Прочитайте онлайн Меч на ладонях | Глава 3

Читать книгу Меч на ладонях
3416+267
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 3

1

День в Пюи был скучен. Двор епископа Адемара не мог похвастаться ни свободой нравов миланского двора, ни изысканной ученостью папского престола, ни зарождавшейся куртуазностью при дворе графа Тулузы. Там были только скука и надоевшее каждому домочадцу постоянство. В одно и то же время завтрак, конная прогулка стареющего прелата, служба полуденная и так далее… По крайней мере, так было до тех пор, пока в гости к епископу не пожаловал сам папа Урбан. Как только первые кибитки каравана святейшего двора появились в пределах замка, колеса повседневной жизни закрутились с нарастающей скоростью.

Следом прибыли вызванные из Клюни богословы и ученые мужи из числа верных сынов Католической церкви, потом начали подтягиваться старые, обремененные тяжелыми животами и седыми кудрями ветераны мавританских походов. Папа Урбан держал совет.

Пока в течение двух недель наместник престола Святого Петра и его верный сподвижник обсуждали будущие планы, все окрестности наполнились самыми невероятными слухами. Поговаривали и о новом походе против германского императора, и о скором освобождении христианской Испании, и о падении мусульманской Кордовы. Любители посудачить, как мухи на… нет, лучше как пчелы на мед, начали собираться из окрестных деревень и городков поближе к месту событий, чтобы спустя годы объявить себя причастными к будущим великим деяниям. Ибо, что бы ни случилось, готовилось точно что-то грандиозное – в этом сходились все.

И никто не удивился, когда в ворота епископского замка (Адемар предпочитал замок скромной келье в обители) постучался запыленный странник.

Был он тощим и загорелым, будто его коптили. Одет в рваную шерстяную дерюгу на голое тело и подпоясан обычной веревкой. В руке с обломанными ногтями он сжимал побитый дорогой посох из незнакомого дерева.

Страж епископской гвардии с сомнением посмотрел на худые босые ноги посетителя, покрывшиеся после многих дней пути толстой коркой грязи.

– Иди дальше, божий человек. – Воин даже не стал открывать двери. – Через половину лиги будет обитель Святого Михаила, там ты сможешь найти приют на ночь и чашку супа.

Охранник вознамерился уже закрыть створку окошка в двери, но худая рука незнакомца метнулась, подобно хищной змее, и задержала окошко открытым.

– Сожалею, воин, – странник говорил с легким акцентом на неплохом немецком, – но мне надо, чтобы ты пустил меня внутрь. Мне, понимаешь, очень надо встретиться с папой Урбаном.

Воин, услышав такое, молча положил ладонь на руку безумца и попробовал скинуть ее с крышки окошка, через которое и состоялся разговор, но кисть блаженного была как будто из той породы деревьев, которую ушлые венецианские торговцы везут из далекого Леванта. Это ли, а может, необычное сияние глаз странного просителя удержало рвавшиеся из уст стража сквернословия.

– Шел бы ты, паря! Я вот у епископа, почитай, пятнадцать лет служу, а и то папу увидеть уже неделю не могу. Как заперлись, так и сидят. Им только еду носят, да люди то приезжают, то уезжают. Но на каждого посетителя особое распоряжение светлейшего надо, а вот тебя никто пускать не велел. Так что не напрашивайся. Коли хочешь увидеть, то иди в обитель. Говорят, в воскресение Урбан сам будет мессу служить. Там и посмотришь на него. А теперь давай! Ступай отсюда!

Странник улыбнулся:

– Не твоя в том вина, понимаю.

Он убрал руку, державшую окно, и начал рыться в сумке. От неожиданности стражник даже не решил воспользоваться такой возможностью закрыть окошко и тупо пялился на ищущего что-то странного просителя. Наконец тот достал из запыленной сумки сверток, быстро разорвал дерюгу и протянул письмо.

– Это письмо папе от настоятеля храма Гроба Господня в Иерусалиме. Передашь в руки! Ты понял?

Стражник изумленно кивнул.

– Вот и хорошо! А я пока здесь подожду.

Паломник уселся прямо на землю у ворот.

Солдат закрыл окошко, почесал затылок и пошел докладываться командиру. Идти напрямую ему мешала субординация, но и оставить такой приказ невыполненным было чревато. Глядя на закрытые ворота, гость улыбался блуждающей улыбкой. Путешествие и задание его подходили к концу.

2

– Так, говоришь, видение тебе было? – Тон старого патриарха был далек от сарказма, но и открытого радушия в нем не было. Отдели зерна от плевел – с этого надо было начинать.

– Да, ваше святейшество!

Голос вошедшего паломника был слегка суховат, но, слушая описание случившихся с пришлым блаженным событий, Урбан II не раз ловил себя на том, что начинает видеть все то, о чем повествовал ему странный гость. Было ли это наваждением, или это были видения Божьи – надлежало выяснить. Правдивым было только то, что свиток был заверен печатью настоятеля храма Гроба Господня. Верный Джакомо быстро разыскал в архивах последней переписки письмо из Святой земли и успел сличить печати. Ошибки не было. Вот только содержимое письма было не совсем тем, что мог послать настоятель дальнего храма главе церкви. И не то, и не таким тоном!

– И ты уверен в том, что видел?

Паломник склонил начавшую уже лысеть голову:

– И это верно, ваше святейшество.

Глава Вселенской церкви улыбнулся:

– Ну, а не мог ты ошибиться, добрый человек?

Человек, назвавшийся Петром из Амьена по прозвищу Пустынник, устало покачал головой.

Урбан начал постукивать по столешнице стола. Эта привычка появилась у него давно, и только самые близкие могли знать, что понтифик в эти моменты очень взволнован. Ничто другое не выдавало волнения, только еле слышный стук сухих старческих пальцев по деревянной поверхности.

– Да-да… Хорошо. – Папа принял решение. – Что ж, ты сам так и не прочитал послание?

Старик поклонился:

– Я уже говорил вашему святейшеству – я неграмотен. Могу только считать, да и то до пятидесяти. – Он еле заметно покачал головой. – Да и не смог бы я себе это позволить, зная, кому это письмо.

Урбан милостиво кивнул:

– Что же. Ты сделал хорошее дело для нашей матери церкви. Иди сейчас на кухню, ибо вижу, что изможден ты чрез меру и устал от пути неблизкого. У нас еще будет время поговорить. Ты останешься при дворе моем, пока я не отпущу тебя. Ступай!

Петр поклонился, приложился к персту и ушел.

Урбан задумался. Письмо в корне меняло дело. Теперь у него прибавится забот, но, боже мой, какая ответственность на его старые плечи!

Старик слез с удобного венецианского кресла и опустился перед распятьем в углу. Ему должно хватить сил! Господь убережет, но о чистоте помыслов надо заботиться самому. Тишину комнаты нарушили рубленые рифмы старой латыни. Понтифик молился.

3

– Ну что? Очухался, мудак? – приветствовал начавшего подавать признаки жизни миланца жизнерадостный голос Малышева. За ночь тот отволок бесчувственное тело пленника от стен города в сторону небольшой балки, в которой, к счастью, не стояли многочисленные палатки и шалаши миланского воинства. То, что пленник долго не шевелился, всерьез озадачило «полочанина», и оживлению миланца он обрадовался, как ребенок подарку.

– Больше не бегай от меня, засранец! И будешь живее всех живых.

Миланец не понял, только испуганно заморгал глазами. Ростом он был по грудь Малышеву, значит, не более ста пятидесяти сантиметров. Одет нарочито богато. На вид связанному было не более двадцати лет, но точно Костя смог определить возраст только днем. Юнец! Весь в золотом шитье, камни на мече, перстни по пятьдесят граммов золота каждый.

Всю ночь после разгрома засады у стен Ги рыскали патрули миланцев, так что Костя решил отползти подальше, перекантоваться день в укромном месте и следующей ночью попробовать проползти к тому месту, где в город пробрался Захар, или вернуться с пленным в замок через тайный лаз.

Можно было бы попробовать и этой ночью, оставив связанного нетранспортабельного миланца или прирезав его, но в платежеспособности своего трофея русич не сомневался, а разбрасываться деньгами было не в его натуре. Так что внутрь стен города или замка они попадут только вдвоем.

Теперь надо было ждать.

Уже к полудню стало понятно, что ночная попытка прорыва к своим будет обречена на провал. Получив чувствительную оплеуху, миланцы решили не повторять ошибок и окружили город и замок целой системой секретов и блокпостов. Практически под каждым кустом теперь сидели вооруженные ополченцы, ожидавшие гонцов от осажденных, напротив ворот города и замка в спешном порядке строили широкие бастионы из земли и фашин, предназначенные для удержания осажденных от вылазок большими группами. Частокол из обтесанных заостренных бревен споро обсыпали землей. Захар попробовал выстрелами из винтовки остановить прыть землекопов. Но теперь на виду были только обычные крестьяне, согнанные из ближайших деревень, и рядовые ополченцы. Ни рыцари, ни гвардейцы, ни наемники не появлялись в пределах видимости со стены или замка. А отстреливать и так напуганных до смерти подданных баронессы – это была напрасная трата патронов. Выстрелы стихли, и работы пошли своим чередом.

В лесу весь день стучали топоры. Теперь даже ночью пробраться к стенам города было невозможно. Костя нехорошо посмотрел на золотые перстни на пальцах своего пленника. Если дела пойдут так и дальше, придется забрать все ценное и оставить тело в укромном уголке. Или все-таки связать и пускай живет?

Видимо, мысли и сомнения Малышева слишком ярко отражались на его лице, потому что связанный миланец знаками начал показывать, что хочет ему что-то сказать. Малышев с недоверием посмотрел на жестикулировавшего миланца. До вечера времени было много, делать было нечего. Костя достал из-за пояса короткий ножик, снятый вчера с пояса его пленника, и нагнулся к лежащему. Тот весь затрясся.

– Ну и что? – Костя приставил нож к горлу юнца и медленно вытянул кляп.

Тот молчал, испуганно моргая и сглатывая слюну.

– Как зовут тебя?

Малышев уже немного изъяснялся на той смеси латыни, норманнских диалектов и старого ломбардского языка, который здесь был в обиходе, но вопрос задал на более понятном немецко-норманнском.

Пленник тихо что-то проскулил. Костя даже не смог разобрать звуков.

– Как?

Тот испуганно выдавил:

– Бернард о… синьор колдун.

Малышев усмехнулся:

– Я не колдун. – Он с сомнением осмотрел трясущегося миланца. – Как думаешь, ты ночью сможешь дойти тихо во-он до той стены?

Бернардо мельком глянул на стену и испуганно затряс головой:

– Синьор, не надо! Ночью караулы удвоят. Солдаты напуганы. Они будут стрелять и бросать копья на каждый звук. – Он жалобно посмотрел на «полочанина». – Вы – колдун. Вам ничего не будет, а я умру.

Он жалостливо всхлипнул на грани срыва:

– А я не хочу умирать!

Костя сочувственно тряхнул связанного за грудки – только истерики ему не хватало.

– Ну-ну… Не умрешь! Мне надо к своим, а ты пойдешь со мной или останешься здесь. – Костя многозначительно посмотрел на связанного, отчего тот опять съежился. – В твоих интересах, парень, идти со мной. Без выкупа ты для меня только лишняя обуза!

Итальянец заскулил:

– Я… Моя семья… Мы не бедные. Отец – один из старшин цеха оружейников. Мастера Денаро Миссаглия все знают. У нас лавки по всему побережью и в Германии. За меня отец триста солидов отдаст, только не убивайте.

Костя хмыкнул:

– А почему именно триста? А не тысячу?

Пленник жалобно посмотрел на своего угнетателя:

– Тысячу не даст. Много! А триста даст. – Решив, что сумма может не заинтересовать страшного чернокнижника, он начал уговаривать «полочанина». – Триста солидов – это много. Да мои перстни еще солидов сто стоят. Да меч. Это очень большие деньги.

Деньги и правда выходили, по местным меркам, немалые.

Итальянец заюлил:

– Чего нам ждать здесь? Копья мне? – Он ткнул связанными руками в сторону лагеря миланцев. – Рыцари будут теперь вести bonna guerre, никому не охота под колдовские громы лезть. Осада, даст Бог, затянется. Пока то да се, мы с вами, уважаемый синьор колдун, как раз к Милану и сходим. А там я письмо отцу напишу, вы заберете деньги и отпустите меня, а сами сюда прилетите! Вам же все равно.

Костя скрипнул зубами.

– Не называй меня колдуном! – рявкнул он на притихшего от его гнева миланца. – А то я тебя… съем!

Бернардо сжался в тугой комочек от страха.

Тем не менее такую перспективу развития событий отбрасывать было нельзя. Уж очень плотно обложили замок и город миланские войска.

…Ночь они провели в бесцельных попытках нащупать разрыв в линии секретов итальянцев. Но те, наученные вчерашним боем, бдили на постах. Все караулы в темное время суток, как и говорил Бернардо, были удвоены, постоянно проходили переклички, по полю ездили конные разъезды. Проскочить мимо даже одному было практически невозможно…

4

Утром следующего дня на южной миланской дороге, связывавшей Милан с Генуэзским побережьем, появилась странная пара путешественников: замотанный с ног до головы в дерюгу мавр, прятавший руки в складках широкой накидки и укрывший на свой языческий манер лицо и рот белым платком, и высокий веселый наемник в неяркой котте, под которой явственно позвякивала кольчуга. На плече вояка нес свенский щит, на поясе – меч и странный амулет: металлическую рогульку с рукояткой из незнакомого встречным материала. За спиной у него был походный мешок, который постеснялся бы прихватить из дома и самый последний нищий крестьянин.

Временами мавр что-то неразборчиво мычал своему хозяину, и тот, не проявляя гнева, менял направление движения. С проезжими купцами солдат удачи довольно сносно изъяснялся на неплохом немецком или итальянском, предпочитая обходить людные места вроде придорожных кабачков или деревень. Может, опасался за жизнь своего мавританского попутчика, может, еще чего.

…Утро застало их вдали от Ги. Предрассветные часы Костя посвятил размышлениям о том, чем он может помочь своим запертым в осажденном городе друзьям, находясь снаружи. В конце концов он решил, что оставаться под стенами Ги, в который невозможно проникнуть, опасно. Зато, выручив денег за выкуп, он сможет попробовать организовать диверсионную работу в тылу врага: нанять наемников и грабить сети снабжения двухтысячной армии миланского архиепископа. Или отвлечь их от войны, организовав беспорядки в родном городе. Если, например, поджечь Милан, то ополченцам будет не до захвата чужих территорий.

Одежду для связанного пленника (дерюгу, дырявые штаны, стоптанные деревянные сандалии и платок) он выменял у испуганного крестьянина в пяти километрах от Ги за шитый золотыми нитями короткий плащ итальянца. Ведь, в отличие от русича, сына видного миланского мастера, да еще такого щеголя, могли узнать где угодно. Теперь же в обмотанном в белую ткань и одетом в старые штаны и накидку «мавре» узнать Бернардо не смогла бы и родная мать.

Перстни и остальная часть гардероба перекочевали в старый сидор, а оружие, украшенное каменьями, было зарыто на приметном месте недалеко от Ги. При Косте остались его оружие, ценный пленник и огромное желание поскорее воплотить новые планы в жизнь.

Путь до Милана пешком занял три дня. Верхом было б быстрее, но попытка выменять что-то из дорогой трофейной одежды на лошадку или прикупить пару мулов окончилась неудачей. При виде солдата, торговавшего явно не своей одеждой, глаза коробейников разгорались, но цены, которые они давали, были смехотворны, да еще постоянно сопровождались предложениями пропить товар. Видимо, военную добычу здесь было принято продавать за сколько дадут… Или встречались Косте только скупердяи. Больше десяти солидов ему не предлагали, а за крестьянскую лошадь, наоборот, просили как за боевого скакуна солидов сорок, напирая на то, что лошадей мало. В результате весь путь до Милана проделали пешком, хотя и в высоком темпе.

На подходе к городу поток путешественников стал плотнее. Кроме многочисленных пилигримов и купцов-коробейников, чей товар помещался на спине одного мула или лошади, начали встречаться и целые кавалькады благородного сословия, выезжавшие на природу, подводы крестьян, везущих в город еду и дрова, монахи и нищие. По совету Бернардо, которому русич все-таки освобождал рот на время еды, Костя пристал к небольшому каравану купцов, чтобы избежать возможности нападения грабителей, которых у черты города было множество. К присоединению высоченного северянина со своим оружием купцы отнеслись с радостью, даже позволили последний десяток километров до Милана провести на облучке повозки. Но уже в пределах видимости городских башен Малышев и его молчаливый «мавр» распрощались с торговцами и двинулись вокруг Милана. Как и везде, в окрестностях крупного города располагались мелкие селения, в которых оседали те, кто не мог позволить себе жилье в пределах городских стен. В одном из гостиных домов, во множестве окружавших древний город, носившем поэтическое название «Седло и Метелка», Малышев и снял комнатку на втором этаже для себя и своего «слуги».

Идти за выкупом «полочанин» решил на следующий день утром. А пока суть да дело, оба они плотно перекусили, благо перед попаданием в плен деньги у итальянца в кошеле были. После ужина у хозяина заведения потребовали бумагу, перо и чернила. Владелец гостиного дома не удивился такой прихоти постояльцев: частые торговые гости, останавливаясь на ночлег, бывало, занимались и деловой перепиской или подсчетом. Вместе с пером, маленькой пузатой чернильницей и тремя листками желтоватой плотной бумаги слуга принес рог с мелким песком (вместо папье-маше) и специальную доску для письма.

Послание родителям сел сочинять сам Бернардо Миссаглия. Неудачливый отпрыск оружейных дел мастера долго сопел, грыз перо, вздыхал, но, как только Малышев демонстративно вынул кинжал, припал к столешнице и в едином порыве накатал почти страницу корявых закорючек. Тут обнаружилась еще одна проблема. Как ни боялся пленник своего «колдуна-победителя», но в письме он мог изложить не просьбу о выкупе, а требование захватить подателя письма и пытать его. Такой вариант нельзя было исключать. Малышев придирчиво осмотрел крупный почерк миланца. Если понимать и даже говорить на итальянском у русича еще как-то получалось, то разобрать значки исковерканной латыни мог только местный.

Решив, что утро вечера мудренее, Малышев спрятал на груди письмо с требованием «выдать подателю сего триста солидов на выкуп сына» и лег спать. Рядом на полу (в комнате была только одна кровать) что-то мычал заткнутым кляпом ртом связанный Бернардо, внизу гудел общий зал, разнося по дому гомон, крики и пьяные споры.

Сон не шел. К набитым сеном тюфякам за время, проведенное в одиннадцатом веке, Костя привык, так что проблема была не в уровне комфорта. Ворочаясь, русич думал о том, как сейчас дела в крепости и не сделал ли он ошибку, решив уехать из-под стен Ги? Может, стоило прирезать пленника и пробиваться к замку или городским воротам? Патронов ведь оставалось достаточно, могло и получиться…

Терзаемый такими мыслями, Малышев проворочался минут пятнадцать. Даже уставшие после переходов ноги не могли заставить тело заснуть. Решив, что переживаниями дело не исправить, Костя поднялся и двинулся к выходу из комнаты: Бернардо связан и спит, а раз к нему сон не идет, то можно попробовать узнать, чем дышит город. Может, кто и про отца этого плененного ротозея что расскажет. Посмотрим.

5

Осада велась по всем правилам. Горовой снова глянул через зубцы стен: судя по редким выстрелам, Костя и Захар удачно добрались до города. Вот только про потайные ходы стало известно противнику: уже трижды разные отряды миланцев пробовали пробиться через лазы внутрь замка. И трижды убирались восвояси, облитые кипятком и смолой, вкусив в полной мере через решетку остроту стрел и копий бравых лучников. Горовой приказал засыпать оба лаза, выходы из которых находились далеко от стен замка, чтобы противник не смог, пробив потолок подземной галереи, прокопать из них другой путь наверх.

Дела защитников обстояли неважно. Число боеспособных воинов с шестидесяти человек усилиями миланцев было сокращено до полусотни, да и тех хватало только на то, чтобы в случае штурма прикрыть участок стены длиной в сотню метров. Навались атакующие на замок с трех сторон, и защищаться будет некому. Стрелки в гарнизоне оказались просто аховые. А в рукопашном бою смотрелись еще хуже. То, что они все – бывшие крестьяне и обучены слабо, было известным фактом, но теперь выяснилось, что большая часть гарнизона была принята в дружину только за пару недель до прибытия баронессы, когда прискакал гонец от папы с сообщением, что скоро к ним пожалует новая госпожа. Тогда д'Кобос срочно набрал в окрестных деревнях добровольцев, чтобы придать своему малочисленному гарнизону хоть какой-то вес в глазах Иоланты.

Горовой вздохнул. Эти увальни даже к караульной службе относились как к возможности поспать в тишине. За первые две ночи он дважды ловил прикорнувших на посту стражей. Когда он распекал их, выражения лиц стрелков, мало отличавшихся от окрестных коров по наличию в глазах хоть каких-то мыслей, не менялись – все та же покорная учтивость и скудоумие. Они говорили: «Си, синьор рыцарь», «Больше никогда». И тут же начинали пристраиваться к стеночке. Даже после того, как, не выдержав, казак отметелил одного из нерадивых охранников, стрелки не обременяли себя усилиями на вверенных постах. Приходилось повторять процедуру раз за разом, пока до последнего тугодума из вверенного гарнизона не дошло, что строгий благородный гость баронессы может выйти на проверку в любую минуту ночи. Только тогда караульные прекратили спать. Надолго ли?

Миланцы не спешили идти на приступ. Все внимание их было направлено на Ги. Очевидно, нынешний командир захватчиков решил, что после падения города защитников замка можно будет осаждать хоть год. То, что внутри замка воинов мало и стрелки в замке плохие, – миланцы уже поняли. Угрозу представляли только колдуны, но чернокнижники в чистом поле будут не столь опасны, как возле своих лабораторий. На всякий случай на расстоянии ста метров от ворот воины архиепископа возвели небольшой бастион, обнесли его земляным валом, вырыли ров и поставили частокол. Теперь из замка было невозможно сделать попытку пробиться к городу. Только под стрелами сидевших в бастионе лучников миланцев.

Зато у Горового появилось время. Еды здесь вдоволь, вода есть. Все за них. Целый день лучники под руководством Биньо тренируются во дворе: кто стреляет, кто мечом машет, кто копьем орудует. Иногда вниз спускается и сам, тогда уж он спуску новобранцам не дает. Сгоняет за день с каждого по десять потов, а ночью на пост по очереди. Из полутора десятков раненых после штурма в строй вернулись в течение двух дней девять. Двое умерли… Остальные под присмотром местного ученого Бернавозо и пары наиболее сведущих в этом деле бабок находились между жизнью и смертью. Так что теперь попавшие в караул старались, чтобы к ним не мог придраться ни строгий рыцарь, ни старик Биньо, который чувствовал день ото дня себя все моложе и все чаще покрикивал на молодых селянских увальней, не желавших разбираться, как правильно тянуть тетиву или ставить плечо при ударе копьем.

– Если так дальше пойдет, то через пару недель у нас будут вполне приличные рубаки, – пошутил подошедший Улугбек Карлович.

– Як з порохом справа? – спросил казак.

Ученый пожал плечами:

– Вы знаете, я – не химик, да и технология Кости не самая простая. И одна из самых вонючих. – Он улыбнулся. – Пока мы выпаривали селитру, сбежало два секрета миланцев, которые стояли с подветренной стороны. Думаю, господин подъесаул, что через день-два мы сможем поднять «Еву» с зарядом на десяток выстрелов в надвратную башенку. Только пускай подсохнет смесь чуть-чуть.

Казак кивнул головой:

– Пушка – цэ добро! С антилерией мы на голову их сильней будем. А то и на две. – Он вздохнул. – Нам бы ящэ десяточек кавалерии. Чтобы вывести потиху ночью, да в момент верный во фланг вдарить. То была бы справа знатная!

Улугбек потер покрасневшие от недосыпания глаза:

– Ну, чего нет, друг ты мой, то с неба не упадет.

Казак погладил бороду:

– А жаль, господин хороший. Жаль, что не спадне! – Он перевел взгляд во двор, где валтузили друг друга десяток увальней. – Пойду, что ль, салаг погоняю, а то все животы наели, а в цель только полова стрелу ложит.

– Погоди, Тимофей Михайлович, – остановил его археолог. – Ты на стенах города наших-то видел?

Казак почесал затылок:

– Да, кажись, навроде Захара один был. А Кости дык и не признал. – Он передал бинокль, который теперь носил всегда с собой, Сомохову. – Можа, ты заметишь, а то я все больше за миланцами поглядываю, кабы чего не задумали, сволочуги.

Улугбек Карлович согласно кивнул. Ну да, мол, почему нет.

Казак, еще раз вздохнув от вида толпившихся внизу новобранцев, пошел спускаться. Осада становилась просто нудной.

…Пригодько осторожно высунул из-за края стены ствол винтовки и прошелся взглядом по насыпи миланцев, все выше лезшей вверх. Хитрые, бестии. Поняли, что к чему. На глаза теперь ни одного рыцаря не попадается. Как двух отнесли к леску, так поняли, за кем колдуны охотятся. Что на простых ратников патронов жалко, им не объяснишь. Хорошо хоть, что самые лучшие воины, тяжелые дружинники архиепископской кавалерии и рыцари, к городу не суются. Только голозадые ополченцы, рассчитывавшие поживиться в захваченном городе, да наемники ковыряются посреди согнанных с окрестных деревень крестьян, все выше возводивших осадный бастион.

На первый взгляд, миланцев в лагере около двух тысяч человек. Может, больше, может, меньше. Расклад не в пользу города, население которого около тысячи. В ополчение собрали, по словам д'Кобоса, триста человек, то есть практически всех мужчин призывного возраста. Большинство из них, правда, может только следить, чтобы враг не подобрался незаметно, да воду подносить. С оружием умеют обращаться от силы человек сто пятьдесят да десятка четыре воинов дружины баронессы и ее вассалов. Хорошо, те с семьями приехали. О своих донжонах погоревали, но семьи в городе не бросишь – оба рыцаря стоять будут до последнего. Плюс он, Захар Пригодько, красноармеец и оруженосец в одном лице… Был бы еще Костя – была бы вообще сила.

Захар пожал плечами – ничего, справится! Зато в замке теперь трое «полочан». Там-то всего полсотни воинов, при штурме Костин револьвер нужнее будет. Вариант, что фотограф мог не вернуться назад, сибиряк даже не рассматривал. Эти ухари-миланцы сразу бы растрезвонили, что колдуна словили. Да и без выстрела взять Малышева просто невозможно, а он ушел тихо. Понял, что с пленником не проберется, и скрылся назад тем же ходом. Молодец!

Захар повел дулом. Боятся, сволочи. Ну и ладно. Красноармеец улыбнулся. Если и стрелять не придется, то ему такая война по нутру. Глядишь, посидят и сами уберутся.

Он обернулся. Уже второй день на главной площади городка собирались жители селения. Митинг! Думают, как дальше быть. Все боятся, что на приступ враг полезет, да не наобум, как первый раз. А по науке. С приспособлениями, которых из Милана ждут.

Захар сплюнул, подумал, убрал винтовку, достал из-за пазухи флягу производства местных мастеров (не чета легкой алюминиевой) и выпил теплой водички. Не его дело судачить. Тот, который на переговоры ездил, из купцов, все народ подбивает идти к миланцам договариваться, сдаваться. Баронессу и дружину, мол, выпустят, а город не тронут! Тьфу! За такие разговоры в батальоне Боря Войтман быстро бы к стенке пригласил. А тут этого хрыча даже слушают, никто в глаза ханыжные не плюнет. Боятся!

Захар покачал головой. Он не будет сдаваться! Если чего, с баронессой к замку уйдет, «Суоми» дорожку себе проложит. Красноармеец любовно погладил ребристый магазин висевшего за плечом автомата. Ничего, товарищ, патронов и врагов на наш век хватит. А там, глядишь, Костя и Улугбек к тем засранцам, что всю эту канитель заварили, приведут. Тогда уж и грянет наше грозное «Ура!». Захар пригрелся на июньском солнышке, глаза, налившиеся кровью от недосыпа последних дней, сами собой прикрылись. Перед лицом вспыхивали и гасли такие родные картинки: родная избушка, дед, режущий из чурки забавного бабая, фактория, школа красноармейца, зал клуба с танцами для доблестных солдат Красной Армии, полная кружка трофейного коньяка и снова родной лес: ели, кедры, кусты малины у забора. Захар медленно погружался в глубокий сон, но делал это так аккуратно, что приставленные для сопровождения важного гостя (да и заметной фигуры в обороне города) дружинники баронессы даже не заметили, как человек, которого они должны охранять, мирно прикорнул у бойницы замковой стены, по-прежнему высунув в щель ствол винтовки. Снились бойцу только самые приятные сны.

6

– Эй, красавчик, не хочешь развлечься? – Задававшая вопрос проститутка больше походила на заново оштукатуренную стену: одутловатое лицо с толстым слоем белил, наведенные глаза, грязная рубаха в дырках, засаленная юбка. На такую только совсем пьяный грузчик может позариться, да моряк, не видавший женского пола года два. Костя молча прошел мимо, и внимание жрицы любви переключилось на следующего прохожего. Узкая улочка, вонючая от кучек нечистот по краям, не могла вместить всех пешеходов. Малышев, выдерживая тычки и следя за сохранностью кошеля, перепрыгивал через отходы жизнедеятельности большого города и по привычке, полученной еще в московском метро, лавировал между спинами аборигенов.

Милан своими видами отнюдь не поражал. Малышев ждал чего-то большего от этого города, помнившего и времена великого Рима, и цезарей. От этих периодов истории теперь остались только брусчатка дорог, загаженная донельзя конскими испражнениями, да встречавшиеся время от времени дома и палаццо старой постройки. Впрочем, такие раритеты были только в центре, а Малышев шел в другом направлении, в квартал железных дел мастеров. С утра, еще до того, как войти в пределы городской черты, русич прикупил молодую резвую трехлетнюю кобылку у франкского торговца, державшего у ворот Милана конюшню. К лошади также приобрел седло, уздечку и попону. Из Милана, возможно, придется улепетывать быстро, и делать это пешком совсем не хотелось.

По дороге к кварталу кузнецов Костя старательно избегал многочисленных групп обывателей, толпившихся то тут, то там у перекрестков. Город обсуждал трепку, которую задали войскам местного ополчения и архиепископа под Ги. С утра в южные ворота въехал караван с подводами, на которых лежали завернутые в холстины тела убитых при первом штурме. Кумушки зудели о том, у какого соседа кого из сыновей хоронить будут, кто получил ранение, кто отличился при том сражении. Попутно обсуждали размер приапа самого Барбизана, наплодившего, на их головы, себе бастардов, которым теперь кровью миланцев приходилось выбивать земельные уделы. Трясучку на голову этого ходока богомерзкого!

Дорога к дому, в котором располагались мастерские семьи Миссаглия, заняла почти два часа. Большую часть времени одетый наемником русич просто проплутал между узкими проходами темных улочек, пока не догадался нанять за медный грошик юркого местного мальчонку, чтобы тот показал ему дорогу. Уже на самом подходе к заветному кварталу Малышева грубо схватили за плечо. Не привыкший спускать в таких случаях и донельзя заведенный позабытой уже суетой окружавшего его города, фотограф резко отступил назад, плотно перехватил кисть нападавшего и, резким движением плеча скинув руку, вывернул кисть противника на болевой.

Каково же было его удивление, когда перед собой он увидел выгнутую спину, покрытую монашеской сутаной. Скуля от боли, перед ним сипел немолодой монах.

– Ты кто? – спросил Костя. Он отпустил монаха – вокруг уже начали собираться местные жители, нехорошо присматриваясь к рослому и вооруженному, но явно одинокому наемнику.

– Вы не узнали меня, благородный воин? – просипел монах.

Что-то в его облике действительно заставило Костю напрячь память.

– Отец Джьякетто? – наконец неуверенно вопросил русич, вспомнив случайную встречу в далекой германской гостинице.

Лицо монаха расплылось в улыбке:

– Верно, синьор! Верно!

Он потер вывернутую кисть. Все такой же высокий и худой, в той же заношенной и местами протертой сутане, бродяжий Божий человек весь лучился радушием.

– А я гляжу, вроде синьор знакомый, – сбивчиво поведал сборщик милостыни и продавец индульгенций, все еще растирая вывихнутую руку. – А это синьор, с которым мы так мило провели время под Бамбергом! Дай, думаю, поздороваюсь. Может, синьор, пригласит к столу бедного служителя обители Святого Креста Гонворежского да угостит кубком вина за новости какие полезные?

Намек был прозрачным, что легко предугадывалось при первом же взгляде на явно не шиковавшую достатком фигуру священнослужителя. Окрестности Милана были когда-то полны монастырей и небольших обителей, но в последнее время архиепископ Барбизан разогнал самые преуспевающие, а те, что оставил, вели замкнутый образ жизни, не приветствуя ни пилигримов, ни нищих, традиционно останавливавшихся в них на ночлег. В городе к монахам жители также относились с настороженностью, предпочитая жертвовать на свои храмы и в своих святилищах, нежели кормить отдаленные германские обители.

В предложении монаха был толк: Костя с утра проголодался, а в переговорах с неутешным отцом день мог очень растянуться, и возможность покушать в следующий раз могла представиться только под вечер. Малышев огляделся и свернул в гостеприимно распахнутую дверь харчевни. Следом юркнул отец Джьякетто.

– Как ваше путешествие? Довезли ли вы товарища? Здоров ли он? – демонстрируя отличную память, начал расспрашивать фотографа монах по мере того, как расторопный слуга выносил из кухни к их столу плошки с кашей, приправленной салом и зеленью, и тарелку жареного мяса.

Костя кивнул. Что там они наплели монаху, он помнил слабо и постарался не заострять внимания на былом. Пробурчав что-то нечленораздельное, он поинтересовался у собирателя милостыни, какие новости в последние недели тот слышал.

Отец Джьякетто был очень словоохотлив. Ловко орудуя вытащенной из-за пояса деревянной ложкой, отчего содержимое плошек и тарелки быстро таяло, он поведал о том, что так и не успел на Пьячентский Собор, но зато застал курию на дороге в Альпах и провел часть времени, молясь вместе с епископами и кардиналами Римского престола на их пути в Пюи. После Пюи папа Урбан собирался в Клюни, а затем должен быть созван Собор близ города Клермона во владениях Раймонда Тулузского. Туда теперь и держит дорогу неугомонный монах, по дороге решивший осмотреть святыни и пособирать милостыню в таком славном городе, как Милан. Вот только подают в здесь почему-то очень мало. А ведь именно этим добрые христиане ставят под сомнение саму сущность учения Христа, Который наказывал Своим сподвижникам раздавать добро и жертвовать в пользу храмов. А эти ломбардцы ряхи поотъедали по пуду, а даже ломаного гроша не хотят подать на Божье дело. В конце монолога преподобный отец сказал и интересную новость: в Монце собирается лига ломбардских городов в составе Милана, Кремоны, Лоди и Пьяченцы. Говорят, там будет и сын отлученного от церкви императора Германской империи Конрад. Видно, затевается что-то значимое и большое.

Монаха после съеденного снова начало клонить в сторону обсуждения грехов впавшего в суету и праздность общества, но Костя его прервал. Сам он уже перекусил, новостей толковых так и не услышал, зато решил, что еще в одном деле отец Джьякетто может быть ему полезен.

– А что, отец Джьякетто, ради богатого пожертвования можете ли вы на минуту забыть о лежащем на вас высоком долге перед церковью и помочь мне в небольшом, но очень важном мирском делишке? – начал издалека Малышев.

Монах заинтересованно поправил рундучок, висевший у него на боку, задумчиво осмотрел свои истрепанные сандалии и изрек:

– И насколько большое пожертвование?

Костя лениво и будто нехотя проинспектировал потолок заведения и предложил:

– Пять солидов.

Лицо монаха просветлело:

– Ну, думаю, что за такое пожертвование Господь простит Своему смиренному слуге, что тот на часок занялся мирскими делами… Если, конечно, это не предосудительное дело.

Костя склонился к по-прежнему увлеченно грызшему кость с мясом священнослужителю:

– Ну что вы! Нет, конечно. Тот пустячок, который я вас попрошу для меня выполнить, не сложен и не потребует от вас нарушения ваших канонов. – Малышев доверительно понизил голос. – Я купил лошадь, чтобы дальше не двигаться пешком в своем путешествии, и должен встретиться с одним влиятельным человеком.

Костя положил на стол два новеньких солида.

– Так вот, я хочу, чтобы вы подождали меня с лошадью недалеко от города, в гостином дворе «Седло и Метелка», это по дороге к побережью. – Он пододвинул монеты к монаху. – На одну монетку вы снимете комнату с окнами, выходящими на конюшню, у которой и привяжете мою лошадь. Вторая монетка – для вас. Ждать меня будете в комнате. На лошади должны быть и седло, и уздечка – все готовое для длительной поездки. Думаю, я появлюсь там сегодня к вечеру. В крайнем случае, я вернусь до послезавтрашнего утра.

Монах переспросил:

– И все это время нужно держать лошадь под седлом?

Русич кивнул, потом почесал голову, прикидывая, все ли он продумал.

– Еще вы заберете вместе с лошадью мой щит и меч. – Чтобы убрать гримасу непонимания с лица монаха, Малышев пояснил: – Мне еще много ходить, а я устал таскать эти железяки.

В голову Кости пришла еще одна мысль:

– А чтобы никто вас не обидел, увидев, что вы в одежде монаха, и не отобрал лошадь, которая стоит дороже десяти безантов, я возьму у вас в залог вашу сутану и рундук.

– А как же я? – пролепетал монах.

– А вы оденетесь в мою одежду, – улыбнулся Костя. – Всего на два часа, не больше.

Отец Джьякетто, вытирая лицо от прилипшей корочки жаркого, умильно закатил глаза и прошептал:

– Ну, это… Ведь без сутаны нельзя… A-a… Неисповедимы пути Твои, Господи. – И добавил уже повеселей: – Давайте сюда ваш жилет.

– Так по рукам? – обрадовался Малышев тому, что одним махом может решить все свои проблемы.

– Почему нет? Если это угодно церкви, а пять солидов очень угодны церкви, то почему бы нет, – ухмыльнулся отец Джьякетто. – Только постарайтесь не замазать мою сутану, она мне очень дорога.

Костя скептически окинул взглядом замызганную одежду странствующего монаха, но от ехидного замечания удержался:

– Ну, что же. Тогда по рукам.

7

Через полчаса в дверь мастерской семьи Миссаглия постучал высокий монах в очень потрепанной коричневой сутане. Полы одежды доходили странному служителю Господа только до лодыжек, но это обстоятельство мало смущало преподобного. Он весело насвистывал, поигрывая концами веревки, которую использовал вместо ремня.

– Кого там несет? – не очень любезно прорычал из-за двери здоровенный подмастерье.

– Передай синьору Денаро Миссаглия, что его ожидает монах, принесший ему вести о его благородном сыне Бернардо, – попросил пришелец, произнося итальянские слова с заметным северным акцентом.

– Какие такие новости? – не сдавался привратник.

Обладатель сутаны слегка повысил голос:

– Ступай, добрый человек, не испытывай терпения служителя Божьего.

При этом монах так выразительно зыркнул на дородного увальня, что заставил последнего невольно поежиться.

Почесав макушку и подумав секунд десять, привратник решил, что у странного священнослужителя действительно могут быть какие-то новости для синьора, и удалился в глубь мастерской, откуда раздавались мерные удары тяжелых молотов и частый перестук чеканщиков.

Ждать Косте пришлось недолго. Не прошло и десяти минут, как из глубины двора раздались шаги нескольких человек, двери распахнулись, и перед взором одетого церковником Малышева появились представители семейства Миссаглия. Чуть впереди стоял коротконогий пожилой итальянец в нарядном зеленом пелиссоне и с характерным для его возраста и достатка брюшком. По виду он и был главой семьи и отцом непутевого воителя. Чуть позади столпились несколько рослых крепышей в закопченных фартуках и двое молодых мастеров в кожаных жилетах и коротких плащах. Оба мастера слегка напоминали статью Бернард о и, несомненно, были его братьями или другими ближайшими родственниками.

– Ну, и что ты имеешь мне сказать, Божий человек? – нарушил молчание глава семьи.

Костя поклонился и протянул ему сложенный вдвое лист бумаги. К посланию был приложен один из перстней Бернардо.

Денаро Миссаглия взялся за чтение. Как и большинство купцов и мастеров, он был грамотен, но не более. Читал мастер медленно, шевеля толстыми мясистыми губами, изредка водя пальцем по бумаге. Когда просьба о выкупе была прочитана, итальянец разразился длинной эмоциональной тирадой в адрес своего сына. Смысл всех оборотов Малышев не уловил, но приятного отец семейства своему отпрыску не желал.

Кто-то из сыновей прикрыл створки ворот дома, отрезая гонцу, принесшему такие новости, путь назад. Костя слегка поправил револьвер, спрятанный на поясе под сутаной.

– Тут сказано: передать человеку, который принесет письмо и перстень, триста солидов за то, чтобы моего сына Бернардо выпустили. – Он поднял глаза на Малышева: – Что ты знаешь об этом, падре?

Костя развел руками:

– Меня зовут… отец Ариальд. Я знаю только то, что ваш сын попал в плен под тем городом, куда пошло миланское войско. А отпустят его только после получения выкупа.

Лицо старого мастера исказила гримаса:

– Это и я понял. Я спрашиваю, знаешь ли ты, кто взял моего сына в плен? Где его содержат?

Костя начал мямлить:

– Я всего лишь скромный монах обители Святого Марка. Я был в Ги в момент, когда туда привезли вашего сына. Рыцарь Артуро д'Кобос предложил мне сходить за выкупом за этого благородного молодого синьора. Я лишь должен отдать деньги за него в указанном месте человеку, который скажет тайное слово, и Бернардо выпустят из города. Это все.

Мастер всплеснул руками:

– Это все? – Он недобро прищурился: – А если я прикажу засунуть тебе, преподобный, в задницу раскаленную кочергу? Может, ты скажешь мне, кто этот тайный человек и где держат моего сына?

Стоявшие вокруг мастера работники и его сыновья начали сужать свободное пространство вокруг сгорбившегося монаха. У Малышева в горле пересохло. К такому повороту событий он готовился, но остаться спокойным было трудно.

– Боюсь, мастер, что тогда вам придется распрощаться с сыном, а обители – со мной. Ибо я не переживу раскаленной кочерги. А соглядатаи, которые шли за мной до вашего дома, сообщат, что я иду не один или что вообще не иду, и вашего сына казнят.

Работники не расходились. Костя старался казаться невозмутимым, но это давалось ему все тяжелее. Все-таки нелегкая работа – вымогать деньги за жизнь человека. Киднэппиннг в Средние века был распространенным явлением, а в годы войны и неплохим заработком для некоторых, но это не освобождало участников таких акций от мести родственников.

Денаро Миссаглия аж подпрыгнул на месте:

– Да что же это за сынок такой? – Он повернулся и схватил за шиворот одного из своих старших сыновей: – Вот ты, Томаззо, скажи мне, своему отцу: пошел бы воевать неизвестно против кого, неизвестно где, хрен знает за что? А?

Сын отрицательно замотал головой. Денаро повернулся ко второму сыну:

– А ты, Марко?

Тот вздохнул, но отец и не ждал от него ответа.

– Почему же этот чирей на моей заднице решил, что ему будет мало славы хорошего оружейника? Что ему надо в этой чертовой войне?

Мастер повернулся к монаху:

– Я бы оставил загнивать его на годик-другой в подземельях Ги. Может, это научит его уму. – Он вздохнул. – Но боюсь, это подорвет здоровье моей Аннет. А она в этом придурке души не чает.

Толстяк перевел дух. Напряжение вокруг монаха спало.

– Но триста солидов – это очень много.

Костя развел руками.

– Это не я назвал такую сумму, – соврал он.

Мастер отмахнулся:

– Да нет. За сына это, может, и не так много. Но я не смогу достать такие деньги до завтра.

Костя скривился, но оружейник был неумолим.

– Это очень много денег, и будут они у меня не раньше утра. – Он принял решение. – Так что прошу принять мое гостеприимство, преподобный, по крайней мере на ночь.

Костя понял, что спорить бесполезно. Решение было принято не им. Он, как и положено монаху, покорно склонил голову.

8

– Добрый вечер, синьор. – Служанка юрко протиснулась в приоткрытую дверь и начала споро прибирать со стола остатки вечерней трапезы. Новый гость хозяина очень не любил оставлять в комнате на ночь объедки ужина. Ишь ты, чистюля! Сам из простых, а повадки как у венецианского купца. Кроме такой странности за ним водились и другие: каждое утро он долго умывался, как будто собирался в этот день предстать перед Господом, очень мало спал, практически чуть ли не каждый вечер требовал, чтобы ему стирали рубашки и исподнее, вроде как из путешествия вернулся. Да что там стирать-то? Служанка еле заметно перекрестилась и ускорила уборку комнаты. Гость, казалось, даже не обращал на нее внимания, будучи занятым свитком, который читал у яркой масляной лампады.

Когда девушка наконец выпорхнула из комнаты, человек окинул взглядом результаты ее труда. Неряха! Под столом крошки, пятно со столешницы даже не потрудилась вытереть, кровать не заправила. Он быстро дочитал свиток и вышел из комнаты.

Владелец дома, как и обычно в это время, находился в курительной комнате, развалившись на недавно приобретенной лежанке в древнеримском стиле и покуривая кальян. Глаза его нездорово блестели, и гость в который раз отметил про себя, что так этот человек долго не протянет. Слишком уж втянулся в пагубную привычку, а врожденной устойчивости перед курением не имеет. А ведь еще совсем недавно поражал своих кураторов гибкостью ума, теперь же больше походит на мешок с песком.

– Что надо от меня посланнику? – лениво промычал хозяин, когда в заполненной клубами сладковатого дыма комнате он сумел различить силуэт своего гостя.

Тот выбрал себе кресло, скинул с него на пол дорогую гардариканскую накидку из невесомого меха и уселся.

– Я узнал, что городок с врагами богини не удалось взять? – Голос задавшего этот вопрос звучал слегка нараспев, как выговор иностранца, пробующего скрыть акцент.

Любитель кальяна только пожал плечами:

– Ну и что? – Он лениво перевернулся на бок и окинул взглядом собеседника. – Не взяли сегодня – возьмем завтра. Они от нас никуда не денутся. Зато мы точно знаем, что они там.

Поясняя свои последние слова, курильщик медленно процедил сквозь зубы:

– Они все-таки применили свое оружие. Ликоромаззи клянется, что, как только подойдут фрондиболы и разборные тараны, он возьмет город. С колдунами или без!

Гость скривил губы:

– Это сильный недочет. – Он переспросил собеседника: – Вы уверены, что ваши люди справятся?

Хозяин дома отмахнулся от сомнений оппонента, как от назойливой мухи. Кальян он забил совсем недавно, и начавшийся эффект от азиатского порошка счастья делал его речь все более неразборчивой, а мысли бессвязными и отрывочными.

Гонец процедил сквозь зубы:

– Тогда, если вы так уверены, почему один из врагов богини сейчас в городе?

Курильщик поперхнулся:

– Ка-а-ак? Где? – На мгновение в его глазах даже проблеснули искорки сознания. – Откуда?

Выждав секунд десять и насладившись реакцией собеседника, капилар протянул прочитанный им с утра свиток:

– Один из наших осведомителей сообщил, что видел похожего по описанию человека у дома из оружейного квартала. Он проследил за ним.

Владелец дома неуверенно поднялся:

– Каких осведомителей?

Капилар задумчиво и красноречиво молчал. Наконец, курильщик переварил услышанное:

– Я пошлю туда стражу, бальи. Его схватят.

Собеседник меланхолично перевел взгляд с прекрасной вазы из Кордовы, украшавшей столик, на лицо своего собеседника.

– Не стоит. Не надо стражи. За ним пойдут мои люди, куда бы он ни двинулся. А когда он встретится с остальными, мы их всех перебьем. – Он прервал возможные возражения: – Именно так, и никак иначе, мастер! А своему военачальнику, Платоний, скажи, чтобы поторапливался. Я не хочу использовать своего человека в городе, слишком дорого далось нам создать такую сеть, но, если они будут топтаться под стенами, придется вмешаться.

В глазах хозяина дома на долю секунды мелькнул гнев, он даже успел схватиться за резной подголовник ложа, но единственное недовольное движение собеседника – и все проявления непочтения исчезли. Человек склонил голову:

– Слушаюсь. – Он с усилием выдавил из себя: – Слушаюсь, капилар.