили темень, Шамаш идет к нам, возрадуемся и победим хаос внутри нас, как пантера победила змея.

Он поднял с пола таз и под звуки молитвы наполнил его водой из кувшина с высоким горлышком. После чего трижды поднял руки, сопровождая это гортанными возгласами. Остальные повторяли за ним. Во время песнопений жрец слегка покачивал головой, смешно поводя своим кадыком, будто пробуя поправить несуществующее жабо. Этим жестом он кого-то очень напомнил Улугбеку. Закончив молитву, жрец трижды воздел руки к потолку и громко спросил что-то у сидевшей спереди укутанной в плащ баронессы.

После чего Эмили Эиглер встала, трижды поклонилась каждому из алтарей и, войдя в таз с водой, сбросила одежды, оставшись полностью обнаженной. Белоснежная кожа ее казалась вылепленной из снега, рыжие волосы струились по плечам и спине, создавая в воспаленном мозгу Улугбека Карловича видения сплетающихся змей, груди призывно торчали в разные стороны, а бедра слегка колыхались в ритме молитвы. Она была воплощением женского призыва и сексуальности. Только глаза ее при этом странно блестели.

Следом за ней поднялся закутанный в плащ мужчина, в котором археолог узнал Генриха. Тот кивнул остальным молящимся и встал перед Эмили на колени.

– Богиня моя, тебе поклоняюсь, – нараспев произнес император слегка срывающимся голосом. – Не я, но боги идут к тебе.

После чего смоченной в воде тряпкой медленно и старательно вымыл ноги, бедра, а потом и промежность, живот и груди стоявшей неподвижно в воде женщины. Жрец плеснул еще что-то на жертвенник и прошел к застеленному ложу сбоку от главного алтаря.

Стоявшая в воде баронесса трижды воздела руки и произнесла:

– Тебе, о царь мой, посвящаю.

Затем она сошла на заранее подстеленную циновку, а в таз ступил император.

Эмили медленно разоблачила его от плаща, пояса, верхней одежды и штанов. Сапоги германский владыка снял сам перед тем, как вступить в воду. Так же медленно и церемонно теперь уже баронесса омыла Генриха, по мере очищения тела натирая его и себя каким-то терпким маслом с ароматом ели или сибирского кедра. Закончив, женщина поклонилась блестящему от притираний мужчине и отошла к ложу, возле которого стоял недвижимой статуей ведущий церемонию священник сектантов.

После того как император вслед за баронессой возлег на ложе, жрец поднял руки и провозгласил:

– Возрадуемся же, братья, ибо близок час рассвета.

Под мерный гул молитвы, обкуриваемая легким дымом от чадящих молитвенников, пара с громкими стонами совокуплялась на тесном ложе. По мере учащения фрикционных движений убыстрялся темп молитвы, чтобы в конце взорваться финальным: «Шаммм!» Вместе с этим возгласом Генрих выгнулся дугой, а стонавшая под ним баронесса вскрикнула и обмякла.

Улугбеку стало дурно. То ли дым конопли, то ли вонь приторных масел, чадивших в жертвенниках, а может, нереальность всего происходящего, накладываясь на похмелье и не прошедшую изжогу, вызвали спазмы в желудке.

Чтобы не выдать своего убежища, он, пятясь, вылез из-под портьеры, за которой пробыл весь обряд, и ползком двинулся к выходу из каморки, подальше от приоткрытой двери в зал, где введенные в наркотический транс молящиеся славили первые лучи восходящего солнца.

В коридоре Улугбек уже побежал.

С рассветом он не без труда нашел спуск во двор, где здорово напугал редких проснувшихся слуг, окатываясь из ведра у бочки с дождевой водой. Поутру в конце марта на поверхности воды часто образовывалась ледяная пленка, но подогревать воду не хотелось. Археолог лил на себя ведро за ведром, благодаря природу за возможность принять такой необходимый, такой освежающий, бодрящий и приводящий в себя душ.

До утренней молитвы, которую императорская свита посещала в полном составе, ему надо было многое осмыслить и пересмотреть в свете открывшихся фактов. В одном он был уверен: верховный жрец, проводивший обряд, был ему знаком. Его манера говорить, слегка склонив голову, акцент – все это Сомохов уже видел, и видел недавно.

Придворному сказителю надо было быстро и продуктивно думать.