Прочитайте онлайн Майлз Уоллингфорд | ГЛАВА ХХVIII

Читать книгу Майлз Уоллингфорд
4016+2433
  • Автор:
  • Перевёл: О. Б. Рожанская
  • Язык: ru

ГЛАВА ХХVIII

Она ко мне прижалась нежно,

Откинув голову назад,

И на меня в порыве страстном

Был устремлен влюбленный взгляд.

С. Т. Колридж

В последующие два часа никто не нарушал моего одиночества. Окно комнаты, где мне позволили остаться, выходило в soi-disant парк — а вернее сказать, Манхэттен-disant, — и, выглянув в это окно, я вдруг увидел моего помощника и Наба, переменными курсами ходивших у ворот тюрьмы или даже осадивших ее, чтобы меня тайком не увезли в неведомые дали или какое-нибудь иное ужасное несчастье не проникло туда извне. Впрочем, зачем эти двое честных и верных людей несли свою вахту, я не знал; мне оставалось только строить догадки. Наконец Наб исчез и не появлялся целый час. Когда он вернулся, на плече его висел моток каната, затем оба отошли на безопасное расстояние от тюрьмы и стали отмерять фатомы, обрубать, вязать узлы и сплеснивать. Меня забавляло их усердие, которое не умерилось, пока я сам не прервал их занятия. О том, что они затевали, читатель вскоре узнает.

Через два часа после того, как Люси и ее отец покинули меня, вошел надзиратель и объявил о приходе другого посетителя. Я ожидал увидеть моего адвоката или мистера Харрисона; но каково же было мое удивление, когда в комнату вошел Эндрю Дрюитт. За ним следовал тюремщик, который держал в руке бумагу и, к моему изумлению, произнес:

— Капитан Уоллингфорд, я получил указания выпустить вас — за вас внесен залог.

Тюремщик удалился.

— И этим я обязан вам, мистер Дрюитт!

— Мне бы очень хотелось, чтобы это было правдой, дорогой сэр, — отвечал Эндрю, взяв меня за руку и горячо, сердечно пожав ее, — но это не совсем так. Конечно, после того, как вы спасли мне жизнь, мог ли я допустить, чтобы вы оставались в тюрьме, когда мне в радость оказать вам эту ничтожную услугу — поручиться, что вы явитесь в суд; я бы охотно стал и в свое время стану вашим поручителем за уплату присужденной суммы. Однако отдадим должное тому, кому принадлежит эта идея. Мисс Хардиндж попросила меня добиться вашего освобождения, а ее желание сравнимо только с чувством признательности, которое я испытываю к вам.

Он сказал это искренне, по-мужски; и я спросил себя, почему же Эндрю Дрюитт никогда прежде не представлялся мне в таком благоприятном свете? Теперь мне казалось, что он изменился в лучшую сторону, вел себя как джентльмен и был во всех отношениях приятным, элегантным, благовоспитанным и рассудительным молодым человеком. Я готов был признать за ним все совершенства, но не мог простить ему, что Люси предпочла его мне.

— Люси все помнит нашу детскую дружбу, — сказал я, немного смутившись. — Когда она уходила, то сказала, что собирается предпринять что-то подобное, хотя, признаться, этого я не ожидал. Вам можно позавидовать, мистер Дрюитт, вы редкий счастливчик!

Эндрю как будто пришел в замешательство. Он посмотрел на меня, зарделся, перевел взгляд к окну, затем огромным усилием, казалось, обрел самообладание.

— Кажется, я понимаю вас, Уоллингфорд, — сказал он. — Вы намекаете на мою якобы помолвку с мисс Хардиндж?

— А на что же еще? Все, что я слышал, все, что я видел, особенно этот последний поступок, с очевидностью подтверждает мои догадки.

— Нет, это только догадки. Мне не удалось снискать расположения мисс Хардиндж, ее рука достанется лишь тому, кто завоюет ее сердце, кого она полюбит всей душой.

Что я слышу?! Я был как громом поражен. Люси не обручена с Дрюиттом, не любит его — как он сам признался — и едва ли полюбит! Думаю, Эндрю понимал мои чувства, ибо он, похоже, не прочь был продолжить разговор и, к его чести надо признать, в таком тоне, который не оставлял неприятных сомнений относительно истинного отношения к нему милой моему сердцу девушки.

— Только недавно, — говорил он, — я увидел, какую огромную несправедливость я и моя семья допустили по отношению к мисс Хардиндж. Поскольку вы старый, очень старый ее друг, буду с вами откровенен и постараюсь хоть в какой-то степени оправдаться, хотя я чувствую, что мне никогда не удастся до конца снять с себя вину. Вы сказали, что слышали, будто я помолвлен с мисс Хардиндж?

— Совершенно верно. Мне кажется, так считает ее отец, впрочем, он, должно быть, полагает обязательство условным, так как Люси никогда не вышла бы замуж без его согласия.

— В таком случае мистера Хардинджа ввели в заблуждение. Надо признать, мистер Уоллингфорд, что я давний поклонник мисс Хардиндж и очень давно сделал ей предложение. Мне было тут же отказано. Но Люси откровенно призналась, что ее сердце свободно; и я упорно продолжал свои ухаживания, вопреки ее советам, ее желаниям и даже ее настойчивым просьбам. Мне кажется, она уважает меня; я знаю, она очень высокого мнения о моей матери, которая любит ее почти так же, как я. Я надеялся, что это уважение и почитание может перерасти в любовь, и моя самонадеянность была наказана. Около полугода назад — я помню, это было вскоре после того, как мы услышали о вашей смерти, — я имел с ней объяснение на эту тему и уверился в том, что у меня нет ни малейшего шанса. С тех пор я пытался обуздать мое чувство — вы ведь знаете, что любовь без взаимности проходит, — и это мне в какой-то мере удалось; теперь, когда я рассказываю вам это, я уже не чувствую той боли, которую когда-то мог причинить мне подобный разговор. Однако я глубоко уважаю мисс Хардиндж, и единственный ее поощрительный взгляд даже теперь пробудил бы во мне былые чувства. Впрочем, у меня такое впечатление, что она не собирается выходить замуж. Но давайте уйдем отсюда, вы больше не должны здесь оставаться.

Мое состояние трудно было описать. Что значила для меня весть о моем освобождении, когда я столь неожиданно узнал, что Люси не связана никакими обязательствами? Люси, которую многие годы я считал помолвленной и безвозвратно потерянной для меня и которую я не переставал любить, хотя надежды не было. Я подумал, что Эндрю Дрюитт никогда не любил, как я, иначе он не мог бы говорить так; а может быть, дело в том, что любовь к Люси не была неотъемлемой частью его жизни с самого отрочества, как моя. В то время, как все эти мысли проносились в моем сознании, я взял Дрюитта под руку и поспешил покинуть тюрьму.

Признаться, оказавшись на улице, я воспрянул духом. Мой спутник последовал за мной, и я привел его к тому месту, где Марбл и Наб все еще возились со своим канатом. Каково же было их удивление, когда они увидели меня на свободе; мне даже показалось, что помощник был несколько разочарован, хотя он все понял, едва только увидел Дрюитта.

— Если бы ты только дождался ночи, Майлз. — Марбл угрожающе сжал кулаки. — Мы с Набом показали бы этой проклятой тюрьме, что такое моряцкая выучка. Мне даже немного жаль, что так получилось, а то проснулись бы они, когда пробьют две склянки, и нашли бы свою клетку пустой. Может, ты вернешься туда, а, дружище?

— Нет, мне вовсе не хочется исполнять твою просьбу, так что сделай милость — отнеси мой мешок обратно в пансион, где я снова собираюсь вечером повесить свой гамак. Мистер Дрюитт, я должен поспешить — отблагодарить ту, которой я обязан своим освобождением. Вы составите мне компанию?

Эндрю попросил разрешения удалиться; я еще раз поблагодарил его, и мы расстались, сердечно пожав друг другу руки. Потом я поспешил на Уолл-стрит и постучал в дверь Люси (на дверях хороших домов Нью-Йорка в 1804 году были дверные молотки — докучливая вещь, с тех пор, слава Богу, вышедшая из обихода), не заметив, как я оказался там. Время было предобеденное, и лакей не хотел впускать моряка, который бормотал что-то несуразное, как вдруг случайно увидевшая меня Хлоя пронзительно вскрикнула, и благодаря ей меня наконец впустили.

— Масса Майл! Масса Майл! Я так рада, этот парень, Наб, сказать, что вы вернуться. О! Масса Майл, теперь я знать, что вы выгнать из Клобонни этого шельмеца!

Ее слова, такие уверенные, несколько остудили мой пыл, напомнив мне, что я, в сущности, нищий. Однако Хлоя повела меня в гостиную, и я вскоре предстал перед юной хозяйкой дома. Как божественно красива была Люси! Она как обычно переоделась к обеду, но ее платье было скромным и изящным. Лицо ее светилось радостью оттого, что она видела меня, и краска волнения покрыла ее щеки, впрочем, они никогда не были бледны, разве от сильных переживаний. А глаза? Как описать ее глаза? Они лучились чистой, неподдельной радостью.

— Ну вот, Майлз, — сказала она, протягивая ко мне обе руки, — теперь ты выполнил обещание и поступил как должно. Эндрю Дрюитт рад был сделать что-то для человека, который спас ему жизнь, я только боялась, что ты заупрямишься.

— После того, что я услышал от Эндрю Дрюитта, дорогая Люси, тебе больше не нужно бояться моего упрямства. Я обязан ему не только своим освобождением, у меня камень с души свалился, когда он честно признался, что ты не любишь его.

Игра розовеющего света на осеннем закатном небе не бывает так прекрасна, как сменявшие друг друга оттенки прелестного лица Люси. Она заговорила не сразу, но смотрела на меня таким напряженно-внимательным, таким вопрошающим, в то же время таким робким и застенчивым, взглядом, что я понял ее без слов.

— Что ты хочешь этим сказать? — наконец дрожащим голосом спросила она.

— Я хочу попросить, чтобы мне позволили держать эти руки в своих всю жизнь. Не одну, Люси, одна не утолит моей любви, любви, которая срослась с моим существом, стала частью моей жизни с самого детства; да, я прошу обе твои руки.

— Возьми их, милый, милый Майлз, и не выпускай, пока сам не захочешь.

Недоговорив, она вырвала у меня руки и, закрыв ими лицо, залилась слезами. Я сжал ее в своих объятиях, сел рядом с ней на диван, и — мне не стыдно признаться в своей слабости — мы оба заплакали. Я не стану рассказывать о том, что происходило дальше, в последующие несколько минут, да я и не уверен, что смог бы, если бы попытался, но я явственно помню, что к концу этого короткого промежутка моя рука обнимала стройную талию Люси. Мы бормотали какие-то невнятные речи, и едва ли кому-то будет интересно слушать или читать их.

— Почему ты так долго не говорил мне этого, Майлз? — наконец спросила Люси несколько укоризненно. — Было столько случаев сделать это, и ты мог бы предвидеть, как я восприняла бы твои слова! Скольких невзгод и страданий мы оба могли бы избежать!

— Ту боль, которую я причинил тебе, любимая, я никогда не прощу себе; но несчастья, которые выпали на мою долю, я вполне заслужил. Я думал, ты любишь Дрюитта, все говорили, что ты помолвлена с ним, даже твой отец так считал и сказал мне…

— Бедный, милый папа! Он совсем не знал, что у меня на сердце. Однако именно он сделал так, что я никогда бы ни за кого не вышла замуж, пока ты жив, Майлз.

— Да благословит его Господь за это и все другие его добрые дела! Но о чем ты говоришь, Люси?

— Когда пошли слухи о том, что твое судно погибло, он поверил этому, а я — нет. Почему я не верила тому, что все вокруг считали очевидным, я не знаю, разве Провидение милостиво поддерживало во мне надежду. Но когда мой отец считал тебя погибшим, говоря обо всех твоих достоинствах, Майлз, — а он любил тебя почти как его дочь…

— Да благословит его Господь, милый старый джентльмен! Но что же он сказал тебе, Люси?

— Ты никогда не узнаешь, Майлз, если будешь вот так перебивать меня, — отвечала Люси, лукаво улыбаясь мне в лицо, хотя она не отнимала у меня рук, словно я в буквальном смысле завладел ими и собираюсь оставить их себе, и в то же время заливаясь краской, наверное, от счастья и от своей природной скромности. — Потерпи немного, и все узнаешь. Когда отец решил, что ты погиб, он рассказал мне, как ты признался ему в своих чувствах ко мне; и неужели ты думаешь, можешь ли ты подумать, что, когда мне поверили такую тайну, я согласилась бы на предложение Эндрю Дрюитта или кого-то другого?

Люси снова и снова мягко упрекала меня, что я так долго медлил с объяснением.

— Я так хорошо знаю тебя, Майлз, — продолжала она с улыбкой (краска не сходила с ее лица почти весь остаток дня), — я так хорошо знаю тебя, Майлз, что мне следовало, верно, самой объясниться, если бы ты не обрел дар речи. Глупый! Как ты мог думать, что я люблю кого-то кроме тебя? Смотри!

Она вынула из выреза платья медальон, который я подарил ей, и вложила мне в руку — он еще хранил тепло ее сердца! Мне ничего не оставалось, как снова поцеловать Люси или этот медальон, и я целовал и Люси и медальон, словно хотел загладить свою вину. Пока мы говорили, я много раз целовал ее.

Наконец Хлоя просунула голову в дверь, предусмотрительно постучавшись, и спросила, подавать ли обед. Люси обедала в четыре, а теперь шло к пяти.

— Приехал ли отец? — спросила свою служанку молодая хозяйка дома.

— Пока нет, мисс Люси, но он никогда не думать об обеде, мисс Люси, мэм; а масса Майл так долго быть моряк, что он точно голодный, как пить дать. Намучиться он в это плавание, мисс Люси, — слишком намучиться для сына старого массы и. миссис!

— А, так вы видели Наба, вот в чем дело, мисс Хлоя, — воскликнул я, — и он пленил вас, подобно Отелло, своими рассказами об опасностях и невзгодах, чтобы внушить вам любовь к себе.

Не знаю, покраснела ли Хлоя, а если и так, очевидцы ничуть не лучше владели собою. Хоть у этой целомудренной девушки была темная кожа, в душе ее жили самые нежные чувства, и теперь они отражались на ее лице.

— Да полно вам, масса Майл! — воскликнула она. — Что прикажет мисс Люси? Подавать ли повару на стол?

— Мы будем обедать, — с улыбкой отвечала Люси (глаза Хлои сияли от дикого, безудержного восторга). — Пусть Джон подает обед. Мистер Хардиндж должен скоро вернуться. Нас будет только трое за столом.

Упоминание о столе заставило меня оглядеть мое платье, и при виде одежды моего помощника, скромной, изящной и, по правде говоря, ладно сидящей на том, у кого не было причин стыдиться своей фигуры, я поневоле вспомнил о своей бедности; мысль о дистанции, которая, по светским представлениям, существовала между нами, болью отозвалась в моем сердце. Я происходил из весьма респектабельного рода, получил прекрасное образование и в этом отношении не чувствовал себя ущербным; но огромная пропасть разделяла наследницу миссис Брэдфорт и помощника шкипера без гроша за душой. Люси угадала мои мысли; беря меня под руку и мягко увлекая за собой в библиотеку, она игриво произнесла:

— Очень просто, Майлз, пришить к твоей куртке полы.

— Нет сомнения, Люси, но на какие деньги? Я был вне себя от счастья и совершенно забыл, что я нищий, что я не подходящая для тебя партия! Если бы у меня было хотя бы Клобонни, я бы не чувствовал такого унижения. С Клобонни я бы хоть что-то значил.

К тому времени мы уже вошли в библиотеку. Люси бросила на меня короткий пристальный взгляд, и я увидел, что мои слова огорчили ее. Взяв маленький ключик из шкатулки, где он хранился, она отперла ящичек стола и вынула оттуда те самые золотые монеты, которые некогда отдала мне и которые я вернул ей после своего первого плавания. Я понял, что жемчуг, который достался ей по завещанию Грейс, как и мое ожерелье, если я еще мог что-то называть своим, хранились там же. Держа золото в маленькой ручке, мягкой, как бархат, и белой, как слоновая кость, она сказала:

— Однажды ты взял все, что у меня было, Майлз, и только из братской любви, так почему же тебе не сделать то же самое теперь, когда ты говоришь, что хочешь стать моим мужем?

— Драгоценное создание! Ты, кажется, излечишь меня даже от моей глупой гордости. — Взяв ожерелье, я набросил его на шею Люси, где оно повисло длинной нитью, соперничая с белизной кожи, которой оно коснулось. — Вот, я говорил, что подарю этот жемчуг моей жене, и теперь я преподношу его ей, хотя и не знаю, как уберечь его от рук Дэггита.

Люси поцеловала жемчуг — я понимал, она сделала это не оттого, что он нравился ей, — и слезы навернулись ей на глаза: она, наверное, давно мечтала получить этот дар и именно таким образом, каким теперь он был вручен ей.

— Спасибо тебе, милый Майлз, — сказала она. — Ты видишь, как легко я принимаю твои подарки, почему же ты стесняешься получать мои? Что до этого мистера Дэггита, нетрудно будет отделаться от его притязаний. Я стану совершеннолетней, прежде чем он сможет передать дело в суд, и тогда не будет ничего легче для Майлза Уоллингфорда, чем выплатить все свои долги, ведь к тому времени все мое станет твоим. Нет, нет, этому мистеру Дэггиту не отнять у меня твоего драгоценного дара.

— А Руперт… — Я произнес только одно слово, но она поняла меня.

— Руперт не властен надо мной, кроме того, я буду настаивать, чтобы он вернул тебе все до единого доллара, которые он получил от тебя по завещанию нашей праведницы. Но я слышу голос отца, он говорит с кем-то. А я надеялась, что мы пообедаем одни!

Дверь библиотеки открылась, и вошел мистер Хардиндж в сопровождении пожилого человека респектабельной наружности с величавыми манерами, говорившими о том, что он привык заниматься делами большой важности. Я сразу узнал в нем Ричарда Харрисона, одного из самых известных в то время американских адвокатов, джентльмена, к которому меня привел Джон Уоллингфорд, когда убеждал меня составить завещание. Поздоровавшись с Люси, с которой он был близко знаком, мистер Харрисон тепло пожал мне руку. Я тотчас заметил, что в его голове созрел какой-то необычный план. Этот почтенный адвокат был человек методичный и хладнокровный и без всяких околичностей приступил к делу.

— Я был удивлен, узнав, что мой уважаемый клиент и друг мистер Джон Уоллингфорд умер, — начал он. — Не знаю, как могло случиться, что я не заметил в газетах его некролога, разве сам я был тяжело болен примерно в то самое время, когда это произошло. Я только полчаса назад узнал о его смерти от моего доброго друга мистера Хардинджа.

— Это правда, сэр, — отвечал я. — Насколько мне известно, мой родственник умер восемь месяцев тому назад.

— И когда он умер, у него нашли ваше долговое обязательство на сорок тысяч долларов?

— К несчастью, так оно и было; долговое обязательство, обеспеченное закладной на мое родовое поместье, Клобонни, которое с тех пор было продано, согласно статуту, и продано за бесценок, меньше чем за четверть его стоимости.

— И вас арестовали по иску администратора наследства, за невыплату денег по долговому обязательству?

— Верно, сэр, и через час-другой освободили по поручительству.

— Итак, сэр, вся эта процедура может быть и должна быть отменена. Я уже дал указания составить прошение на имя председателя суда справедливости о судебном запрете, и, если только душеприказчик вашего родственника не законченный тупица, вы снова спокойно вступите во владение Клобонни в течение месяца, а если он более или менее здравомыслящий человек, то в течение суток.

— Вы, конечно, не станете внушать нам напрасных надежд, мистер Харрисон; все же не понимаю, как это может быть!

— Ваш родственник, мистер Джон Уоллингфорд, который был моим клиентом и пользовался большим моим уважением, оставил завещание, которое я сам и составил и которое хранилось у меня именно для передачи его вам как единственному душеприказчику, что я и делаю. Как вы узнаете из этого завещания, он, в частности, прощает вам долг в сорок тысяч долларов и отказывается от прав по закладной. Но это еще не все. Отписав кое-какое движимое имущество нескольким своим родственницам, он оставляет вас наследником очищенного от долгов и завещательных отказов имущества; имея неплохое представление о его делах, я могу с уверенностью утверждать, что вы получите в дополнение к вашей собственности более двухсот тысяч долларов. Джон Уоллингфорд был человек со странностями, но он умел вести дела с выгодой для себя; проживи он еще двадцать лет, он стал бы одним из самых состоятельных людей в Америке. Он заложил прекрасный фундамент, но умер слишком рано, не успев достроить здание из золота.

Какой неожиданный поворот! Меня не только освободили от уплаты долга, но и вернули мне Клобонни, то есть теперь я был хозяином всего, чем владел прежде, разумеется, кроме денег, которые я заработал в плаваниях, и средств, вложенных в «Рассвет». Да, эти последние были безвозвратно утрачены, но вместо них, в качестве компенсации, я получил огромное наследство Джона Уоллингфорда. Это наследство состояло из большой суммы, вложенной в трехпроцентные бумаги, которые тогда можно было продать примерно за шестьдесят тысяч долларов, из хороших банковских облигаций, акций, выпущенных страховыми обществами, бон и закладных, а также из ценной и доходной недвижимости на западе страны, в том числе и нескольких городских зданий. Одним словом, я был даже богаче Люси, и мне больше не нужно было считать, будто я живу за счет ее щедрости. Нетрудно представить себе, как счастлив я был, получив эти известия, и я посмотрел на Люси, ожидая, что она разделит мои чувства.

Сама милая девушка, думаю, не испытывала никакой радости от свалившегося на меня богатства; ей приятней было сознавать, что она может доказать мне, как доверяет мне, отдав все, чем она владеет. Однако Люси любила Клобонни не меньше меня, и реставрация Майлза Уоллингфорда на троне его предков стала предметом всеобщего восторга.

Мистер Харрисон далее сообщил нам, что Дэггит, по его сведениям, приехал в город, чтобы заключить со мной предполагаемое соглашение о моем имуществе, и он, мистер Харрисон, уже отправил посыльного к его поверенному, дабы сообщить тому о существовании завещания. Он, следовательно, весьма надеялся уладить дела в течение ближайших суток. Мы еще не кончили обедать, когда посыльный вернулся с сообщением, что встреча назначена в конторе этого известного адвоката, и все мы, кроме Люси, направились туда, как только убрали скатерть — в то время скатерти всегда убирали. В конторе мы нашли мистера Дэггита, которого я видел в первый раз, и его адвоката, ожидающих нашего прихода. Одного взгляда на них было достаточно, чтобы постигнуть причину того ужаса, который испытывали они оба, — юрист не меньше своего клиента вовлекся в дело, которое он вел.

— Это престранное для нас известие, — начал адвокат, — хотя, признаться, ваша личность и репутация придают делу серьезный оборот. Нет ли здесь какой-нибудь ошибки?

— Абсолютно никакой, мистер Микли. Если вы будете так любезны прочесть это завещание, сэр, вы поймете, что факты были точно изложены вашему клиенту; относительно подлинности документа могу сказать, что я не только сам составил его, согласно четким указаниям мистера Уоллингфорда, которые у меня до сих пор имеются, написанные его собственной рукой, но после завещание было переписано моим клиентом, а также подписано и скреплено печатью в моем присутствии, как и в присутствии свидетелей. Что касается личного имущества, это завещание имело бы силу, даже если бы оно и не было подписано завещателем, поскольку никакого другого завещания не существует. Но я льщу себя надеждой, что вы найдете все в должном порядке в отношении формальностей.

Мистер Микли вслух прочел завещание с начала до конца и, возвратив его мне, бросил самый отчаянный взгляд на Дэггита. Последний с некоторым беспокойством спросил:

— Прилагается ли к завещанию опись имущества?

— Прилагается, сэр, — отвечал мистер Харрисон, — и указания, где найти сертификаты ценных бумаг и прочие документы, такие, как долговые обязательства и закладные. Из числа последних некоторые хранятся у меня. Я полагаю, долговая расписка мистера Уоллингфорда хранилась у самого завещателя, как вещь внутрисемейная.

— Да, сэр, вы найдете все ценные бумаги нетронутыми; признаться, эта долговая расписка да несколько простых векселей, выданных в Дженеси, — вот и все, что мне удалось найти. Мы были удивлены, обнаружив, что движимое имущество столь незначительно.

— Тем лучше для вас, мистер Дэгтит. Исполняя волю завещателя, я выдам все документы, которые у меня имеются, единственному его душеприказчику и наследнику. Выданные вам судом полномочия на управление наследственным имуществом, само собой разумеется, будут аннулированы, даже если вы осмелитесь противодействовать нам, что я считаю нецелесообразным.

— Мы даже не станем пытаться, мистер Харрисон, — поспешно произнес Микли, — и мы ожидаем такого же великодушия от вашего клиента.

Что говорить — на моей стороне был превосходный юрист и человек железной воли. Дэггит тотчас сдался — прежде чем уйти, он возвратил мне Клобонни, хотя результаты торгов и так были бы аннулированы, что и произошло потом посредством иска, предъявленного по соглашению сторон. Однако еще многое предстояло уладить, и я принужден был расстаться с Люси, чтобы заняться делами. Утверждение завещания должно было произойти в графстве Дженеси — а в 1804 году это была весьма отдаленная от Нью-Йорка местность! Путь, который теперь можно проделать примерно за тридцать часов, отнял у меня десять дней; около месяца мне понадобилось на улаживание необходимых формальностей и всяческих дел на западе, как тогда называли эту часть страны. Однако и на востоке даром времени не теряли. Мистер Хардиндж принял управление Клобонни, и Люси в своих милых, драгоценных письмах — до меня доходило три письма в неделю — извещала меня, что все восстановлено в прежнем виде в доме, на ферме и на мельнице.

«Уоллингфорд» снова спустили на воду, и все быки, коровы, лошади, свиньи и тому подобное поселились в своих старых жилищах. Негры вернулись домой, и Клобонни снова приобрело свое былое обличье! Все перемены были только к лучшему; представился случай окрасить и подновить дом, который бережливость мистера Дэггита не позволила ему обезобразить новомодными перестройками. Короче говоря, оставалось только, чтобы «масса Майл» осчастливил всех обитателей фермы. Хлоя объявила о своей помолвке «мисс Люси», и было условлено, что Наб с Хлоей и его хозяин с «мисс Люси» обвенчаются примерно в одно и то же время. Мозес же отправился в Уиллоу-Ков на вакации. Письмо, полученное от него, теперь лежит передо мной и лучше меня расскажет о его делах и чувствах. Вот оно:

«Уиллоу-Ков, 18 сентября 1804 года. Капитану Уоллингфорду.

Дорогой сэр и мой дорогой Майлз!

Вот я стал на мертвый якорь на эти десять дней, так удобно расположился, лучше и не пожелаешь, в кругу моей семьи. Старушка была страшно рада видеть меня и плакала как крокодил, когда я рассказывал обо всем. А Китти тоже плакала и тут же смеялась; а этот молодой Брайт, ты, может, помнишь, мы его встретили, когда ехали от старика Ван Тассела, просто взял курс на мою племянницу, и она только и делает, что хохочет с утра до вечера. Чертовски тяжело вот так взять и потерять племянницу, когда я только нашел ее, но мать говорит, что зато у меня будет еще и племянник.

Теперь про старика Ван Тассела. Господь все-таки не может допустить, чтобы мошенники благоденствовали. Мать нашла расписку старого шельмы, которую тот выдал отцу в обмен на деньги много лет тому назад, и послала в Хадсон за адвокатом, и они выволокли на палубу скаредного мошенника, отделали его и набили трюм, так что можно было брасопить реи. Теперь мать считает, что дело наконец улажено; но я буду считать, что не расквитался с ним, пока не отколочу этого джентльмена как следует. Старушка получила деньги наличными, векселя она не признает, и десяти минут не прошло, как я приехал, а добрая душа уже вытянула чулок из комода и стала отсчитывать монеты, чтобы расплатиться со мной. Так что, как видишь, Майлз, я снова вступил во владение своим имуществом, как и ты. А что до твоего предложения выплатить мне заработок за весь последний поход — это очень благородно и все такое в наше проклятое мошенническое время, но я не возьму у тебя и медяка. Если судно пропало, то и заработки пропали вместе с ним, и это будет по закону и по уму. Это было бы очень жестоко, если бы купцу приходилось платить деньги за работу на борту судна, которое лежит на дне океана; так что не будем больше об этом. По рукам!

Я рад, что ты собираешься жениться, как только вернешься в Клобонни. Если бы я был на твоем месте и увидел, что такая красивая девушка ждет меня в порту, я бы долго не стоял на рейде. Сердечно тебя благодарю за приглашение быть одним из подружек невесты, это обязанность, которую я хотел бы исполнить и горжусь тем, что мне поручили это дело. Прошу тебя, черкни мне пару строк об оснастке, подходящей для такого случая; я бы хотел выглядеть не хуже других подружек невесты, в таких делах нужна согласованность. Свадьба есть свадьба, и нужно все устроить как следует; ну вот, в ожидании дальнейших указаний остаюсь твоим другом и старым товарищем по плаванию под твоей командой

Мозес Ван Дюзер Марбл».

Я не стану утверждать, что в его письме были соблюдены все правила правописания, как в той копии, которую я привел здесь, но эпистола эта была удобочитаема и явно доставила Марблу немало хлопот. Что до писем милой Люси, думаю, не стоит цитировать их. Они, однако, были так похожи на нее — искренние, правдивые, женственные. Среди прочего, она сообщала мне, что наше венчание состоится в церкви Святого Михаила, что я должен буду встретиться с ней в домике отца и что прямо из церкви мы отправимся в Клобонни. Она пригласила Руперта и Эмили, но здоровье последней не позволило им принять npm-Aamejffle. Майор, или генерал Мертон, как все называли его в Нью-Йорке, не мог приехать, поскольку его разбил приступ подагры, и Люси спрашивала меня, не лучше ли в таком случае устроить домашний, семейный праздник. В ответном письме я с радостью согласился, и через неделю после того, как оно было отправлено, я покинул графство Дженеси, успешно закончив все свои дела. Никто не чинил мне там препятствий и не считал меня незваным гостем, напротив, все приняли меня как настоящего наследника моего кузена.