Прочитайте онлайн Майлз Уоллингфорд | ГЛАВА VIII

Читать книгу Майлз Уоллингфорд
4016+2432
  • Автор:
  • Перевёл: О. Б. Рожанская
  • Язык: ru

ГЛАВА VIII

Не слышно больше сладкозвучных песен,

Что на прогулках услаждали слух.

В земных жилищах ваших опустели кресла,

Исчез навеки прежней жизни дух.

Миссис Хеманс

Я больше не видел тела сестры после того, как передал ее, словно спящего ребенка, в руки Люси. Есть люди, которых снедает болезненное любопытство, побуждающее их вглядываться в черты умерших, — род помешательства; я ему не подвержен. Когда умер мой отец, а потом — моя мать, меня приводили в гостиную, дабы я мог посмотреть на их лица и оплакать их, и я был тогда так мал, что должен был покориться. Теперь же я находился в том возрасте, когда мог сам решать, как мне поступить; и лишь только я пришел в себя — минуло уже несколько часов после смерти сестры, — я решил: пусть в моей памяти останется последний, исполненный любви взор, милое лицо, уже отмеченное смертью, но все еще живое и осиянное светом ее чистой души. С тех пор я храню в памяти тот образ и часто радуюсь, что не позволил застывшей маске вытеснить его. Что касается родителей моих, картины, на долгие годы осевшие в моем воображении, были скорее мучительными, нежели приятными.

Как только я выпустил из рук тело Грейс, запечатлев последний долгий поцелуй на ее матовом, но еще теплом лбу, я покинул дом. Нигде в Клобонни не было назойливых глаз, от которых повергнутому в скорбь надо было искать укрытие, но я чувствовал, что задохнусь, если не вырвусь на вольный воздух. Когда я пересекал небольшую лужайку перед домом, из кухни до меня донеслись рыдания. Теперь, когда никто не призывал их думать о покое больной, простодушные негры дали волю своим чувствам. Я еще долго слышал их вопли после того, как все прочие звуки дома уже перестали долетать до моих ушей.

Я шел и шел по дороге, желая поскорее удалиться от печального места, и оказался: в лесочке, который был, наверное, последним объектом внешнего мира, привлекшим внимание сестры. Здесь все напоминало мне о прошлом, о днях детства и юности, о том, как четверо клобоннских детей жили вместе в любви и согласии и бродили среди этих зарослей. Я просидел в лесочке целый час; то был странный, таинственный час!

Я видел ангельское лицо Грейс запечатленным на листве, слышал тихий, но радостный смех, каким она обыкновенно смеялась в счастливые минуты, и ее нежный голос звучал у меня в ушах почти так же явственно, как будто она была где-то рядом. Руперт и Люси тоже были там. Я видел их, слышал их голоса и старался разделить их простодушное веселье, как бывало в прежние времена, но в сознание вторгались страшные образы горькой действительности и разрушали очарование грез.

Я вышел из лесочка в поисках более надежного убежища и полей, более удаленных от дома. Уже стемнело, когда я подумал о возвращении; все это время я провел в окружении таинственных видений, и разум блуждал среди картин, совершенно отличных от тех, среди которых я находился. Милый образ Грейс сопровождал меня повсюду; куда бы я ни шел, я слышал ее голос. Вот ее, совсем крошку, мне разрешили покатать в маленькой коляске — то было мое самое первое впечатление о возлюбленной сестре, вот я гоню свой обруч, а она бежит за мной, вот Грейс поучает меня, предостерегает от неправедных поступков или с важным видом, но ласково порицает за ошибки, уже совершенные; затем я вижу ее в расцвете юности и красоты, прекрасную и достойную любви, мою подругу и наперсницу, ту, которая умела разделять со мной планы на будущее. Как часто в те дни журчание ручейка или жужжание пчелы сливались с зовом или молитвами возлюбленной сестры, дух которой вознесся на небеса и которой больше не суждено было участвовать в моих делах и в круговороте жизни!

Я было собрался провести ночь вне дома, беседуя со звездами, каждая из которых по мере того, как они одна за другой медленно появлялись на небосклоне, представлялась мне обиталищем покинувшей мир души. Я много и напряженно думал о Грейс, но мысли мои обращались и к Люси. Да и о мистере Хардиндже я не забыл. Я чувствовал, что они беспокоятся обо мне, и понимал, что должен вернуться домой. Наб и еще два или три негра искали меня повсюду, но не заглянули туда, где могли бы обнаружить меня, и я испытывал какую-то грустную радость, время от времени видя, как эти простодушные создания, побродив, сходились вместе и о чем-то толковали между собою. Их жесты, их горячность, их слезы — я видел, как много они плакали, — все это указывало на то, что они говорили о своей «юной госпоже», мне не нужно было других знаков, чтобы понять, как они говорили о ней.

В нашей семье всегда была любовь. Мой отец, мужественный, ласковый и всей душой преданный матери, как нельзя лучше подходил для того, чтобы охранять особый мир, управляемый любовью и благорасположением к ближнему, который создала моя мать с первых дней своей жизни в Клобонни. Эти чувства незаметным образом передались и рабам, которые не упускали случая показать, как важны для них интересы и благоденствие господ. Среди негров был один, которого все считали опустившимся и негодным человеком. Этот старик по имени Вулкан работал в кузнице в окрестностях фермы; такое имя дал ему мой дед, вознамерившись послать ребенка в подмастерья к кузнецу, как только он подрастет. Из-за своего ремесла Вулкан принужден был провести почти всю свою молодость в близлежащем селении, где он, к несчастью, приобрел привычки, вовсе не подходившие для той жизни, которую испокон веку вели прочие обитатели Клобонни. Он в какой-то степени отдалился от нас, стал пить и бедокурить, бесчестя своих темнокожих родственников, живших поблизости от усадьбы. Как бы то ни было, когда в семье случалось что-то важное: кто-то из домочадцев возвращался домой после долгого отсутствия или уходил в мир иной, — Вулкан непременно объявлялся, и на месяц делался другим человеком. Теперь он оказался одним из тех, кто отправился искать меня по полям и лесам; именно ему и случилось найти меня.

Когда бы я не имел никаких других подтверждений того, какое страшное горе пришло в Клобонни, я понял бы это по выражению благоговейного страха, с которым Вулкан приблизился ко мне. Глаза у него всегда были красные, но нетрудно было заметить, что и он пролил немало слез. Вулкан знал, что его тут не очень-то жалуют, он редко подступался ко мне, разве только для того, чтобы извиниться за какие-то свои провинности и прегрешения, и вообще был отвержен всеми за свои вечные проделки. Однако теперь общее горе придало ему уверенности — даже Наб едва бы заговорил бы со мной так — хоть и почтительно, но весьма непринужденно.

— Эх, масса Майл! Масса Майл! — воскликнул Вулкан, уверенный в том, что, если между нами и нет ничего общего, здесь наши чувства сходны. — Бедная молодая мисс! Когда еще мы иметь такая?

— Моя сестра теперь на небесах, Вулкан, где, надеюсь, все обитатели Клобонни, как белые, так и темнокожие, воссоединятся с ней, если будут вести жизнь, угодную Богу.

— Вы думать, это возможно, масса Майл? — спросил старик, устремив на меня свой тусклый взгляд с искренним напряженным вниманием, которое свидетельствовало о том, что он не до конца утратил сознание своего нравственного состояния.

— Все возможно Богу, Вулкан. Всегда помня о Нем и Его заповедях, ты можешь надеяться увидеть свою юную госпожу и стать соучастником ее блаженства.

— Чудеса! — воскликнул старик. — Это есть такое большое утешение. Эх, масса Майл, как часто она, когда быть маленькая, приходить к дверь моя кузница и хотеть посмотреть, как лететь искра! Мисс Грейс очень нравиться кузнечное ремесло, и она знать его. Я думать, больше всего она любить, когда железо раскаленное, и смотреть, как лошадь подковывать.

— Ты пошел искать меня, Вулкан, и я благодарю тебя за заботу. Я сейчас вернусь в дом; тебе больше нет нужды беспокоиться. Помни, дружище: мы оба можем надеяться снова увидеть мисс Грейс только в том случае, если станем жить так, как учит нас мистер Хардиндж.

— Чудеса! — повторил старый Вулкан, разум и сердце которого были расположены к восприятию такого урока. — Да, сэр, масса Майл, она приходить к моя кузница смотреть, как лететь искра; мне недоставать ее, словно она моя дочка.

Подобные чувства преобладали среди негров, хотя почти все они переживали смерть сестры более глубоко, нежели кузнец. Отпустив его, я вышел на дорогу, ведущую к дому. Было совсем темно, когда я пересек лужайку. В тени веранды едва виднелся чей-то силуэт, и я собрался было свернуть к боковой двери, дабы проскользнуть незамеченным, как вдруг на крыльцо, навстречу мне, вышла Люси.

— О! Майлз, дорогой Майлз, как я рада вновь видеть тебя, — сказала милая девушка и взяла меня за руку тепло и непринужденно, как сестра. — Мы с отцом очень беспокоились о тебе, отец даже ходил к своему домику при церкви, думал, что найдет тебя там.

— Вы все время были со мной, ты, и Грейс, и твой отец, моя дорогая Люси, с тех пор как мы расстались. Теперь, однако, я пришел в себя, и тебе больше не нужно тревожиться обо мне. Я от всего сердца благодарю тебя за твою заботу и постараюсь больше не причинять тебе беспокойства.

Люси вдруг залилась слезами, обнаружив тем самым, какие сильные чувства ей приходилось сдерживать и какое облегчение принесли ей мои уверения. Рыдая, она даже оперлась на мое плечо. Как только к ней вернулось самообладание, она утерла слезы, опять доверчиво и нежно взяла мою руку, с волнением взглянула на меня и сказала ласково:

— Мы пережили большое горе, Майлз; этой раны и время не залечит. Никто из нас не найдет замены Грейс. Мы не можем начать жизнь сначала; не можем вернуться в детство, смотреть на мир детскими глазами, любить как дети, жить как дети и расти вместе, как бы с единой душой, с одинаковыми взглядами, желаниями, убеждениями; надеюсь, ты не сочтешь, что я уподобляю себя ушедшему от нас ангелу, если я добавлю: с одинаковыми нравственными принципами.

— Нет, Люси, прошлое для нас миновало безвозвратно. Клобонни больше никогда не будет тем Клобонни, которое мы знали.

Наступила пауза, во время которой Люси, как мне показалось, изо всех сил пыталась совладать с вновь нахлынувшими на нее чувствами.

— Все же, Майлз, — вскоре заговорила она, — разве можем мы желать ее возвращения из той блаженной страны, в которой, как мы с полным основанием полагаем, она пребывает? Скоро Грейс станет для нас с тобой прекрасным и благодатным образцом великодушия, добродетели и любви, и мы будем пусть с грустной, но глубокой радостью вспоминать, как сильно она любила нас и какими тесными узами она была соединена с нами обоими при жизни.

— Это будет соединять и нас, Люси, и я верю, эта связь выдержит все испытания и устоит перед губительным эгоизмом, который правит миром!

— Надеюсь, что это сбудется, Майлз, — тихо и, как мне показалось, смущенно ответила Люси — я, конечно, не задумываясь, приписал ее нерешительность сознанию того, что Эндрю Дрюитту не понравится такое дружеское общение. — Мы с тобой знаем друг друга с детских лет, едва ли нам нужен повод для того, чтобы сохранять уважение и расположение друг к другу.

Затем Люси, вероятно, решила, что пора предоставить меня самому себе, и пошла в дом. Я не видел ее до тех пор, пока мистер Хардиндж не созвал всех домочадцев на вечернюю молитву. Семейное собрание в тот вечер было торжественным и печальным. Мне чудилось, что дух Грейс парит над нами; то мне казалось, что я слышу ее мелодичный голос среди других голосов, то чудилось, что она читает молитвы вместо мистера Хардинджа, как это случалось тогда, когда наш добрый опекун не мог быть с нами. Я заметил, что все негры смотрят на меня с тревогой, как будто они понимали, что я должен сильнее других переживать потерю. Перед тем как выйти из комнаты, каждый негр почтительно кланялся мне и каждая негритянка приседала в реверансе; это было трогательное свидетельство их уважительного участия и сочувствия мне. Хлою душили рыдания, бедная девушка не желала оставить тела своей госпожи, она покинула ее лишь ненадолго, чтобы прийти на молитву. Я думаю, что Люси еще несколько минут побыла бы с отцом и со мной, если бы ей не пришлось увести это бедное создание: Хлоя убивалась так, будто со смертью ее юной госпожи умерло что-то в ней самой.

Я уже писал об обстоятельствах, сопутствовавших смерти Грейс, более подробно, чем предполагал, и не стану далее распространяться о том, терзая себя и утомляя читателя. Следующие три или четыре дня принесли нам успокоение, которое обыкновенно наступает после смерти близкого человека, и, хотя прошли годы, прежде чем мы с Люси перестали оплакивать Грейс, к нам обоим вернулось самообладание, необходимое для того, чтобы исполнять наши повседневные обязанности. Грейс, насколько помню, умерла в воскресенье, ближе к обеду. Согласно обычаю страны, жители которой слишком часто с неподобающей поспешностью стремятся удалить покойника с глаз долой (впрочем, этим мы отчасти обязаны нашему климату), похороны должны были состояться в среду, и, хотя это было и так на сутки позже положенного, мистер Хардиндж, который отдавал все распоряжения, назначил церемонию на четверг, на полдень. Мы ожидали приезда нескольких родственников; обстоятельства не позволили присутствовать многим из тех, кто, вероятно, хотел приехать, — они жили в отдаленных местах, добраться оттуда в срок было трудно, а то и невозможно.

Я провел большую часть времени, оставшегося до похорон, в моем кабинете, занимаясь чтением и предаваясь размышлениям, которые естественным образом приходят на ум человеку, когда смерть похищает у него самое дорогое. Люси, добрая душа, два или три раза присылала мне коротенькие записки, спрашивая о моих пожеланиях по разным поводам, и, среди прочего, она интересовалась, когда я хотел бы попрощаться с сестрой. Мой ответ на этот вопрос привел ее ко мне в кабинет; она вошла с видом несколько недоуменным: Люси так много времени проводила рядом с Грейс, живой и мертвой, оттого ей, должно быть, казалось странным, что тот, кто так сильно любил ее при жизни, не хочет в последний раз взглянуть на ее прекрасные останки. Я объяснил Люси, что я чувствую, и она, казалось, была потрясена.

— Я не могу сказать, что твое решение неразумно, Майлз, — сказала она, — в самом деле, не стоит разрушать такой драгоценный образ. Однако то. что я скажу, должно тебя обрадовать: Грейс теперь так же похожа на ангела, как при жизни, и все, кто видел ее, с удивлением замечали, какое безмятежное, спокойное у нее лицо.

— Благодарю тебя, Люси, этого вполне достаточно. Именно такие слова я хотел услышать, больше мне ничего не нужно.

— Несколько ваших родственников уже приехали на похороны, они здесь, в доме. Только что прибыл какой-то человек, вроде бы с той же целью, хотя его лицо незнакомо никому из домашних; он добивается встречи с тобой так настойчиво, что мой отец просто не знает, как отказать ему.

— Тогда пусть придет сюда, Люси. Я могу только предположить, что это один из многих людей, которым Грейс помогла, она ведь очень многим успела помочь за свою короткую жизнь.

По лицу Люси нельзя было сказать, согласна она с моим предположением или нет, но она пошла сообщить тому человеку о моем намерении принять его. Через несколько минут в комнату вошел крупный мужчина лет под пятьдесят с грубыми, но не лишенными приятности чертами лица. Он подошел ко мне со слезами на глазах, сердечно пожал мне руку, а затем без церемоний уселся. Он был одет как преуспевающий крестьянин, хотя его речь, выговор, манеры указывали на то, что он занимает более высокое положение в обществе, чем те люди, к числу которых его можно было отнести благодаря его наружности. Мне пришлось еще раз вглядеться в него, прежде чем я узнал Джона Уоллингфорда, холостого кузена моего отца, землевладельца с Запада.

— Я вижу по твоему лицу, кузен Майлз, что ты не очень хорошо помнишь меня, — заметил мой гость, — я весьма сожалею, что поводом для возобновления нашего знакомства послужили такие печальные обстоятельства.

— Нас осталось так мало, мистер Уоллингфорд, что ваша любезность тем более ценна, — ответил я. — Я не отдал распоряжения уведомить вас о понесенной нами утрате только потому, что вы живете слишком далеко от Клобонни, и я счел, что, получив эту весть, вы едва ли успели бы приехать на печальную церемонию, которую нам предстоит совершить. Я намеревался написать вам немного погодя, когда буду в силах исполнять подобные обязанности.

— Благодарю тебя, кузен. Кровь и имя Уоллингфордов очень близки и дороги мне, а Клобонни всегда было для меня как дом родной.

— Милое созданье, чье тело лежит теперь под этой крышей, кузен Джон, было уверено в том; и вам, может быть, будет приятно узнать следующее: когда я в последний раз уходил в плавание, она хотела, чтобы это имение я завещал вам, поскольку по прямой линии истинным владельцем Клобонни должен являться человек, носящий фамилию Уоллингфорд. Здесь она ставила ваши права выше своих.

— О, это так похоже на все, что я слышал об этом ангеле, — ответил Джон Уоллингфорд, смахнув слезы с глаз, — обстоятельство, говорившее о том, что у него доброе сердце. — Вы, конечно, отказались и завещали это имущество ей, той, которая имеет больше оснований претендовать на него.

— Да, сэр, я так и поступил, хотя она грозилась, что передаст его вам, как только оно станет принадлежать ей.

— Грейс было бы трудно исполнить эту угрозу, поскольку я, разумеется, отказался бы принять его. Мы там, к западу от моста, конечно, наполовину варвары, но наши земли начинают подниматься в цене, и среди нас уже есть богатые люди.

Кузен произнес эти слова с самодовольством, которое он обнаруживал всякий раз, когда речь заходила о собственности. Не единожды в тот день я имел случай отметить, какое большое значение он придавал деньгам; вместе с тем меня поразила разумность и благородство его суждений. Однако он окончательно завоевал мое расположение своим уважительным отношением к Клобонни и всему, что с ним связано. Он говорил о нашем имении с таким благоговением, что я начал подумывать о необходимости составить новое завещание, чтобы Клобонни перешло к нему, если я умру, не оставив наследников, как, по моим понятиям, рано или поздно должно было случиться. Поскольку Люси едва ли станет моей женой, рассуждал я, никакая другая женщина ею не станет. У меня были более близкие родственники, чем Джон Уоллингфорд, — кузены со стороны отца и со стороны матери, некоторые из них уже находились тогда в доме, но они не были родственниками по прямой линии, к тому же я знал, что Майлз Первый именно так распорядился бы имением, когда бы мог предвидеть грядущие события, и это допускалось бы законом. Кроме того, так хотела Грейс — я находил грустную радость в том, что могу выполнить все желания сестры, о которых мне было известно.

Погребальный обряд был совершен только на следующий день после приезда Джона Уоллингфорда, который случайно узнал о смерти родственницы и приехал на похороны без приглашения, как уже известно моему читателю. Почти весь вечер я провел в обществе кузена, с которым сошелся настолько, что просил его назавтра сопровождать меня как ближайшего после меня родственника умершей. Это мое решение, как я впоследствии заключил, весьма обидело некоторых сородичей, приехавших на похороны, поскольку они были ближе к умершей по крови и, следовательно, имели больше оснований рассчитывать на такую честь, хоть и носили другую фамилию. Так уж мы устроены! Мы готовы ссориться из-за серьезного, как нам кажется, недоразумения в ту исполненную глубокого смысла минуту, когда вечность должна открыться перед нашим взором, готовы отстаивать мнения и желания, которые, может быть, уже завтра перестанут занимать нас. К счастью, тогда я ничего не знал об обиде родственников и не видел в тот вечер никого из них, кроме Джона Уоллингфорда; впрочем, его присутствием в моей комнате я был обязан только его уверенности в себе, доходящей до апломба, благодаря чему он вел себя так, как ему было угодно.

На следующее утро я проснулся поздно, с тяжелым сердцем, что было естественно в моем положении. Стоял прекрасный летний день, все в Клобонни и окрест выглядело так, как будто настало воскресенье. Участники процессии должны были собраться в десять часов, и, когда я выглянул из окна, я увидел негров, одетых в праздничное платье, расхаживавших по лужайкам и дорожкам; правда, лица их отнюдь не были праздничными. Это напоминало какую-то странную иудейскую субботу, полную торжественности, священного покоя, живой тишины, но в ней не было того духа радости, утешения, который обычно пронизывает день отдохновения в нашей стране, особенно в это время года. Стали появляться соседи, жившие неподалеку от Клобонни я понял, что надобно одеваться и приготовить себя к тому, что должно было последовать.

Я ел в одиночестве в моем маленьком кабинете, или библиотеке, со дня смерти сестры и ни с кем не виделся с тех пор, как вернулся в тот вечер домой, кроме слуг, а также опекуна, Люси и Джона Уоллингфорда. Последний вечером разделил со мной легкий ужин, но теперь завтракал с прочими гостями в столовой, где обязанности хозяина исполнял мистер Хардиндж.

В то утро я нашел на моем столике кофе и легкую закуску, которые я просил подать накануне, перед тем как лечь спать. Однако чашек было две, да и кроме моей тарелки на стол поставили еще одну. Указав на них, я спросил старого седовласого негра, который прислуживал за столом, что это значит.

— Мисс Люси, сэр; она сказать, что хотеть позавтракать с масса Майл в это утро, сэр.

Даже столь будничное объяснение негра звучало торжественно и печально, словно он понимал: настал такой час, произошло такое событие, которое все вокруг переменило, придало всему какой-то иной смысл.

Я велел ему передать мисс Люси, что я в кабинете.

— Ох, масса Майл, — добавил старик со слезами на глазах, выходя из комнаты, — теперь только одна молодая госпожа — мисс Люси, сэр!

Через несколько минут Люси присоединилась ко мне. Она, разумеется, была в трауре, и это, быть может, подчеркивало ее бледность, но никто не усомнился бы в том, что, с тех пор как мы расстались, милая девушка горько оплакивала смерть подруги. Выражение подавленности придавало ее лицу особую прелесть, и, когда Люси подошла ко мне с распростертыми объятиями и беспокойной улыбкой на губах, я подумал, что, несмотря на ее бледность, она никогда не была столь красивой. Не колеблясь, я с горячностью прижал ее руки к груди и поцеловал бледную, но теплую щеку. Мы держались как любящие брат и сестра, и я убежден, что мы оба думали тогда только о доверии и дружбе, которые связывали нас в детстве.

— Это так великодушно с твоей стороны, дорогая Люси, — сказал я, когда мы сели за столик, — мой кузен, Джон Уоллингфорд, хоть он, в общем, человек неплохой, все же не настолько близок и дорог мне, чтобы принимать его в такой день.

— Я видела его, — дрожащим голосом ответила Люси, — было заметно, как трудно ей сдерживать слезы, — и он мне, пожалуй, понравился. Мне кажется, он был любимцем мамы Уоллингфорд — Люси всегда так называла мою мать, — и это лучшая рекомендация в наших глазах, Майлз.

— Он мне симпатичен, и я постараюсь теперь чаще видеться с ним, чем до сих пор. Когда мы начинаем понимать, что остались одни в целом мире, Люси, лишь тогда мы впервые осознаем, как необходимо нам помнить о кровных узах и искать в них поддержку и опору.

— Ты не один, Майлз, и никогда не будешь один, пока я и мой дорогой отец живы. Ты нам ближе, чем кто-либо из оставшихся у нас кровных родственников! Страдаешь ли ты, радуешься ли — мы всегда рядом, страдаем и радуемся вместе с тобой.

Я видел, каких усилий стоило ей произнести эти слова; но она говорила твердо, так что не оставалось никаких сомнений в их абсолютной искренности. Как ни странно, мне хотелось бы, чтобы в ее манере было меньше естественности и больше нерешительности, когда она пыталась убедить меня в том, что сорадуется и сострадает мне. Но у любви свои капризы — кто из нас, отдавшись этому мучительному и прекрасному чувству, может остаться справедливым и благоразумным?

Мы с Люси заговорили о предстоящей погребальной церемонии. Мы оба были мрачны и печальны, но никто из нас не позволил себе показать другому, как сильно он страдает. Мы понимали, что погребальный обряд должно совершить, и собрались с духом, чтобы исполнить сей печальный долг. В благочестивых нью-йоркских семьях, принадлежащих к тому же классу, что и Хардинджи, было не принято, чтобы женщины присутствовали на похоронах, но Люси сказала мне, что собирается пойти в маленькую церковь и участвовать в тех обрядах, которые будут совершаться внутри церкви. Население страны нашей стало таким разношерстным, что трудно сказать, каких обычаев придерживается большинство сограждан, но я знал, что желание Люси было странным для девушки ее склада и убеждений, и я дал ей понять, что удивлен ее решимостью.

— Если бы хоронили другого человека, я не пошла бы на похороны, — промолвила она, и голос ее задрожал, — но я не могу отделаться от мысли, что дух Грейс будет где-то рядом; и присутствие столь близкого ей человека угодно твоей сестре. Я не знаю, что уготовил Господь дорогой нашей усопшей, но я знаю: участие в молитвах церкви окажет благодатное действие и на меня; кроме того, мне не чуждо свойственное женщинам желание взглянуть на милые черты, пока тело друга еще не упокоилось в земле. А теперь, Майлз, брат, друг, брат Грейс каким еще ласковым словом я могу назвать тебя, — добавила

Люси, поднявшись, обогнув стол и взяв меня за руку, — я должна сказать тебе одну вещь, которую только я могу сказать, ибо мой дорогой отец не догадается сделать это.

Я пристально взглянул в милое лицо Люси и прочитал на нем беспокойство, пожалуй даже тревогу.

— Кажется, я понимаю тебя, Люси, — ответил я, хотя горло мне сдавило и стало трудно дышать. — Руперт здесь?

— Да, Майлз, он здесь. Я призываю тебя помнить о желаниях сестры, которая теперь пребывает у престола Божия, помнить о том, о чем она со слезами стала бы молить тебя, если бы Господь не разлучил нас.

— Я понимаю тебя, Люси, — сдавленно ответил я, — я помню о твоей просьбе, хоть мне и нет нужды помнить о том. Лучше бы мне вовсе не видеть его, но я никогда не забуду, что он твой брат.

— Тебе недолго придется терпеть его, Майлз. Бог вознаградит тебя за твою снисходительность!

Я почувствовал у себя на лбу торопливый, но теплый поцелуй, и тотчас же Люси выскользнула из комнаты. Я воспринял его как печать, скрепляющую договор между нами, который для меня был священным; я не мог и помыслить о том, что когда-либо посмею нарушить его.

Опускаю подробности похорон. Все прошло по заведенному у нас порядку: друзья следовали за телом; одни в экипажах, другие верхом, смотря по обстоятельствам. Джон Уоллингфорд, согласно моей просьбе, ехал рядом со мной, прочие же распределились в соответствии со степенью родства и возрастом. Руперта в кортеже не было видно, впрочем, я почти ничего не видел, кроме катафалка с телом моей единственной сестры. Когда мы достигли церковной ограды, негры устремились вперед, чтобы внести гроб в церковь. Мистер Хардиндж встретил нас там и вскоре приступил к совершению тех прекрасных и торжественных обрядов, которые трогают даже самое черствое сердце. Пастор церкви Святого Михаила всегда очень хорошо, вдохновенно читал все положенные молитвы, и теперь, казалось, он вложил в возносившиеся к Небу прошения самые сокровенные чувства души. Я изумлялся его выдержке, но мистер Хардиндж, предстоя пред своим Господом, сознавал себя Его служителем, готовым принять Его волю. Здесь ничто не могло выбить почву у него из-под ног. Душевная настроенность пастора передалась и мне. Я не проронил ни слезинки за все время отпевания; я чувствовал, как рождаются и крепнут во мне те светлые мысли и надежды, которые призван пробудить обряд сей. Мне казалось, что и Люси, которая сидела в дальнем углу церкви, так же, как и я, черпала силы и находила утешение в молитве, ибо я различал в хоре молящихся ее глубокий мелодичный голос.

О, как лицемерят те, кто стремится упразднить величественный строй нашей литургии, заменив ее произвольными движениями непросветленной души, и, таким образом, вместо чина, составленного с тщанием и благоговением, ввести в употребление грубые, неосмысленные формы! Пусть они сравнят свои неуклюжие, полуразговорные призывы к Всевышнему над гробом с освященным веками ритуалом и поучатся смирению. Подобные люди не постигают величия и высокого смысла, каковой должен содержать в себе обряд погребения, только разве когда заимствуют отрывки из того самого чина, который они якобы признают негодным. В своем стремлении отбросить принятые церковные каноны они впадают в грех, отвергая при исполнении обрядов самые возвышенные, всеобъемлющие, утешительные и содержательные отрывки богодухновенной книги!

То мгновение, когда первый ком земли упал на фоб сестры, было поистине ужасным. Но Господь дал мне силы вынести этот удар! Я не застонал, не заплакал. Когда мистер Хардиндж по традиции поблагодарил собравшихся на погребение, у меня даже хватило мужества поклониться этой небольшой толпе и твердым шагом удалиться Джон Уолллингфорд, правда, взял меня под руку, дабы поддержать, что было очень великодушно с его стороны, но я считал, что сам справлюсь со своим горем. Я слышал рыдания негров, столпившихся у могилы, которая по настоянию некоторых из них была засыпана руками, как будто бы только с их помощью «мисс Грейс» могла обрести вечный покой; и, как мне рассказали после, никто из них не ушел оттуда, пока места то вновь не стало живым и цветущим, каким оно было до того, как лопата коснулась земли. Те же розовые кусты, бережно вынутые из нее, были возвращены в свои прежние гряды, и случайный посетитель не сразу заметил бы рядом с могилами капитана Майлза Уоллингфорда и его достойной жены еще одну, совсем свежую могилу. Однако всем окрестным жителям было известно о том, и многие приходили сюда в течение последующих двух недель; говорили, что особенно часто молодые девушки с соседних ферм навещали могилу Грейс Уоллингфорд, «клобоннской лилии», как ее некогда называли.