Прочитайте онлайн Майлз Уоллингфорд | ГЛАВА IV

Читать книгу Майлз Уоллингфорд
4016+2497
  • Автор:
  • Перевёл: О. Б. Рожанская
  • Язык: ru

ГЛАВА IV

Быть может, девушке иной

Уступит Лайла красотой,

Но юношу, что сердцу мил,

Никто сильнее не любил.

Р. Саути

— Майлз, — вдруг сказал Мозес после того, как мы некоторое время ехали молча, — мне придется покинуть старушку сегодня же вечером и поехать с тобой в город. Нам нужно отвезти эти деньги к месту торгов, ведь когда имеешь дело с таким негодяем, надо быть готовым к худшему, а что до того, чтобы дать ему хоть малейшую возможность прибрать к рукам Уиллоу-Гров, об этом не может быть и речи.

— Как хочешь, Марбл, но теперь приведи себя в надлежащий вид, ведь тебе предстоит познакомиться с еще одной родственницей: это будет вторая родственница, которую ты увидишь в своей жизни.

— Ты подумай, Майлз! Только подумай — у меня две родственницы! Мать и племянница! Да уж, верно говорят: начался дождь — жди ливня.

— Вероятно, у тебя гораздо больше родственников — дяди, тети и тьма кузин и кузенов. Голландцы любят подсчитывать кузенов и кузин, так что тебе непременно придется принимать у себя пол-округа.

Я видел, что Марбл смутился и, хотя сам он еще не понимал отчего, но, кажется, ему стало немного не по себе от предстоящего наплыва родственников. Однако Марбл никогда не мог долго скрывать от меня своих чувств и, переполняемый ими, вскоре поведал мне о мучивших его сомнениях.

— Послушай, Майлз, — ответил он, — оказывается, счастье — хлопотное дело! Вот сейчас, здесь, быть может, через десять минут я должен буду встретиться с дочерью моей сестры, моей родной кровной племянницей, взрослой и, полагаю, миловидной молодой женщиной; убей меня, если я знаю точно, что нужно говорить при подобных обстоятельствах. Как быть, если имеешь дело с близкими родственниками? Тут никакие рассуждения не помогут. Хотя, я думаю, дочь сестры все равно что родная дочь, если, конечно, ты вообще отец.

— Совершенно верно, даже если бы ты раздумывал целый месяц, ты бы не нашел лучшего решения этой задачи. Обращайся с сей Китти Хюгейнин так же, как ты стал бы обращаться с Китти Марбл.

— Легко сказать! А попробуй-ка не ударь в грязь лицом, когда дойдет до дела. И потом для таких ученых людей, как ты, завести беседу — пара пустяков, а простому человеку вроде меня тянуть из себя мысли — будто якорь брашпилем поднимать. Со старушкой-то я справился очень хорошо и поладил бы с дюжиной матушек лучше, чем с одной сестриной дочкой. А что, если она окажется девушкой черноглазой, розовощекой и тому подобное, — полагаю, она будет рассчитывать, что я поцелую ее?

— Непременно, она будет рассчитывать на это, даже если окажется белоглазой и чернощекой. Даже среди наименее просвещенных представителей рода человеческого принято хоть таким образом выражать нежные чувства.

— Я намерен делать все как следует, — простодушно ответил Марбл; он был встревожен положением, в котором столь неожиданно оказался, более, чем он, может быть, желал допустить, — хотя в то же время я бы не хотел делать того, чего не должен делать сын и дядя. Хоть бы эти родственники объявлялись по одному!

— Фу, Мозес, не пеняй на свою судьбу, ведь счастье улыбается тебе. А вот и дом. Ручаюсь: одна из этих четырех девушек твоя племянница, скорее всего — вон та, в капоре; она собралась домой, а остальные вышли ее проводить, потому что завидели нашу повозку. То-то они удивятся, когда увидят в ней нас вместо всегдашнего возницы.

Марбл хмыкнул, попытался прокашляться, одернул рукава кителя, поправил черный носовой платок сообразно своему вкусу, украдкой выплюнул жевательный табак и всяческим образом «привел себя в боевую готовность», как он, весьма вероятно, описал бы свои приготовления. Когда же решающий момент наступил, сердце его дрогнуло; я уже останавливал лошадь, как вдруг Марбл сказал мне голосом столь тихим и слабым, что тому, кто слышал его громовые раскаты, доносившиеся до рей и топов среди шторма, было странно внимать ему:

— Майлз, дружище, что-то мне не нравится это дело, а что, если ты выйдешь, ну, и расскажешь обо всем этим дамам. Понимаешь, их там четыре, значит, три лишние. Ну иди, Майлз, будь другом, а в другой раз я тебе помогу. Не могут же все четыре быть моими племянницами, сам понимаешь.

— А пока я буду рассказывать о тебе твоей племяннице, дочери твоей родной сестры, скажи на милость, что станешь делать ты?

— Что стану делать? Да что угодно, мой дорогой Майлз, найду чем заняться. Послушай, дружище, как ты думаешь, похожа она хоть сколько-нибудь на меня? Если ты увидишь, что похожа, просто дай мне знать: махни рукой хотя бы, чтобы я был готов. Да, да, ты ступай первым, а я за тобой, а что до того, чтоб чем-нибудь заняться, ну, так я могу подержать эту чертову лошадь.

Я рассмеялся, бросил вожжи Марблу, схватившему их обеими руками, как будто лошадь в самом деле нужно было держать, вышел из повозки и направился к группе девушек, которые молча и удивленно наблюдали за моим приближением. С тех пор прошло много лет, и я, конечно, успел повидать больше, чем в те дни, когда моя карьера только начиналась; за эти годы я нередко имел случай отметить весьма распространенную приверженность к крайностям во многом, например в манерах, а также во всем остальном, связанном со сферой человеческих чувств. С годами, по мере того как мы приобретаем жизненный опыт, притворство приходит на смену естественности, и мужчины и женщины то и дело представляются совершенно безразличными к тому предмету, к которому испытывают живейший интерес. Именно отсюда проистекает чрезвычайное sang froid, являющееся одним из признаков так называемого хорошего воспитания, которое непременно заставило бы четырех молодых женщин, стоявших тогда в палисаднике у респектабельного дома, при неожиданном появлении повозки миссис Уэтмор с двумя незнакомцами принять вид столь безучастный и непроницаемый, как будто они давно ожидали нашего приезда и были даже слегка недовольны, что это не произошло часом раньше. Не таков, однако, был оказанный мне прием. Несмотря на то, что все четыре девушки были юными, цветущими, миловидными, какими положено быть американкам, и довольно хорошо одетые, в них совсем не было той невозмутимости, которую постоянно напускают на себя люди светские. Одна что-то быстро сказала другой, они все переглянулись, послышалось несколько явственных смешков, а затем каждая приняла навстречу незнакомцу такой важный вид, на какой только была способна при данных обстоятельствах.

— Я полагаю, юные леди, что одна из вас — мисс Китти Хюгейнин, — начал я, поклонившись так вежливо, как того требовали приличия, — ибо это, кажется, и есть тот дом, который нам указали.

Девушка лет шестнадцати, определенно привлекательной наружности и довольно похожая на старую миссис Уэтмор, так что ее легко можно было узнать, выступила на шаг вперед, пожалуй, несколько нетерпеливо, а затем столь же внезапно отступила со свойственной ее возрасту и полу стыдливостью, как будто боялась зайти слишком далеко.

— Я — Китти, — сказала она, единожды или дважды меняясь в лице: то краснея, то бледнея. — Что-нибудь случилось, сэр? Это бабушка прислала за мной?

— Ничего не случилось, если не считать того, что вам предстоит услышать добрые вести. Мы ездили к сквайру Ван Тасселу по делам вашей бабушки, и она одолжила нам свою повозку при условии, что мы остановимся на обратном пути и привезем вас домой. Повозка служит доказательством того, что мы действуем по ее распоряжению.

Во многих странах подобное предложение вызвало бы недоверие; в Америке же в то время, особенно среди девушек, принадлежащих к тому классу, к которому принадлежала Китти Хюгейнин, оно, как и следовало ожидать, было принято благосклонно. К тому же льщу себя надеждой, что я представлял собой не очень страшное существо для девушки ее возраста и что облик мой был не такого пугающего свойства, чтобы совершенно встревожить ее. Таким образом, Китти поспешно попрощалась с другими девушками, и через минуту она уже сидела между Марблом и мной: старая повозка была достаточно просторной, чтобы вместить троих. Я откланялся и пустил лошадь рысью или, вернее сказать, иноходью. Некоторое время ехали молча, хотя я мог заметить, что Марбл украдкой искоса взглядывал на свою хорошенькую юную племянницу. Глаза его были мокрыми от слез, однажды он громко хмыкнул и даже высморкался и, воспользовавшись случаем, одновременно незаметно провел платком по лбу не менее трех раз в течение трех минут. Он проделал все это таким вороватым манером, что у меня вырвалось:

— Кажется, вы нынче сильно простужены, мистер Уэтмор. — Я еще подумал, что было бы хорошо, если бы Марблу удалось, подхватив мои слова, рассказать Китти нашу тайну.

— Уф, Майлз, сам понимаешь, я того… В общем, раскис нынче как баба.

Я ощутил, как крошка Китти прижалась ко мне, будто несколько опасалась своего соседа с другой стороны.

— Полагаю, вы удивились, мисс Китти, — продолжал я, — обнаружив двух незнакомцев в повозке своей бабушки?

— Я не ожидала этого… но… вы сказали, что были у мистера Ван Тассела и что у вас есть для меня добрые вести — неужели сквайр Ван Тассел признал, что дедушка выплатил ему деньги?

— Не совсем так, но у вас есть друзья, которые не допустят, чтобы вам причинили зло. Должно быть, вы опасались, как бы вашу бабушку и вас не выгнали из старого дома?

— Дочки сквайра Ван Тассела хвастались, что он так и сделает, — глухо ответила Китти, и голос ее задрожал, — только мне все равно, что они говорят, пусть себе думают, что их отец скоро завладеет хоть всей страной. — Она произнесла эти слова с чувством. — Но наш старый дом был построен бабушкиным дедушкой, и бабушка и матушка родились в нем, да и я. Тяжело покидать такой дом, сэр, да еще из-за долга, который, как говорит бабушка, был, без сомнения, выплачен.

— Эх, чтоб его черти взяли! — прорычал Марбл.

Китти снова прижалась ко мне или, вернее, отпрянула от помощника, чей вид в тот момент был особенно грозным.

— Все, что вы говорите, совершенно верно, Китти, — ответил я, — но Провидение послало вам друзей, которые позаботятся о том, чтобы никто не обидел вашу бабушку или вас.

— Тут ты прав, Майлз, — вставил помощник. — Да благословит Бог старую леди; никогда ей не ночевать вне дома без моего ведома, разве что, пожалуй, когда поплывет вниз по реке, чтобы отправиться в театр, в музей, в десять — пятнадцать голландских церквей, которые есть в городе, и во всякие другие места, как они там еще называются.

Китти посмотрела на своего соседа слева с изумлением, но я почувствовал, что девическая стыдливость больше не позволяет ей так сильно прижаться ко мне, как за минуту до того.

— Я не понимаю вас, — ответила Китти после недолгой паузы, во время которой она явно пыталась уразуметь то, что услышала. — Бабушка вовсе не желает ехать в город: все, чего она хочет, это провести остаток своих дней в покое, в старом доме, да и кому надобно много церквей, довольно и одной.

Если бы юная дева прожила на свете еще несколько лет, у нее был бы случай удостовериться, что некоторым надо не меньше полдюжины.

— А вы, Китти, неужели вы полагаете, что ваша бабушка совсем не думает о том, что будет с вами, когда ее призовет Господь?

— О да! Я знаю, она часто думает о том, но я стараюсь успокоить ее; бедная, милая, старая бабушка, ей-богу не стоит терзаться из-за меня! Я сама вполне могу позаботиться о себе, и у меня много друзей, которые никогда не допустят, чтобы я бедствовала. Сестры отца приютят меня.

— У вас есть один друг, Китти, о котором вы сейчас вовсе не думаете, и он позаботится о вас.

— Я не знаю, кого вы имеете в виду, сэр… если только… но все же, вы, надеюсь, не допускаете, что я никогда не думаю о Боге, сэр?

— Я имею в виду друга здесь, на земле, неужели на всей земле у вас нет друга, которого вы еще не упомянули?

— Я, право, не знаю… может быть… вы говорите о Горасе Брайте?

Она сказала это и зарделась, во взгляде ее девичья стыдливость, которую она только начинала сознавать, так удивительно соединилась с почти детской наивностью, что я был очарован, но все же не мог сдержать улыбки.

— А кто такой Горас Брайт? — спросил я, напустив на себя подобающую серьезность.

— О! Горас — это всего лишь сын одного из наших соседей. Вон там, видите, на берегу реки, старый каменный дом — среди яблонь и вишен, вот он, видите, на одной линии с этим амбаром?

— Вполне ясно вижу, замечательный дом. Мы как раз восхищались им, когда ехали сюда.

— Это дом отца Гораса Брайта и одна из лучших ферм в округе. Но бабушка говорит: «Ты не должна особенно верить его словам, ведь юноши любят важничать». Просто здесь все сочувствуют нам, хотя почти все тоже боятся сквайра Ван Тассела.

— Уж я-то вовсе не полагаюсь на слова Гораса. Ваша бабушка права: юноши любят хвастаться и часто говорят о том, чего нет.

— Ну, по-моему, Горас совсем не таков; только вы не подумайте, что я когда-либо связывала с Горасом свои надежды, хоть он и говорит, что не допустит, чтобы я нуждалась. На то у меня есть мои родные тети.

— Что там тети, моя дорогая, — воскликнул Майлз с чувством, — твой родной дядя сделает это за них, не дожидаясь, пока ему напомнят.

Вероятно, Китти снова удивилась и даже слегка встревожилась: она опять прижалась ко мне.

— У меня нет дяди, — ответила она робко. — У отца не было брата, а бабушкин сын умер.

— Нет, Китти, — сказал я, взглядом призвав Марбла к спокойствию, — относительно последнего вы заблуждаетесь. Это и есть та добрая весть, о которой мы говорили. Сын вашей бабушки не умер, он жив и в добром здравии. Он нашелся, ваша бабушка признала его, он провел с ней полдня, и денег у него более чем достаточно, чтобы удовлетворить даже несправедливые притязания скупца Ван Тассела, и он будет вам отцом.

— Неужели? Не может быть! — воскликнула Китти, прижимаясь ко мне еще сильнее, чем прежде. — Вы и правда мой дядя, и все выйдет так, как вы сказали? Бедная, бедная бабушка, и меня не оказалось дома, когда она узнала эту новость, и я не поддержала ее в таком испытании!

— Сначала ваша бабушка, конечно, разволновалась, но она перенесла все удивительно хорошо, и сейчас счастлива невообразимо. Однако вы ошиблись относительно того, что я ваш дядя. Разве я по возрасту гожусь в братья вашей матери?

— Боже мой, конечно нет — я могла бы заметить это, не будь я такой глупой, — неужели вы говорите о другом джентльмене?

Марбл наконец уразумел, что полагается делать в таких случаях, и, заключив прелестное юное существо в свои объятия, он поцеловал ее с поистине отеческой любовью и теплотой. Бедняжка Китти была сначала напугана и, полагаю, подобно ее бабушке, несколько разочарована, но обращение Марбла было столь теплым и задушевным, что она немного успокоилась.

— Я знаю, Китти, для такой молодой особы, как ты, дядя из меня никудышный, — вымолвил Марбл, едва сдерживая слезы, — но бывают и хуже, это ты потом увидишь. Ты должна принять меня таким, каков я есть, и впредь не думать о старом Ван Тасселе или о других корыстных негодяях вроде него, если такие еще найдутся в штате Нью-Йорк.

— Дядя — моряк! — воскликнула Китти, высвободившись из тяжелых объятий помощника. — Бабушке однажды сказали, что он был солдатом.

— Да чего только люди не наговорят! Солдатом! Черта с два они сделали бы из меня солдата, даже если бы пара злобных нянек сбежала вместе со мной и если бы под меня для начала подстелили хоть пятьдесят могильных плит! Носить мушкет — мне не по нутру, а море всегда было для меня как дом родной.

Китти ничего не ответила на это: вероятно, она немного растерялась и не вполне понимала, как ей отнестись к появлению в семье нового родственника.

— Ваши бабушка и дедушка вначале действительно предполагали, что ваш дядя солдат, — заметил я, — но, когда того солдата разыскали, это оказалось ошибкой, а теперь правда вышла наружу — и так, что ваше родство не вызывает никаких сомнений.

— А как зовут дядю? — спросила племянница тихо и нерешительно. — Я слышала, как бабушка говорила, что матушкиного брата нарекли Олофом.

— Совершенно верно, дорогая, мы все это выяснили, старая леди и я. А мне сказали, что меня нарекли Мозесом: думаю, дитя, тебе известно, кто такой был Мозес?

— Конечно, дядя, — сказала Китти, удивленно рассмеявшись. — Он был великим законодателем иудеев.

— Ха! Майлз, это правда? Я кивнул в знак согласия.

— А ты знаешь, что его нашли посреди тростников, и историю о дочери короля Эфиопии?

— Вы хотели сказать — Египта, ведь так, дядя Олоф? — воскликнула Китти и снова рассмеялась.

— Ну, Эфиопия или Египет, один черт! Эта девушка прекрасно образованна, Майлз, и она будет для меня отличной собеседницей долгими зимними вечерами лет этак через двадцать или когда я осяду на широте милой доброй старушки там, у подножия холма.

Китти негромко вскрикнула, затем залилась румянцем, лицо ее приняло такое выражение, что стало ясно — в эту минуту она думала о чем угодно, только не о дяде Олофе. Я спросил, что случилось.

— Ничего, просто Горас Брайт, вон там в саду, он смотрит на нас. И наверное, гадает, кто едет со мной в нашей повозке. Горас думает, что он правит лошадью лучше всех в округе, так что следите за тем, как вы держите вожжи или плетку… Горас!

Похоже, мечтам Марбла о долгих вечерах в обществе Китти не суждено было сбыться, но, поскольку мы в тот момент были на вершине холма и уже показался дом, Горас Брайт скоро исчез из виду. Надо отдать должное девушке: она, казалось, думала теперь только о своей бабушке и о том, какое действие возымеет на нее появление сына, ведь она была стара и немощна. Что до меня, я с удивлением обнаружил мистера Хардинджа, увлеченного беседой со старой миссис Уэтмор, — оба сидели на крыльце дома, наслаждаясь теплым летним вечером, а Люси ходила взад и вперед по низкой траве заросшего ивняком берега с нетерпением и беспокойством, совершенно ей несвойственными. Китти, едва выйдя из повозки, побежала к своей бабушке, Марбл последовал за ней, а я поспешил к той, к которой неудержимо стремилась душа моя. Лицо Люси было задумчиво и тревожно, она протянула ко мне руку, что само по себе было очень приятно, и при других обстоятельствах я был бы тронут этим милостивым жестом, но теперь я боялся, что он не предвещал ничего хорошего.

— Майлз, тебя не было целую вечность, — начала Люси, — я было собралась корить тебя, но удивительный рассказ этой доброй старушки объяснил нам все. Мне нужно подышать воздухом и пройтись, дай мне руку, и мы немного прогуляемся по дороге. Мой дорогой отец не захочет оставлять эту счастливую семью, пока совсем не стемнеет.

Я дал Люси руку, и мы пошли по дороге вместе, взбираясь на холм, с которого я только что спустился, и я не мог не заметить того, что движения Люси были порывисты и беспокойны. Все это представлялось мне совершенно непонятным, и я решил, что лучше подождать, пока она сама не пожелает объяснить мне, что происходит.

— Твой друг Марбл, — продолжала она, — вероятно, я могу сказать наш друг Марбл, — должно быть, очень счастливый человек, ведь он наконец узнал, кто его родители, и узнал, что они люди респектабельные и достойны его любви.

— Пока что он более растерян, нежели счастлив, как, впрочем, и вся семья. Все произошло столь внезапно, что случившееся не успело уложиться в их душах.

— Родственные чувства благословенны, Майлз, — задумчиво продолжала Люси после небольшой паузы. — В этом мире нет почти ничего, что могло бы заменить их. Как, должно быть, горевал он, несчастный, оттого, что прожил так долго без отца, матери, сестры, брата и других родственников.

— Наверняка горевал, но, по-моему, позор, который, как он полагал, сопровождал его появление на свет, он переживал более, нежели свое сиротство. В глубине души его кроются пылкие чувства, хоть он и выражает их самым неуклюжим образом.

— Удивительно, что человек в его положении никогда не думал о браке, тогда Марбл мог бы, по крайней мере, жить в кругу своей собственной семьи, пусть даже он никогда и не знал отцовской семьи.

— Такие мысли подсказывает женщине ее доброе отзывчивое сердце, дорогая Люси; но зачем моряку жена? Говорят, будто сэр Джон Джервис — нынешний лорд Сен-Винсен — твердит о том, что женатый моряк — пропащий мд, ряк, а Марбл, похоже, столь преданно любит судно, что едва ли способен полюбить женщину.

Люси ничего не ответила на мои неосторожные и глупые речи. Я и сам не знаю, зачем произнес эти слова, но иногда на душе бывает так горько и скверно, что в ней рождаются слова и настроенность мыслей, которые весьма далеки от ее истинных побуждений. Мне стало так нестерпимо стыдно за то, что я только что сказал, и, по правде говоря, так жутко, что вместо того, чтобы попытаться высмеять такие взгляды как глупые и бессмысленные или постараться объяснить, что я вовсе не разделяю их, я молча шел по дороге, увлекая Люси за собою. Впоследствии у меня появились основания полагать, что Люси не понравились мои речи, но — благословенное созданье! — она хотела поведать мне о том, что камнем лежало у нее на сердце, не позволяя ей, натуре великодушной и бескорыстной, думать о чем-либо ином.

— Майлз, — наконец нарушила молчание Люси, — лучше бы мы не встретили тот шлюп нынче утром.

Я резко остановился, выпустил руку моей прекрасной спутницы и стоял, пристально вглядываясь в ее лицо, как будто хотел прочитать самые сокровенные мысли в ее ясных, кротких, нежных голубых глазах. Я заметил, что она бледна, и прекрасные губы, произнесшие слова, которые встревожили меня более тем, как они были высказаны, нежели их непосредственным смыслом, дрожали так, что их прелестной обладательнице было трудно совладать с этим. Слезы, крупные как первые капли дождя, дрожали на длинных шелковистых ресницах, и сама поза Люси выражала безысходность и отчаяние!

— Должно быть, что-то случилось с Грейс! — воскликнул я, хотя в горле так пересохло, что я едва смог выговорить эти слова.

— Кто или что еще может теперь занимать наши мысли, Майлз? Я ни о чем другом не могу и думать и постоянно помню о том, что мой родной брат погубил ее!

Что я мог ответить на эти слова? Я так тревожился о моей сестре, что не сделал даже попытки возразить Люси, чтобы умерить боль, которую причинял ей скверный поступок Руперта.

— Грейс стало хуже вследствие этой злосчастной встречи? — спросил я и понял, что знаю ответ.

— О! Майлз, какой разговор был у нас с ней нынче днем! Она говорит подобно небесному созданью, как будто уже не принадлежит этому миру. Между нами нет больше тайн. Она с радостью избежала бы разговора о том, что произошло между ней и Рупертом, но мы зашли уже так далеко, что я могла спросить ее и об этом. Я полагала, что это успокоит ее, а я сумею придумать, как облегчить ее страдания. Думаю, первое мне удалось, потому что она теперь спит.

— А Грейс не говорила о том, что ты можешь поведать и мне ее печальную повесть?

— Это поистине печальная повесть! Майлз, ведь они были обручены с тех самых пор, как Грейс минуло пятнадцать лет! Обручены недвусмысленно, то есть их договор был облечен в ясные слова, это были отнюдь не намеки и обещания, которые могут быть приняты за действительный договор при такой близости, как у них.

— Боже мой! А как же столь ранняя и длительная помолвка расстроилась?

— Ее расторг Руперт, и лучше бы ему умереть, чем предать себя, предать моего бедного отца, меня, всех нас, Майлз… и потерять право называться мужчиной. Все произошло так, как мы и предполагали: ему вскружила голову йclat, которая сопровождает Мертонов в нашем провинциальном обществе, а Эмили довольно эффектная девушка, по крайней мере для тех, кто привык к нашим скромным обычаям.

Увы! Люси не подозревала тогда — с тех пор она смогла убедиться в этом, — что «эффектных» девушек гораздо чаще можно встретить среди людей нашего «скромного» звания, нежели в кругу тех, кого считают высшим обществом. Но Эмили Мертон держала себя несколько менее естественно, чем было принято среди манхэттенских дам того времени, а именно это и подразумевала Люси, которая всегда весьма скромно оценивала свои достоинства и слишком охотно признавала за другими все добродетели, какие только можно было им приписать.

— Я вполне понимаю, какое значение наше светское общество придает знакомству с англичанами и английским чинам, — ответил я, — но мне все же не кажется, что Эмили Мертон занимает такое высокое положение в обществе, что Руперту Хардинджу непременно нужно нарушить данное им слово, чтобы добиться привилегии принадлежать ей или ее семье.

— Вероятно, дело не только в этом, Майлз, — возразила Люси мягким, трогательно-доверительным тоном, — мы знаем друг друга с детских лет, и, каковы бы ни были несовершенства того, кто так дорог мне, того, кто, я надеюсь, не утратил и твоих симпатий, мы с тобой по-прежнему можем положиться друг на друга. Я буду говорить с тобой откровенно, ибо твердо верю в твое дружеское расположение и полагаюсь на твое благородство так же, как на благородство моего дорогого отца; здесь не должно быть тайн между нами. Не может быть, чтобы такой мужественный, такой справедливый и, вне всякого сомнения, правдивый человек, как ты, мог так долго близко знать Руперта и не замечать, что в его характере есть явные изъяны.

— Я давно знал, что он непостоянен, — ответил я, не желая при Люси слишком сурово критиковать ее брата, — вероятно, к этому можно добавить и то, что, как я полагал, он придает слишком большое значение моде и прислушивается к мнениям света.

— Нет, Майлз, поскольку мы не можем обманывать себя, так давай не будем и пытаться выполнить эту неблагодарную задачу — обмануть друг друга, — ответила Люси, но ей стоило таких усилий выговорить эти слова, что я невольно напряг слух, дабы уловить все, что она говорила. — У Руперта есть гораздо более ужасные пороки. Он корыстен и не всегда бывает правдив. Одному Богу известно, сколько слез я пролила из-за этих его черт и какую боль они причиняют мне с самого детства! Но мой милый, дорогой отец не придает им значения, или, вернее, видя их, он не теряет надежды; тяжело родителю поверить, что его чадо неисправимо.

Я не хотел, чтобы Люси продолжала говорить об этом, ибо ее голос, ее лицо, да и весь ее облик свидетельствовали о том, каких неимоверных усилий ей стоило сказать о Руперте пусть то немногое, что она сказала. Я давно знал, что Люси не питала к брату должного уважения, но она никогда раньше не обнаруживала этого ни словом, ни другим образом, который был бы заметен человеку, знавшему брата и сестру не так хорошо, как я. Я понимал: Люси чувствовала, что ужасные последствия поведения ее брата, которые она предвидела, давали мне право рассчитывать на ее искренность, и она жестоко страдала, стремясь сделать все возможное, чтобы смягчить удар, нанесенный нам ее недостойным родственником. Было бы невеликодушно с моей стороны допустить, чтобы эти муки длились еще хоть мгновение.

— Избавь себя и меня, дорогая Люси, — поспешно сказал я, — от всех объяснений, кроме тех, без которых я не смогу постигнуть истинного положения моей сестры. Признаюсь, я все же хотел бы понять, как Руперт умудрился подыскать объяснения и оправдания для расторжения помолвки, которая длилась четыре года и которая, должно быть, была источником глубокого, безграничного доверия между ним и Грейс.

— Я как раз собиралась рассказать об этом, Майлз; когда ты услышишь мой рассказ, ты все поймешь. Грейс давно чувствовала, что Руперт благоволит к Эмили Мертон, но они не объяснялись друг с другом до тех пор, пока Грейс не собралась покинуть город. Тогда она поняла, что пришло время узнать правду; однажды, после какого-то незначительного разговора, твоя сестра предложила Руперту освободить его от обязательств перед нею, если у него имеется на то хоть малейшее желание.

— И что же он ответил на предложение, которое было столь великодушным, сколь и чистосердечным?

— Я должна отдать должное Грейс, Майлз, все ее слова были проникнуты величайшей нежностью и любовью к моему брату. Все же я не могла не увидеть истинного смысла того, что произошло. Сначала Руперт сделал вид, будто Грейс сама пожелала расторгнуть помолвку, но здесь, как ты понимаешь, ее чистосердечная и искренняя натура не позволила ему преуспеть. Она не пыталась скрыть, что станет глубоко переживать перемену своего положения и что от этого зависит счастье всей ее жизни.

— О, как это похоже на них обоих — на Руперта и на Грейс, — хрипло пробормотал я.

Люси умолкла на мгновение, по-видимому ожидая, пока ко мне вернется самообладание, а затем продолжала:

— Когда Руперт убедился в том, что ответственность за разрыв неизбежно ложится на него, он заговорил более откровенно. Он признался Грейс, что его взгляды изменились, сказал, что в то время они оба были еще слишком молоды, чтобы связывать себя договором, и что он заключил помолвку, когда был неспособен принимать на себя такие серьезные обязательства, упомянул и то, что они оба были тогда несовершеннолетними, и закончил тем, что он беден и совершенно неспособен доставить жене средства к существованию теперь, когда миссис Брэдфорт завещала мне все свое состояние.

— И это говорит человек, который желает убедить весь мир, что он истинный наследник ее состояния! Нет, человек, который сам говорил мне, что он считает тебя всего лишь доверительным собственником половины или двух третей его состояния, до тех пор, пока он не соблаговолит остепениться!

— Я знаю, что он поддерживал подобные слухи, Майлз, — тихо ответила Люси, — с какой радостью я оправдала бы его упования, если бы можно было вернуть прошлое, каким оно представлялось нам! Все до последнего доллара из наследства миссис Брэдфорт я с радостью отдала бы, чтобы сделать Грейс счастливой, а Руперта честным.

— Боюсь, Люси, первого нам не суждено увидеть, по крайней мере на этом свете.

— Я всегда была против этой помолвки с тех пор, как стала достаточно взрослой, чтобы судить о характере моего брата. Он всегда был слишком легкомысленным, непостоянным и совершенно не подходил Грейс с ее душевным благородством и разумностью. Есть, наверное, какая-то доля истины в его утверждении, что помолвка явилась слишком преждевременным и необдуманным шагом. В столь юном возрасте люди едва ли могут знать о том, что будет потребно им через несколько лет. Теперь и Грейс не захотела бы выйти замуж за Руперта. Она призналась мне, что самым ужасным в этой истории для нее было то, что ей открылась его истинная сущность. Быть может, я позволила себе высказаться более откровенно, чем полагается сестре, но я хотела пробудить ее гордость и таким образом спасти ее. Увы! Грейс — сама любовь, а как только любовь угаснет, боюсь, Майлз, угаснет и ее жизнь.

Я не ответил на эти пророческие слова: сошествие Люси на берег, ее поведение, весь ее рассказ убедили меня в том, что она почти оставила надежду. Мы поговорили с ней еще немного, возвращаясь к дому, но ничего существенного более не было сказано. Никто из нас не думал о себе, и я не решился бы в такую минуту как-либо воздействовать на Люси в своих интересах, как не решился бы осквернить святыню. Все мои чувства, мысли снова обратились к моей бедной сестре, и я сгорал от нетерпения, так мне хотелось вернуться на шлюп, куда и в самом деле пора было отправиться, ибо солнце уже успело скрыться и сгущались сумерки.