Прочитайте онлайн Майлз Уоллингфорд | О РОМАНЕ «МАЙЛЗ УОЛЛИНГФОРД»

Читать книгу Майлз Уоллингфорд
4016+2498
  • Автор:
  • Перевёл: О. Б. Рожанская
  • Язык: ru

О РОМАНЕ «МАЙЛЗ УОЛЛИНГФОРД»

Вторая часть дилогии об американском моряке Майлзе Уоллингфорде, вышедшая как и первая, «На море и на суше», в 1844 году, носит его имя. Любопытно, однако, что в британском издании название было заменено на «Люси Хардиндж», что можно счесть достаточно правомерным. Роль героини в этом романе выходит на первый план, вся таинственность умолчаний об ее отношениях с Майлзом разрешается в итоге повествования, а финал книги выглядит гимном в честь Люси как путеводной звезды героя. Любимая женщина в конце концов выступает его спасительницей посреди жизненных испытаний и, соединяясь с идеей Провидения, проясняет концепцию романа.

Что касается структуры — все события, очерченные в виде завязки в первой части дилогии, получают теперь свое драматичное разрешение, а важнейшие темы, заявленные Купером прежде, здесь продолжены. Применительно к «Майлзу Уоллингфорду» в числе важнейших остается основная оппозиция моря и суши; усилена тема дружбы (даже на нескольких уровнях), а в целом произведение посвящено таинству человеческих отношений и бытия. Явственно акцентирована политическая тема, связанная с открытой полемикой и сатирой. Рассмотрим же подробнее, как эти разнообразные мотивы соединяются в общее художественное целое.

Как и прежде, Купер поворачивает перед нами главную метафору произведения множеством граней, создавая игру символов, включающих практически все стороны человеческой жизни. Уже в первом романе, «На море и на суше», жизнь представала как клубок противоречий, выявлявших относительность суждений человека о ней и о себе самом. При этом море выглядело вольнее суши, откровеннее как друг и как враг, оно приводило к самораскрытию характера, а противостояние человека морю было честной борьбой под стать мужскому поприщу и предназначению. Все это остается справедливым и для второй части дилогии.

Женщина у Купера ассоциировалась с сушей (автор, правда, не касается старого морского поверья о том, что женщина на судне — к несчастью, хотя Эмили Мертон вносит именно такую ноту в повествование). Дом, достаток, возлюбленная — ведь этот ряд понятий недвусмысленно связан с берегом (подразумевается, что и с устойчивостью, хотя его «рифы» и «мели» — это людские пороки: мошенничество, алчность, лицемерие, клевета — и несть им числа). В первой части дилогии в отношениях героя с Люси, его возлюбленной, и Грейс, его сестрой, обнаруживается достаточно недоговоренностей и неясностей, так что женское начало предстает в книге воплощением скорее зыбкости — будь то на море или на суше.

В «Майлзе Уоллингфорде» с первых страниц метафора суши и моря подхватывается: дом сравнивается с кораблем, и развитие этой мысли напрямую исходит от Марбла, причем даже в мелочах: вспомним, сколь симптоматично «путается» в его устах наименование только что обретенного дома (cove — «гавань», «бухта» вместо grove — «роща»). Морской дом (корабль) сопоставляется с сухопутным по принципу: что истиннее? Характерно, что тот же Марбл, отзываясь о своих забытых голландских корнях, не без пренебрежения изрекает, что в Голландии люди «живут как ондатры — то ли на суше, то ли на воде, не поймешь». К обсуждению того же вопроса подключается и неф Наб, в разгар морских бедствий, постигших героев, говоря о том, что «лучше бы им никогда не видеть соленой воды». И здесь читатель впервые открывает для себя: море способно отнять счастье, возможное на суше, а одиночество духовное может превратиться в физическое, как это и происходит с каждым из героев поочередно — с Набом, Марблом и Майлзом. Что касается Майлза — случай с опрометчивым закладом поместья Клобонни и близорукость в отношениях с Люси наглядно показывают, как уязвимы могут быть жизненные критерии, применяемые моряком на суше: фактически собственными руками Майлз едва не разрушает пути к личному счастью. Но он терпит крах и на море — вот почему важно прояснить, в чем причины и смысл катастрофы, постигшей «Рассвет», драматичная история которого начинается в главе XV и завершается в XXIV, составляя значительную часть пространства романа. В результате фатального плавания Майлз, преследуя материальные цели, теряет все, привязывающее его к бытию. Оставшись один на один с собственным поражением, утратив корабль, груз, поместье, возлюбленную и друзей, он всерьез задумывает добровольный уход из мира. К началу повествования преуспевающий капитан и помещик, герой движется сквозь все более драматичные перипетии плавания, от несчастья к несчастью, от крушения к разорению, от одиночества и мыслей о смерти к аресту и пленению. В сущности, катастрофа на море отражает полное замешательство, испытанное героем на суше. Красноречивым параллелизмом может послужить двойной арест Майлза, сначала у берегов Англии, затем в Америке, и мотив с двойным закладом поместья: сразу же вслед за выкупом домика Марбла следует опрометчивый (причем тайный) заклад Майлзом Клобонни. Из безысходного кризиса героя выводит Провидение, роль которого исполняет Люси, в то время как общий вывод состоит в том, что «Бог ведает всем, что происходит как на море, так и на суше». Таким образом, исходное противостояние суши и моря перерастает в исконный человеческий дуализм души и тела, преодолеть который возможно только вмешательством великого таинства свыше. Важно отметить попутно, что «морские» главы занимают в романе количественно больше места, они, естественно, ярче содержанием, само же море явно выступает мощным художественным символом, предвосхищая Мелвилла, у которого оно однозначно вытеснит сушу в качестве места действия.

Одним из постоянных приемов Купера, оттеняющих идейный замысел и судьбы героев, как отмечалось ранее, является символика имен и названий — персонажей и кораблей. Она распространена неравномерно и возрастает в зависимости от важности роли персонажа в повествовании. Если говорить о кораблях, о г «Кризиса» первой части дилогии капитан Майлз переходит к «Рассвету» своей жизни (правильнее переводить название корабля как «Заря», тем более что на носу его укреплена резная фигура Авроры). И если в своей материальной морской судьбе «Рассвет» не оправдывает надежд героя, то символической своей ролью он «от противного» заставляет Майлза прозреть («to dawn upon» — осенять, доходить до сознания) его истинное место в мире. Можно связать этот смысл и с обретением Божественного откровения в конце романа, где Люси (Lux — по-латыни свет) выступает прекрасной его посланницей.

Мастерским поворотом в символике романа выплывает в его финале и Меченый (индейский вождь, повешенный Марблом без суда за коварство в первой части дилогии) — теперь уже в качестве корабля, командование которым принимает Марбл. Тема Меченого из эпизодической таким образом становится в ряд главных: это вопрос о правомерности человеческого суда и о выборе. Борьба и. месть или смирение и прощение приличествуют человеку? Что является его уделом — ошибки или непогрешимость? Напоминанием о бренности и греховности человеческой природы вечно служит Меченый (Smudge) — символ вины, родового пятна.

В «Майлзе Уоллингфорде» продолжена куперовская тема идеальной дружбы длиной в жизнь, которая усилена по сравнению с первой частью. Она связана прежде всего, конечно, с образом Марбла. Неясность и поиск — основные мотивы его жизненного пути — также находят здесь свое разрешение; с первых страниц романа, где происходит обретение им корней, семьи и дома, до последней — отправления Марбла в бессрочное плавание. Этот образ, наряду с образом Наба, звучит в «Майлзе У оллингфорде» символом постоянства человеческих чувств, цельности натуры (та же роль отведена Люси в любви, отсюда не случайно тяготение их с Марблом друг к другу перед кончиной последнего).

Мистерия дружбы приковывала внимание Купера издавна (вспомним отношения Чингачгука и Натти в пенталогии о Кожаном Чулке, Блюуотера и Оукса в «Двух адмиралах»). Недаром Марбл, неоднократно исчезая по видимости бесследно из повествования, чудесным образом всегда возвращается, как в первой, так и во второй части дилогии; по сути своей он не может пропасть, ибо дружба неуничтожима: она, как и любовь, исходит из тех же божественных источников, служит путеводной нитью бытия, а исчезает даже позже надежды — с последним дыханием человека. Кроме того, дружба как нечто, не имеющее материального измерения в приданом или в политических пристрастиях, не знающее сословного и расового деления, ни даже возрастных различий, является ощутимой личной жизненной ценностью. Она однозначно нравственна, служит обогащающим началом у Купера, это тоже духовная гавань, как и любовь, которая, в сущности, связана в романе с темой Провидения. Умирая, Марбл приобщается святых, «книжных» таинств Библии естественно, ибо он так же естественно уже вкусил благодатной дружбы и праведного труда в этом мире. Немаловажно, что таинство дружбы, скрепленной испытаниями, проявляется именно на море, которое делает Майлза и даже упрямого Марбла подлинными демократами, не ведающими различий между людьми по цвету кожи и достатку.

Таким образом, Марбл как персонаж играет принципиально важную роль в повествовании — и посредством своих «обобщений» о жизни, и параллелизмом собственной жизни карьере Майлза. Его точка зрения, нередко наивная, вполне народна своей глубинной логикой, например в требовании справедливости во всем, и часто выражается в юмористической форме. Марбл дан в постоянном поиске, в постановке вопросов и их разрешении; это не только действующий, но и размышляющий персонаж, и в этом он тоже близок Майлзу Уоллингфорду, только, в отличие от него, Марбл напрямую и вслух выражает свои соображения. Марбла, пожалуй, можно назвать морской ипостасью сущности Майлза, в то время как Люси — его «сухопутная» сущность, хотя, конечно, смысл этих образов «перекрывается» лишь отчасти. На всем облике Марбла лежит эта мрачноватая символика трагического непокоя: человек, «родившийся» на могильной плите, завещает сделать себе вечный дом из «ребра» корабля под названием «Меченый», уплывая на нем в бесконечность.

В тему дружбы вплетен и расовый мотив. Негр Наб, — конечно, символ преданности господину, но среди морской стихии он «выпрямляется», становясь равным своим белым товарищам, человеком на своем истинном месте, где он незаменим, и предстает частью общечеловеческого братства. Вообще говоря, тема черных американцев мало исследована применительно к Куперу, тогда как в ней он, коренной житель Нью-Йорка, глубоко созвучен проблематике американского Юга, предшественником которой в литературе «черной темы» и является.

Контрастным углублением метафоры о связях моря и суши является матримониальный мотив, все усиливающийся по мере приближения к концу повествования, где он завершается свадьбой. Беседы о женитьбе ведут, попеременно и совместно, на море — Наб, Марбл и Майлз, на суше — Майлз и Эндрю Дрюитт, Грейс и Люси, то есть практически все основные действующие лица, и даже второстепенные (например, негритянка Венера). Мотив б]эака впервые столь отчетливо в литературе США становится важной чертой «мифологического пласта» повествования — в данном случае с целью раскрытия содержательного ряда «женщина — суша — дом — цивилизация» в противопоставлении «мужчине — морю — кораблю — патриархальной воле». Оба ряда связывает, конечно, тема закона, но о ней лучше говорить отдельно, поскольку она принадлежит, в сущности, социально-политическому пласту повествования. В «Пионерах» Купер уже наметил образ женщины как цивилизующего начала; в «Майлзе Уоллингфорде» она противостоит дикости, воплощенной на сей раз не в лесах, а в морской стихии, с ее битвами и морским братством, не менее древним, чем туземное, ибо то и другое принадлежит к сфере родовых характеристик. В этом смысле пути Марбла и Майлза в конце концов расходятся: «союз» первого (посмертное единение) с морем служит признанием ценности прошлого, тогда как союз Майлза и Люси становится гармонией во имя будущего.

Во второй части дилогии женщина больше ассоциируется не с амбивалентностью, неясностью бытия, как было в первой, а с обретением пристанища, тихой гавани. В обеих частях дилогии жизнь героя проходит как бы под эгидой двух женских образов — Грейс и Люси.

Имя Грейс, конечно выбранное не случайно, богато смысловыми оттенками: здесь и милосердие, и благодать, и прощение, и милость (Господня). Все эти оттенки и проявляются в характере героини, и с этой точки зрения симптоматично, что она приходится родной сестрой Майлзу, на которого как бы переходит часть ее духовного естества. Не менее симптоматично, что Руперту (чье имя восходит к германоязычному Хродберт, Рупрехт и переводится как «блеск славы») изначально не суждено «обручиться» с благодатью и душевной щедростью, воплощенной в Грейс. Обнаруживая все большую нравственную обделенность, он как-то естественно выпадает из повествования, он ясен в низменности своей натуры, и конец его выглядит почти как подстрочное примечание, ибо большего он и не заслуживает.

Грейс, умирающая в начале второй части дилогии, как бы передает эстафету доброго гения Люси, второму важному женскому персонажу книги. Обе они, надо сказать, довольно схожи в описаниях Купера как идеализированные героини, воплощение внеземных истин и прежде всего — духовного совершенства. Изображение той и другой обнаруживает сильное влияние романтического художественного арсенала. Взаимонепонимание между Майлзом и Люси, конечно, с точки зрения реалиста может показаться неестественным (почти таким же странным, как внезапное появление «ниоткуда» у борта шлюпки английского фрегата). Однако, прочитываемое в романтическом контексте, непонимание это объяснимо общим таинством и превратностями, отмечающими человеческие отношения; и наложение двух традиций — реалистической и романтической — подчеркивает дар Купера, наследующего и переосмысливающего давние литературные приемы, восходящие то к Ренессансу (идеализация прекрасной дамы), то к античности (комедия случайностей и совпадений). Любопытно, что читательское восприятие Люси почти на всем протяжении дилогии обусловлено взглядом мужчины, к тому же молодого (двадцати трех лет), склонного к крайностям юности, да к тому же влюбленного в нее (по собственным словам Майлза, любовь — область, где уравновешенность и беспристрастность оценок невозможна). Когда же Люси в конце второй части дилогии раскрывается нам в своей объективности, а не через домыслы Майлза, она предстает не столько объемным характером, сколько идеей, воплощающей женское совершенство, — ею она на самом деле и являлась изначально.

История Майлза Уоллингфорда помещена в достаточно широкий социально-политический контекст, особенно учитывая «морское» место действия, доминирующее в романе. Даже среди американских собратьев по перу Купер выглядит весьма политически ангажированным писателем, с наибольшей прямотой выражающим свои взгляды, симпатии и антипатии. Последние явно преобладают, что и повлекло за собой специфику жизненной ситуации, отметившей сухопутную и морскую карьеру автора, которому за бескомпромиссность суждений доставалось от апологетов то проанглийского лагеря, то профранцузского. Важно поэтому «обобщить», говоря словами куперовского любимого персонажа, как эта особенность на страницах дилогии выявляет черты Купера — социального критика. Национально-американское происхождение писателя, к тому же немало поездившего по Европе, естественно взывало к культурологическим сопоставлениям: в них немало познавательного, примечательна меткость наблюдений, а нередко, что особенно ценно, острая актуальность суждений, справедливых и доныне.

Тем не менее надо отметить как черту Купера его противоречивость в выражении социально-критических идеи. Думается, она отчасти объяснима его позицией «между» Америкой и Европой, отчасти же — социальными пристрастиями, как и профессиональными (то есть приобретенными на море). Поздний Купер бывает способен на выражение откровенно апологетических взглядов (например, на американский экспансионизм, как в романе «Прогалины в дубровах», или на возможность и следствия американской политической независимости), но, де-факто, в художественной практике писатель тут же выявляет негативные аспекты того и другого. Необходимо отметить эту сложность воззрений Купера, проистекающую от последовательного радикализма в ряде вопросов, и противоречивости, проистекающей от несовпадения логики Купера-политика и Купера-художника. Противоречивость эта, впрочем, была и следствием эпохи, когда многое в национальной истории еще находилось в состоянии активного формирования и не пришло к отчетливой расстановке национальных признаков и традиций. Но именно тем и ценен Купер как писатель своего времени, с тревогой и чуткостью ловящий «веяния момента» и отзывающийся на них. Так, например, с характерной для него противоречивостью автор категорично утверждает в главе XII «Майлза Уоллингфорда», что деньги в Америке значат меньше, чем в любой известной ему стране, а страницей ниже говорит: «Деньги, кажется, становятся для американца единственной целью существования… »

Сильнее Купера-политика выступает Купер — наблюдатель нравов и обычаев или, как сказали бы в наши дни, Купер-культуролог. Эти наблюдения у позднего Купера открыто обособляются от интриги и количественно нарастают. В дилогии «На море и на суше» они оправданы двойной точкой зрения — Уоллингфорд, шестидесятилетний старик, обозревает нравы ушедшей эпохи. В сущности, можно выделить три пласта таких наблюдений, постоянно находящихся в поле зрения автора и рассказчика: это США и европейский культурно-исторический контекст; «семейная распря» между США и Англией; собственно США глазами гражданина страны.

Надо сказать, что сопоставление истории, нравов, культуры и политики европейских стран в «Майлзе Уоллингфорде» не выходит за рамки маргинальных наблюдений, — например, о способности французов и англичан вести бой или о том, кто лучше и почему строит корабли — испанцы или другие нации. Тем не менее Майлз, торгуя с Европой, внутренне и профессионально открыт к диалогу с представителями любых наций и культур. Важно отметить, что этот роман Купера, как и ряд других, «разомкнут» в сферу мировых культурных связей, автор органично вбирает их в свое художественное мышление.

Более пристрастны суждения Купера относительно историко-культурных и политических контактов между США и Великобританией. Обычно последняя необходима писателю-американцу, дабы оттенить превосходство отечественных институтов и национального образа жизни. Здесь Купер, приводя массу примеров британского «наследственного неравенства» (титулы и привилегии дворянства) и насилия над личностью (насильственная вербовка матросов, например), отказывается от однозначно негативной трактовки историко-культурной роли Великобритании, он видит генетическую связь между нею и США, и оттого-то, несомненно, его привлекают моменты исторических перекрещиваний, выявляющих расхождение со страной-матерью (что было неоднократно показано и в «Лайонеле Линкольне», и в «Шпионе»), а с особой яркостью и даже сочувствием к английскому культурному наследию — в «Двух адмиралах». Здесь, в «Уоллингфорде», позиция автора явно близка позиции героя, отвергающего конъюнктурно-одностороннюю и потому попросту лживую позицию противоборствующих политических лагерей, представленных отталкивающе похожими друг на друга «полковниками» от пера. Писатель всю жизнь старался выйти за рамки провинциально-обывательского взгляда, свойственного, как он считал, значительной части американской общественности, и оттого неоднократно вызывал на себя нападки прессы. Автобиографическая струя романа здесь, как и в некоторых других моментах, весьма прозрачна.

Третий, самый обширный пласт наблюдений писателя, естественно, связан с собственной страной. Он охватывает в целом широчайший круг вопросов, от газетной «кухни» в формировании общественного мнения и борьбы политических партии (эти две темы находятся на поверхности) до рассуждений о путях национальной экономики, об отношениях между «знатью» и нереспектабельными людьми вроде Марбла, о рабстве, роли денег и богатства, конечно же — о демократии, о судьбе собственности (чаще всего земельной), о национальной кухне, о роли искусства, о церкви, о морском деле и чертах национального характера. Для Купера-патриота нет сомнений в том, что Америка — самая великая страна в мире, о чем он прямо заявляет устами героя. В тем большее недоумение повергают его многочисленные «отступления» соотечественников и национальных институтов от изначально заданного великого импульса — американской революции и сути конституционных установлений. Мошенник в демократической Америке не отличается от мошенника в деспотической Великобритании, чему, очевидно, способствуют уже не унаследованные, а какие-то другие характерные особенности национальной жизни. Немало горьких истин высказывает писатель в адрес газетчиков, подмявших под себя все нормы морали, однако активно использующих от лица нации понятия «Божьих заповедей», «достоинства личности», той же демократии и множество других прекрасных слов.

Беспринципный новоявленный американский «аристократ» Руперт, крючкотворы-законники типа Микли (по-английски «скромник»), вымогатели-землевладельцы вроде Дэггита или Ван Тассела, и даже отчасти кузен Майлза Джон, как и обслуживающие такого рода публику газетчики, создают весьма мрачный климат, который начинает задавать тон на родине Майлза. В предисловии к роману, написанном от издателя, автор прямо связывает эти тенденции с безответственностью правительства. Говоря обиняками, писатель подводит нас к мысли о том, что нравственность и политический успех — далеко отстоящие друг от друга понятия, однако, поскольку он верит и в то, и в другое, Купер в последних главах романа (особенно в главе XXVIJ находит немало точных формул для выражения соотношения между ними. Мысли эти, полные разочарования и все же рожденные верой в независимость суждений, не утрачивают своей жгучей остроты и спустя полтора столетия, поскольку на примере собственной страны анализируют отношения всякой власти с личностью и народом. Купер пишет: «Пусть читатель задумается о прошлом; может быть, от этого будущее изменится к лучшему, гражданин Америки в действительности получит некоторые из тех прав, которыми он так привык гордиться. Если бы открытие правды приносило хоть какую-нибудь пользу, я бы с радостью замолк, но болезнь в теле политическом требует сильного и мужественного лечения даже в большей степени, чем недуги физические». Этим опасениям и пророчествам суждено будет не раз прозвучать эхом в сатире Марка Твена и в творчестве крупнейших американских писателей обеих половин двадцатого столетия.

Глубоко интересна мысль писателя об отражении национального характера в национальной кухне как одном из самых традиционных проявлений культуры — ее высказывает он в первой части романа и подхватывает во второй, в виде полемики с английским писателем-маринистом Капитаном Мэриеттом. Эта мысль, очевидно дорогая писателю и подробнее развернутая им в романе «Прогалины в дубровах», сделала бы честь культурологу наших дней.

Если говорить о жанровом своеобразии романа, его стоит охарактеризовать как авантюрно-бытовой, написанный в форме автобиографических мемуаров. Такое сочетание было свойственно, например, Дефо в «Робинзоне Крузо», чьи традиции, по крайней мере в описании превратностей, выпавших на долю потерпевшего кораблекрушение моряка, явно наследует Купер.

Что касается собственно авантюрного начала, то, описывая взлеты и падения в судьбе героев, писатель мастерски пользуется перипетией и параллелизмами, а действие в дилогии, особенно в «Майлзе Уоллингфорде», обретает остро-приключенческий драматизм. Согласно «обобщению» Марбла, Майлзу с самого начала сопутствует Провидение, ибо на его счету уже в первой части семь избавлений, в том числе троекратное спасение из вод; а на исходе эпопеи с «Рассветом» во второй части он же комментирует: «Один раз нас захватывали, один раз мы потерпели кораблекрушение, один бой видели, а другой скоро отведаем сами». Но ведь приключения на этом не кончаются, впереди у героев еще неоднократные пленения и избавления, с одним неизменным результатом: внимание читателя не ослабеет.

Бытовое и реалистическое начало, связанное с психологизмом характеров, выражено не менее последовательно. Оно — в мастерском, «как в жизни», описании моря и выживания в бурю, морских сражений и маневров, примет пейзажа, в отражении человеческих переживаний, в исповедальной доверительности повествования, то переходящего в воспоминания, то комментирующего, то сливающегося с сиюминутной реальностью.

«Майлз Уоллингфорд», роман, ориентированный на подведение итогов в судьбах героев, выстроен четче в структурном отношении, нежели первая часть дилогии. Но именно вместе с нею он образует новаторский опыт эпической формы и потому является одним из наиболее примечательных произведений Купера.

А. В. Ващенко