Прочитайте онлайн Майлз Уоллингфорд | ГЛАВА V

Читать книгу Майлз Уоллингфорд
4016+2434
  • Автор:
  • Перевёл: О. Б. Рожанская
  • Язык: ru

ГЛАВА V

У змей смертоносных весь яд заглушать

Способно волхва заклинанье;

Но муки души охлажденной смирять

Не в силах ничье волхвованье.

Дж. Байрон. «— Все суета, — сказал Учитель… »

Мистер Хардиндж отнюдь не спешил разделить мое нетерпение. Он сердечно полюбил Марбла и был так рад нечаянному счастью помощника, будто и сам приходился ему родственником. Посему мне было нелегко уговорить его вернуться на шлюп. Я попросил Марбла проводить меня: подразумевалось, что затем он снова сойдет на берег, дабы провести первую ночь после встречи с матерью в родном доме. Он, однако, воспротивился такому плану, когда узнал, что сам я намереваюсь идти вниз по реке до Нью-Йорка, чтобы показать Грейс врачу; Марбл настаивал на том, что должен поехать со мной, поскольку ему надобно добыть в городе тысячу долларов, с которыми он сможет предстать перед сквайром Ван Тасселом или, по крайней мере, появиться на торгах. Таким образом, все стали прощаться, и около восьми мы были на борту шлюпа.

В тот вечер я не повидался с моей сестрой, не пошел к ней в каюту. Пожалуй, я не видел Грейс с тех пор, как мы обнаружили Руперта в обществе Мертонов, и, по правде говоря, я боялся увидеть ее, зная, как сильно зависело самочувствие Грейс от состояния ее духа. Что я мог сделать для нее? Теперь на мне лежал единственный долг — как можно быстрее дойти до Нью-Йорка, чтобы получить там необходимую медицинскую помощь. Пост, правда, оставил нам письменные указания, еще мы помнили о том, что, по мнению доктора, нам прежде всего нужно было отвлекать Грейс от раздумий, не позволяя ей сосредоточивать свои мысли на том, кто был виновником ее недуга; но теперь, поскольку Поста не было с нами, я почитал своей святой обязанностью, не откладывая, отыскать другого знающего доктора.

Прилив начался в девять, и мы тут же отошли легким юго-западным ветром. Марбл, как и мистер Хардиндж, не подозревавший об истинном состоянии моей сестры, решил устроить ужин в честь радостных событий своей жизни. Я хотел было возразить против его намерения, но Люси попросила меня позволить ему осуществить задуманное, ибо такие convives, как мой бывший опекун и мой помощник, вряд ли стали бы вести себя слишком шумно, к тому же она думала, что разговор или обрывки его, которые можно будет услышать сквозь переборки, отвлекут больную от воспоминаний о случайной утренней встрече.

Итак, Марбл радостно принялся за дело, и спустя час каюты «Уоллингфорда» являли собой замечательную картину. Грейс лежала в своей койке и, терпеливо и любезно, уступая просьбам своей подруги, словно бы внимала ее рассказу о причине устроенного помощником празднества, милостиво улыбаясь его остротам; Люси заботливо и нежно ухаживала за своей подопечной, как я мог видеть сквозь открытую дверь кормовой каюты, в то же время стараясь казаться веселой, она переходила к нам, поддерживала беседу, которая велась за столом, обменивалась тостами с помощником и поднимала бокал за счастье и благоденствие его недавно обретенных родственников; мистер Хардиндж, как всегда, преисполненный любви к ближним, весь светился радостью за своего товарища, не замечая ничего вокруг; Марбл все более вникал в свое новое положение, ибо чувства его час от часу крепли и входили в их естественное русло; я же был вынужден делать вид, что разделяю его радость, между тем как все мое существо пронизывала тревога за Грейс.

— Более вкусного и жирного молока никто никогда не пивал на борту судна! — воскликнул Марбл, заканчивая свою трапезу чашечкой кофе. — А масло! Ничего подобного в жизни не пробовал. Крошка Китти сама, в своих ручках принесла и то и другое, оттого они сделались еще вкуснее — что еще может придать снеди столь необыкновенный вкус? Такой бесподобной бывает только пища, которую принимаешь из рук родных. Полагаю, мистер Хардиндж, вы не раз убеждались в этом на собственном опыте?

— Я догадывался об этом, друг мой, — в жизни у меня почти не было случая испытать то, о чем вы говорите. Моей семьей всегда была моя паства; разве только Майлза и его милую сестру тоже можно считать моими детьми, ибо я люблю их как своих детей. Однако я могу понять, что масло кажется еще более вкусным, когда оно приготовлено руками матери или такой прелестной племянницы, как ваша Китти.

— Как это все-таки промыслительно, — кажется, так вы говорите, — что я нашел эдакую мать! Ведь, в конце концов, я мог обнаружить какую-нибудь неряху, или сварливую бабу, или женщину с плохой репутацией, или такую, которая никогда не ходит в церковь, или даже пьяницу и сквернословку, ибо, прошу простить меня, мисс Люси, встречаются и такие; мне же вместо всех этих дам весьма сомнительных достоинств посчастливилось найти отличную мать; да, сам король Англии не устыдился бы такой пожилой леди, будь она его матерью. У меня было сильное желание, мистер Хардиндж, стать на колени и просить милую добрую старушку просто сказать: «Благослови тебя Бог, мой дорогой сын, Мозес, Ван Дюзер или Олоф, как бы тебя ни звали».

— Если бы вы так и поступили, мистер Марбл, ничего плохого бы не случилось. Такие чувства делают вам честь, и никогда не нужно стыдиться желания получить родительское благословение.

— Видать, это-то, мой дорогой сэр, — простодушно добавил Марбл, — и называется обращением в веру? Я часто думал о том, что религия меня в конце концов настигнет, и теперь, когда в сердце больше нет обиды и горечи оттого, что мне не о ком заботиться и никто не заботится обо мне, я по-другому смотрю на вещи, и мне хочется обнять весь род человеческий — о нет, не весь, исключая этого старого мошенника Ван Тассела.

— Вы не должны никого исключать, ибо сказано: «Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас».

Марбл удивленно воззрился на мистера Хардинджа; по правде говоря, едва ли в христианской стране можно было найти человека его возраста, который получил бы меньше наставления в вере, чем Марбл. Весьма вероятно, что он никогда раньше не слыхал этих известных заповедей; но я заметил, что его поразил тот глубокий нравственный смысл, который наполняет их, смысл, перед которым преклоняется даже самая окаменелая человеческая душа, втайне признавая его величие. Все же он колебался. Некоторое время он пристально глядел на пастора, а затем спросил:

Откуда же вы взяли, что мы должны поступать так, мой дорогой сэр?

Откуда? Да оттуда, откуда мы узнаем все заповеди Бояуш и Его святую волю, — из Библии. Вы должны стремиться к тому, чтобы желать этому мистеру Ван Тасселу добра, а не зла, постарайтесь любить, а не ненавидеть его.

— Это и есть вера? — вопросил помощник свойственным ему властным и требовательным тоном.

— Это христианская вера, ее дух, самая ее суть. Без нее душа человека не может быть праведной, какие бы обманчивые речи ни произносил его язык.

Марбл питал искреннее уважение к моему бывшему опекуну благодаря моим рассказам о его добродетелях, а также вследствие того, что сам был свидетелем его великодушия, добросердечия и исключительного здравомыслия. Однако непросто было внушить человеку, подобному Марблу, что он должен делать добро «обижающим и гонящим» его; кроме того, он пребывал в таком расположении духа, что готов был на все, что угодно, но только не на то, чтобы простить Ван Тассела. Зная Марбла, я понимал его чувства и, дабы предупредить напрасный спор, который, верно, встревожил бы мою сестру, попытался переменить тему разговора, пока сие было еще возможно. Я говорю «пока», ибо непросто унять двух нравоучительных мужей, которые готовы отстаивать свои теории с рьяностью мистера Хардинджа и моего помощника.

— Я рад, что вы упомянули имя этого Ван Тассела, — заметил я, — поскольку нам может пригодиться ваш совет, сэр, касательно того, как нам лучше поступить с ним.

Затем я поведал мистеру Хардинджу всю историю с закладной и сказал о необходимости действовать безотлагательно ввиду того, что торги назначены на следующую неделю. Мой бывший опекун знал местность, расположенную вверх по течению, лучше, чем я; и хорошо, что я завел этот разговор, так как вскоре он убедил меня, что в нашем положении единственно возможный шаг — высадить Марбла в городке Хадсоне, где, если он и опоздает на регулярно отходящий дилижанс, можно будет найти какой-нибудь другой экипаж и добраться до Нью-Йорка по суше. Таким образом, ему едва хватит времени на то, чтобы сделать все необходимые дела и вернуться вовремя, не допустив перехода имения в лапы ростовщика. Мистер Хардиндж, по обыкновению с жаром, как он брался за любое благое дело, принялся помогать нам; он тут же начал составлять для Марбла указания, которыми тот сможет воспользоваться, когда сойдет на берег. Празднество, следовательно, завершилось, стол, к вящей моей радости, был убран, смолкли разговоры, каюты стали медленно погружаться в ночь.

За полночь шлюп подошел к Хадсону, и по скорости хода судна я понял, что в самом деле нам, вероятно, не дойти до Нью-Йорка в срок и Марбл, таким образом, не успеет сделать всех необходимых дел. Итак, мы высадили его на берег, мистер Хардиндж и я проводили его до станции, где удостоверились в том, что на другой день после завтрака он сможет сесть в дилижанс, который будет в городе вечером следующего дня. Но нетерпение Марбла было столь велико, что он не хотел ждать ни минуты. Он настоял на том, чтобы ему предоставили отдельный экипаж, и вскоре, около часу ночи, мы могли наблюдать, как он с головокружительной скоростью выезжал с длинной улицы, из которой, собственно, и состоял тогда город Хадсон. Когда сия наша важная обязанность была исполнена, мы с мистером Хардинджем возвратились на шлюп, который Наб, дожидаясь нас, гонял взад и вперед вдоль берега. Когда я укладывался спать, «Уоллингфорд» уже двигался со скоростью около пяти миль в час, с запада дул все усиливающийся ветер, что как раз позволяло судну держаться намеченного курса.

Благосклонный читатель, наверное, догадался, что почивал я недолго. Я был так встревожен, что ночью мне приснилось ужасное событие, повлекшее смерть моего отца, затем передо мной возникла еще более страшная картина, я увидел похоронную процессию: хоронили моего отца, мать и Грейс, их погребали в одной могиле. Когда я выбрался на палубу, ветер, по счастью, все еще дул с запада, и шлюп был уже в двадцати милях от устья ручья, протекавшего недалеко от Клобонни. В кормовой каюте было тихо, мистер Хардиндж еще спал в своей койке, и я, никого не тревожа, вышел подышать свежим утренним воздухом. На шканцах не было никого, кроме лоцмана, стоявшего у руля; правда, под гиком, у самой мачты, виднелась пара ног (это были ноги Наба) и скромная темная юбка, наверняка принадлежавшая Хлое. Я подошел к ним, намереваясь спросить Наба о том, какая была погода в его вахту, но только я собрался окликнуть его, как услышал голос юной леди, говорившей тоном более оживленным, чем тот, в котором следовало вести подобный разговор:

— Нет, ни за что, никогда, без благословение моей матери и всей семьи. Брак совсем не то, что ты думать, Наб. Нынче много молодой темнокожий джентльмен воображать, что он только уговорить своя девушка сказать «да», и потом они пойти к священник и получить благословение и думать, что впредь все быть в порядке и теперь тоже, а все это, однако, обман и лукавство. Нет, Наб, брак — это совсем другое, это всякая пожилая леди тебе сказать. Сперва на брак надобно получить согласие.

— Постой, Хлоя, разве же у меня не было это самое твое согласие почти два года?

— Нет, это не то согласие, про которое я думать. Не собираться же ты, неблагодарный, жениться и не спросить прежде согласие масса Майл, вот что я думать! Ты, который так долго быть его собственный слуга, и так часто ходить с ним в плавание, и спасти ему жизнь, и помочь ему убить столько мерзкий дикарь, и быть с ним на необитаемый континент!

— Я никогда не говорить тебе это, Хлоя, я говорить «остров».

— Ну и какая разница? Ты не сметь что говорить мне про образувание, Наб, потому что я так часто слышать, как мисс Грейс и мисс Люси отвечать их урок, я даже иногда думать, что я уметь ответить все уроки один за другим почти так же хорошо, как сами барышни. Нет, Наб, про это лучше тебе помолчать. Ты всегда быть слишком занятой, чтобы получить образувание, так что, если я и выйти за тебя замуж, ты запомнить, что я теперь сказать тебе: я вступить в брак с тобой совсем не потому, что у тебя есть образувание.

— В Клобонни все говорить, что из нас получиться отличная пара.

— В Клобонни они все не шибко понимать про брак, Наб. Люди говорить всякое и часто не знать, что они такое говорить. Прежде всего, моя мать, моя родная кровная мать возражать против наш сууз, и это очень серьезная помеха. Когда кровная мать возражать, дочь надо крепко подумать.

— Дай мне поговорить с масса Майл, он сразу сказать, чтоб она переменить курс.

— Как так, Наб?

— Это значить, что масса приказать, чтоб она дать согласие.

— Это никогда не годиться для меня, Наб. Мы есть негр, оно конечно, но только ни один масса в Клобонни никогда не говорить раб жениться или не жениться, как он пожелать. Тогда это уж вообще быть нестерпимо и несносно! Нет, брак касаться наша вера, а вера свободная. Ни одна молодая, темнокожая леди не выходить за всякий ничтожество, который ей указать ее масса. Но, Наб, есть еще помеха наш сууз, я просто не знать, иногда я чувствовать ужас!

Оттого, что Хлоя вдруг заговорила просто и естественно, Наб явно пришел в изумление, и мне разговор их показался довольно занятным: мне было весьма любопытно узнать, что же это за новое препятствие; я не двинулся с места. Голос негритянки был сама музыка, почти такой же мелодичный, как голос Люси, но, к моему удивлению, в нем послышалась легкая дрожь, когда Хлоя столь неожиданно оставила свои претензии и отбросила всякое жеманство.

— Никогда не говорить мне про брак, Наб, — продолжала Хлоя, почти всхлипывая, — пока мисс Грейс быть так плохо! И так тяжело видеть, какая она бледная и печальная, куда тут еще думать про супружство.

— Мисс Грейс скоро стать лучше, раз масса Майл повезти ее по реке. Эх! Если бы только он отвезти ее к морю, она бы стать такая пухлая и здоровая, что никто ее не узнать!

Хлоя не соглашалась с таким суждением; она утверждала, что мисс Грейс слишком хрупкая и утонченная особа, чтобы жить на судне. Однако более всего в этом характерном диалоге меня поразило то обстоятельство, что Хлоя знала причину мучившего мою сестру недуга, но внутреннее чутье, свойственное ее полу, и верность долгу не позволили ей выдать тайну своему возлюбленному. Сердце сдавило мучительной безысходной болью: предчувствие беды сквозило не столько в словах ее, сколько в самом ее поведении; мне стало ясно, что она не верила в выздоровление своей юной госпожи. В заключение разговора она сказала:

— Нет, нет и еще раз нет, Наб, не говорить мне про брак, пока мисс Грейс такая больная, а если, не дай Бог, что случиться, то ты вообще никогда не говорить мне про это. Я никогда больше не думать ни про какой сууз, коли что случиться с мисс Грейс. Лубопь умереть навсегда у нас в семья, когда мисс Грейс умереть!

От этих слов у меня на глазах выступили слезы, я повернулся, чтобы уйти, и увидел Люси, стоящую у сходного трапа. Она, видимо, желала говорить со мной; поймав мой взгляд, Люси поманила меня к себе рукой и сразу же сообщила о том, что сестра моя желает видеть меня. Поспешно стерев с лица следы душевного волнения, я спустился вместе с Люси в каюты и вскоре был у постели моей сестры.

Грейс встретила меня с ангельской улыбкой на лице, но у меня ком подкатился к горлу, когда я заметил, какая разительная перемена случилась с ней за столь короткое время. Теперь она более чем когда-либо походила на существо из иного мира, несмотря на то, что только что пробудилась после долгого ночного сна. Я поцеловал ее в лоб, который, как м не показалось, был как-то неестественно холоден, она нежно обняла меня за шею, и я почувствовал, как немощна ее рука. Затем я уселся на транец, не выпуская руку моей сестры. Грейс с полминуты тревожно глядела на меня перед тем, как заговорить, будто желала понять, сознаю ли я истинное ее положение.

— Брат, Люси сказала мне, — наконец заговорила она, — что ты думаешь везти меня вниз по реке до самого города, чтобы показать меня врачу. Однако, я надеюсь, наша дорогая Люси ошиблась?

— Нет, Грейс, это правда. Если ветер по-прежнему будет дуть с запада, я надеюсь, что к вечеру завтрашнего дня смогу доставить тебя в дом Люси, на Уолл-стрит. Я знаю, она радушно примет тебя, и решился поступить так, не посоветовавшись с тобой.

— Лучше бы мне оказаться в Клобонни, — если что-то еще может быть мне полезным, брат, то это наш родной, чистый деревенский воздух. Исполни мою просьбу и остановись у нашего притока.

— Твоя просьба, Грейс, для меня закон, если ты серьезно подумала, прежде чем высказала ее мне. Однако меня тревожит, что ты слабеешь, и я не смогу найти себе оправдания, если не пошлю за доктором.

— Майлз, не прошло и суток с тех пор, как один из самых знающих врачей в стране осматривал меня. У нас есть его письменные указания, и все, что в человеческих силах, будет для меня сделано. Нет, брат, внемли моим мольбам и поверни к нашему притоку. Я тоскую по милому Клобонни, только там может снизойти на меня мир, покой телесный и душевный, если это еще возможно. Это судно не годится для меня, я не могу думать о будущем или молиться здесь. Брат, мой дорогой брат, отвези меня домой, если ты любишь меня!

Невозможно было не внять такой мольбе. С тяжелым сердцем вышел я на палубу, отдал необходимые распоряжения лоцману; спустя сорок восемь часов после того, как мы вошли в воды Гудзона, мы снова покидали сию величавую реку, чтобы вернуться к тенистым, лесистым берегам нашей небольшой бухты. Грейс была столь слаба, что ее пришлось на руках отнести к повозке, в которой она, поддерживаемая Люси, добралась до дома, — по счастью, дорога была недолгой. Подойдя следом за ними к своему жилищу, я увидел мистера Хардинджа, который в ожидании моего прихода расхаживал по небольшому портику, или веранде, с таким явным беспокойством, что мне тотчас стало ясно: ему не терпелось поговорить со мной. Он управлял лошадью, запряженной в повозку, и только что впервые перед его глазами предстала угрожавшая Грейс опасность.

— Майлз, дорогой мой мальчик, мой второй сын, — начал простосердечный, великодушный старик, — Майлз, дорогой мой мальчик, десница Божья опустилась на наши плечи — твоя возлюбленная сестра больна более, чем я мог себе представить прежде, нежели увидел ее нынче утром.

— Ее жизнь в руках милосердного Создателя, — сказал я, всячески стараясь совладать со своими чувствами, — и он, сдается мне, скоро заберет душу ее из мира, который недостаточно хорош для того, кто так чист и непорочен, и призовет ее к Себе. Я предчувствовал это с той самой минуты, как впервые увидел ее после моего возвращения, хотя в душе моей забрезжил луч надежды, когда Пост посоветовал нам переменить обстановку. Но поездка отнюдь не пошла ей на пользу, напротив, она принесла вред; теперь ей намного хуже, чем было тогда, когда мы покинули дом.

— Как мы, смертные, недальновидны! Но что мы можем сделать, мой мальчик? Признаюсь, вид Грейс совершенно ошеломил меня, от неожиданности мне изменила всегдашняя моя способность рассуждать здраво, да и все другие способности. Я полагал, что болезнь ее — лишь легкое недомогание, с которым мы, без сомнения, справимся благодаря ее юному возрасту и нашему заботливому уходу, и вот мы стоим, может быть, у смертного одра, почти у самой ее могилы!

— В этот критический момент, мой дорогой сэр, я полагаюсь на вашу мудрость и опытность; если бы вы дали мне какой-нибудь совет, я был бы рад последовать ему.

— Мы должны положиться на Господа, Майлз, — ответил мой достойный опекун, не переставая расхаживать по портику, — слезы ручьями текли по его щекам, а голос так дрожал, что едва можно было разобрать слова, — да, в следующее воскресенье мы будем молиться за нее всем приходом, и молитвы наши будут самыми глубокими и сердечными, ибо ее любят не меньше, чем любили ее мать-праведницу! Отойти от мира такой юной — умереть в самом расцвете юности и красоты — но, оставив нас, она устремится к Господу! Мы должны стараться думать о том, что она приобретет, — радоваться за нее, а не оплакивать ее утрату.

— Меня весьма огорчает, сэр, что вы считаете положение моей сестры совершенно безнадежным.

— Безнадежным! Оно вселяет в нас самые радужные надежды; когда я пытаюсь размышлять обо всем спокойно, мой рассудок подсказывает мне, что я не должен горевать. Все же, Майлз, утрата Люси едва ли была бы для меня более тяжелым ударом. Я люблю Грейс с детства, всегда заботился о ней как о родном чаде, и моя любовь к ней так сильна, как если бы она была моей второй дочерью. Твои родители были дороги мне, и их детей я всегда считал родными. Когда б я не был твоим опекуном, мой мальчик, и мы не были бы так бедны, а вы с Грейс относительно богаты, самым заветным моим желанием было бы соединение ваших сердец; если бы Руперт и Грейс, ты и Люси были вместе, тогда вы все в равной степени стали бы моими возлюбленными детьми. Я часто думал об этом, но понял, что должен расстаться с надеждой, ибо как я мог сочетать ее со своей верой? Теперь наследство миссис Брэдфорт могло бы устранить все препятствия, но оно явилось слишком поздно! Увы! Сему не суждено было осуществиться, судьба распорядилась иначе.

— По крайней мере, один из ваших детей, сэр, был самым ревностным сторонником вашего замысла.

— Да, Майлз, ты дал мне понять, каковы твои чувства, и я сожалею, что так поздно узнал о том, иначе я придумал бы какой-нибудь предлог, дабы держать в отдалении других юношей, пока ты был в плавании, или до тех пор, пока не явилась бы у тебя возможность добиться расположения моей дочери. Если бы это удалось нам, никто бы не смог занять твое место в ее сердце, ибо нет человека более надежного, верного, чем Люси.

— Моя уверенность в ее благородстве и безупречной честности, сэр, заставляет меня еще сильнее сожалеть о том, что я явился слишком поздно.

— Этому не суждено было сбыться; одно время я думал, что Руперт и Грейс нравятся друг другу, но, должно быть, я ошибался. Господом назначено нам другое, и назначено мудро — в этом нет сомнения, ибо в Своем всеведении Он провидел раннее увядание этого прелестного цветка. Полагаю, именно то, что их воспитывали, обучали вместе, словно брата и сестру, явилось причиной столь равнодушного отношения к достоинствам друг друга. С тобой этого не случилось, Майлз, по причине твоих долгих отлучек, и тебе следует искать в них утешения и помощи, которые тебе несомненно понадобятся. Увы!

Вместо того чтобы прижать Грейс к своему сердцу как дочь и невесту, я стою над ее могилой! Не что иное как неуверенность в себе, в своем праве добиваться расположения Грейс в те дни, когда мы были столь бедны, не позволила ему преклонить колени перед ней — воплощением красоты и добродетели. Я не обвиняю его в бесчувственности, ибо единственно сознание своей бедности, гордость бедного джентльмена, да, пожалуй, то поистине братское уважение, которое он всегда питал к Грейс, — все это не позволяло ему просить ее руки. Грейс, наверное, ответила бы ему взаимностью, что было бы вполне справедливо.

Вот образчик иллюзий, которыми мы живем постоянно. Моя сестра умирает под крышей моего дома оттого, что сердце ее разбито, а честный, справедливый отец негодяя, погубившего ее, и не подозревает о сотворенном его сыном зле, продолжая смотреть на отпрыска с любовью и снисхождением нежного родителя. В то время мне казалось невероятным, что люди доверчивые, чистые могут быть столь наивными; но с тех пор я пожил на свете достаточно долго, чтобы заметить, что подобные заблуждения весьма распространены, — следствия то и дело объясняют причинами, с которыми они вовсе не связаны, а из причин, в свою очередь, выводят следствия столь же фальшивые, сколь обманчива человеческая проницательность. Что касается меня, я могу с уверенностью сказать, что едва ли найдется в моей жизни событие, хоть ненадолго привлекшее ко мне внимание публики, о коем она составила бы справедливое мнение. В разное время меня восхваляли за поступки, в которых не было либо вовсе никакой доблести, либо приписываемых им достоинств/между тем как за деяния, заслуживающие всякой похвалы, меня даже преследовали. Примеры того, как несправедливы бывают принятые в обществе мнения, читатель найдет в дальнейшем нашем повествовании.

Тем временем мистер Хардиндж продолжал распространяться об ангельском нраве Грейс и о том, каким тяжелым ударом было для него вдруг узнать об истинном ее состоянии. Казалось, его неоправданное спокойствие внезапно сменилось совершенным отчаянием, и оттого горькая беда навалилась на него всей своей немыслимой тяжестью. Наконец он послал за Люси, с которой уединился в комнате почти на целый час. Потом я узнал, что он подробно расспрашивал бедную девушку о болезни моей сестры, даже выпытывал, нет ли какой-либо связи между столь необъяснимым упадком жизненных сил и ее чувствами, но он вовсе не был склонен подозревать Руперта в причастности к происшедшему. Люси, будучи девушкой честной и искренней, тем не менее сознавала, как бессмысленно и даже опасно раскрывать отцу истинное положение дел; ей удалось избегнуть всех вопросов деликатного свойства, не сказав при этом неправды. Она хорошо понимала, что, если осведомить отца о причине болезни Грейс, он тотчас пошлет за Рупертом и будет настаивать на том, чтобы сын его сделал все возможное, дабы исправить положение и восстановить справедливость. Чем бы закончилась эта безнадежная, мучительная попытка? Возможно ли восстановить доверие, составляющее основу безграничной любви и уважения, которое было утрачено, ушло невозвратно?

Может статься, самой нестерпимой мукой было для Грейс сознание совершенной бесчестности человека, образ которого она столь бережно хранила в своей душе, что извергнуть его оттуда можно было лишь разбив, полностью разрушив обитель, так долго вмещавшую его. Будь Грейс натурой заурядной, думаю, нам удалось бы с помощью верных действенных средств устранить последствия ее мучительного прозрения, но бедная моя сестра была устроена иначе. Она всегда отличалась от большинства особ своего пола силой и глубиной чувств; еще ребенком она чуть не умерла, когда страшная беда унесла жизнь моего отца; даже кончина нашей матери, хотя мы давно предвидели ее, едва не загасила в дочери пламя жизни. Как я уже не раз говорил, создание столь нежное и чистое всегда казалось мне более пригодным для обителей небесных, нежели для невзгод и печалей мира сего. Теперь, когда мы снова оказались в Клобонни, я не находил себе места. К Грейс меня не пускали: Люси, которая взяла на себя все заботы о больной, настаивала на том, что ей необходимы тишина и покой. Поступая так, она руководствовалась исключительно здравым смыслом и указаниями, которые оставил нам Пост, — я принужден был уступить, зная, что более разумной и более нежной нянюшки для моей сестры не найти.

Разные люди с фермы и с мельницы приходили ко мне за указаниями, которые