Прочитайте онлайн Майлз Уоллингфорд | ГЛАВА XXIV

Читать книгу Майлз Уоллингфорд
4016+2430
  • Автор:
  • Перевёл: О. Б. Рожанская
  • Язык: ru

ГЛАВА XXIV

И тот, кто празднует победу,

И тот, кто, пав в бою, стал прах,

Потомкам вряд ли будет ведом,

Зато победам — жить в веках.

Дуо

«Британец» вышел из залива Корк всего двумя-тремя днями ранее нашей встречи, получив приказ отправиться на несколько сот миль к западу и в течение трех месяцев крейсировать на широте, где пролегает путь судов, без конвоя направляющихся на родину из американских провинций, — в начале войны таких было много. Для нас это была не слишком радостная весть: мы хотели ступить на землю сколь можно скорее и, увидев судно, которое идет на запад, форсируя парусами, возымели надежду, что оно направляется в Галифакс. Однако нам ничего не оставалось, как смириться с обстоятельствами. Капитан Раули обещал высадить нас на борт первого же судна, которое попадется нам на пути; о большем мы не имели права просить.

Миновало более двух месяцев, а «Британцу» не пришлось ни окликнуть, ни даже увидеть ни единого судна! Такими превратностями полна жизнь моряка: то корабли кишмя кишат вокруг, то кажется, что во всей пустыне океана он один-одинешенек. Капитан Раули объяснял это обстоятельство тем, что из-за войны суда вынуждены собираться в конвойную команду, а кроме того, следуя приказу, он зашел слишком далеко на север, куда не доходили американские суда, курсирующие до Ливерпуля и обратно. Однако, каковы бы ни были причины, следствия это не меняло. После шторма, случившегося в равноденствие, «Британец» взял курс на юг, на Мадейру, что было предусмотрено приказом, и оттуда, открейсировав три недели в окрестностях этого острова, направился в Плимут. В эти три недели фрегат останавливал и окликал около тридцати судов, все они были нейтральные, и ни одно из них не шло туда, куда нам было нужно. Поскольку запасы пресной воды на судне подходили к концу, мы были вынуждены возвращаться в Англию и, как я уже говорил, повернули на север. В тот самый день, когда «Британец» покинул очередной район крейсирования, прямо по курсу перед закатом мы увидели незнакомое судно, в котором признали фрегат.

Всю ночь «Британец» маневрировал, чтобы сблизиться с незнакомцем, и небезуспешно: когда я рано утром вышел на палубу, чужое судно было всего в лиге от нас и немного ближе к ветру. Я увидел, что «Британец» приготовился к бою, и на нем царило такое оживление, которого я прежде не наблюдал. Когда я подошел поприветствовать капитана, матросов свистали к завтраку.

— Доброе утро, Уоллингфорд, — бодро воскликнул старик, — вы явились как раз вовремя; взгляните-ка на того «француза» во всем его великолепии. Надеюсь, через два часа он не будет глядеть таким франтом, как сейчас. Статное судно — не правда ли? — и примерно равное нам по мощи.

— Что касается последнего, сэр, похоже, тут ничего не поделаешь, это пятидесятипушечный фрегат. А вы уверены, что это «француз»?

— Так же, как в том, что командую «англичанином». Он не отвечает на наши сигналы, да и по его оснастке все ясно. Где это видано, чтобы у «англичанина» были такие бом-брам-стеньги и реи? Итак, капитан Уоллингфорд, придется вам позавтракать на час раньше, чем обычно, или вовсе остаться без завтрака. А вот и стюард, пришел доложить, что завтрак подан.

Я последовал за капитаном Раули в каюту, где обнаружил, что он пригласил за наш стол и Марбла. Еще и эта любезность помимо сотни других, которыми осыпал нас добросердечный старый джентльмен! Капитан Раули все время был добр и великодушен к моей персоне, но в то утро он был добр как-то особенно, по-отечески.

— Надеюсь, вы по достоинству оценили стряпню Дэвиса, джентльмены, — сказал он, когда пыл, с которым мы набросились на еду, несколько умерился, — нынче мы, может быть, в последний раз имеем удовольствие отведать ее. Я англичанин, и у меня есть смиренная вера в превосходство английского судна над французским, но я слишком хорошо знаю, что даже французское судно не захватить без боя; и из-за этих господ у нас, возможно, не останется на завтра посуды. Они явно собираются сразиться с нами и, думаю, не ударят в грязь лицом.

— Вы же сказали, что верите в свое превосходство над французами, — заметил я.

— Нашим ребятам мы, конечно, внушаем такие чувства, но я бы не хотел, чтобы вы думали, что сам я рассуждаю подобным образом. Я слишком стар, я видал виды, Уоллингфорд, и знаю, что во всякой битве бывают всякие случайности и превратности. Полагаю, между французами и англичанами есть некоторое различие в выучке, но от людей тут не так уж много зависит, как некоторые воображают. Исход битвы в руках Божиих, а поскольку я верю, что в этой ужасной войне мы боремся за правое дело, то верю и что Он не оставит нас.

Я удивился, что капитан Раули, который был обыкновенно весел и жизнерадостен, вел подобные речи, но мне не пристало задавать вопросы. Через несколько минут мы встали из-за стола, и я услышал, как стюарду приказали убрать остатки трапезы и доложить помощнику командира, что теперь можно снимать переборки в каюте. Потом Марбл и я прошли вниз к его импровизированной каюте из парусины, где мы могли поговорить, не боясь, что нам помешают. Только мы подошли к ней, барабаны забили сбор. Все бросились на палубу, и мы остались совершенно одни.

— Ну, Майлз, — начал Марбл, — этот поход будет почище всех остальных. Дважды нас захватывали, один раз мы потерпели кораблекрушение, один бой видели, а другой скоро отведаем сами. Как ты думаешь, чего требует от нас патриотизм и республиканская солидарность?

Впервые я услышал, чтобы мой помощник говорил о республиканизме; по своему складу он был таким же противником свобод, как сам Наполеон. Хоть читатель, возможно, и не поймет, к чему он вел, задавая этот вопрос, но его скрытый смысл не ускользнул от меня. Итак, отвечая ему, я знал, что он хотел от меня услышать.

— Боюсь, Мозес, — сказал я, — Франция сейчас весьма далека от республиканизма; а потом, я не думаю, что из-за сходства форм правления народы непременно должны становиться друзьями. Разве что это полное сходство. А если есть различия, они будут скорее ссориться, чем искать точки соприкосновения. Что до войны между Англией и Францией, то, поскольку мы не воюем ни с той, ни с другой, нас, американцев, их ссоры не касаются.

— Я знал, что ты так думаешь, Майлз, и все-таки как-то неловко быть в гуще боя и не участвовать в нем. Я бы отдал сто долларов, чтобы сейчас оказаться на борту того «француза».

— Неужели тебе так любо, когда тебя бьют?

— Любо не любо, но принимать сторону Джона Булля мне совсем не по нутру.

— Нет нужды принимать чью-либо сторону, хотя нелишне вспомнить, как эти люди спасли нам жизнь, как они были добры к нам и что мы три месяца жили на их счет. Я рад, что Наб трудится не покладая рук.

— Э, тут не так все просто, как тебе, может быть, кажется. Мистер Клеменс, помощник капитана, хитрый тип, для него хороший моряк значит больше, чем благочестие для иных священников. Если я не ошибаюсь, он рассчитывает, что Наб не покинет это судно до конца войны.

— Каким же это образом? Ведь не могут же они сделать вид, что негр — англичанин?

— Англичане могут быть всякие, когда моряков не хватает. Но не стоит настраиваться на худшее; когда судно придет в порт, тогда все и узнаем. А вот как нам вести себя, Майлз, в этом бою? Мне претит помогать «англичанину», и все же морскому волку не пристало сидеть под палубой в то время, как наверху поджигают порох.

— Ни ты, ни я — мы не должны никак участвовать в бою, ведь мы не имеем никакого отношения к их вражде. Тем не менее мы можем появиться на палубе, если только нам не прикажут спуститься вниз, и, полагаю, нам представится случай сослужить им службу, особенно оказать помощь раненым. Я пойду на шканцы, но тебе я советовал бы не подниматься выше батарейной палубы. Что до Наба, я официально предложу его помощь в перетаскивании раненых вниз.

— Я понял тебя — мы трое будем служить в бригаде спасения утопающих. Что ж, коли больше никуда не сунешься, это все-таки лучше, чем ничего. Сидеть сложа руки, когда идет бой, — хуже не придумаешь!

Мы с Марблом еще порассуждали бы на эту тему, если бы залп с верхней палубы не известил нас о том, что сражение вот-вот начнется. Каждый без лишних слов поспешил к своему заранее намеченному посту. Когда я вышел на шканцы, там уже разворачивалась прелюдия боя. Паруса убрали, люди стояли по местам, пушки были отвязаны и наведены на противника, пыжи вынуты, по палубе равномерно разложены ядра, то тут, то там можно было видеть, как какой-нибудь морской волк нацеливал свою пушку, как будто ему не терпелось поскорее начать стрельбу. На корабле стояла такая тишина, как в пустой церкви. Если бы кто-то в ту самую минуту оказался на борту противника, его бы оглушил шум и обескуражила суета и беспорядок, с которыми на «французе» проходили приготовления к бою, давно закончившиеся на борту «англичанина». Четырьмя годами раньше, благодаря такой вот бестолковщине французов, Нельсон одержал свою великую победу под Абукиром. Французы, чтобы очистить место для действия внешних батарей, загородили береговые, и, когда половина войска противника неожиданно прорвала цепь, они обнаружили, что их корабли не готовы открыть огонь — и потерпели поражение прежде, чем успели произвести хоть один выстрел.

— Уоллингфорд, — сказал мой друг, старый капитан, когда я подошел к нему, — вам здесь делать нечего. Не следует вам участвовать в этом бою, и глупо без нужды подвергать себя опасности.

— Я понимаю, капитан Раули, но вы так добры ко мне, позвольте же мне быть наблюдателем. Я могу, по крайней мере, помогать раненым и надеюсь, что вы считаете меня офицером и не станете препятствовать мне.

— Я не уверен, сэр, что мне следует разрешать вам что-либо подобное, — возразил старик, нахмурившись. — Сражение — дело серьезное, и не следует вмешиваться тому, кому это не положено по долгу службы. Посмотрите сюда, сэр. — Он показал на французский фрегат, стоявший примерно в двух кабельтовых; брамсели и нижние прямые паруса его были взяты на гитовы. — Через десять минут мы зададим ему бой, и я предоставляю вам решать, не требует ли благоразумие, чтобы вы все-таки спустились вниз.

Я ожидал этого и, оставив спор, откланялся и ушел со шканцев, как будто собираясь подчиниться. «С глаз долой — из сердца вон, — подумал я, — посмотрю начало боя, а спуститься вниз всегда успею». На шкафуте я прошел мимо солдат морской пехоты, выстроенных в боевой порядок, и офицера, который с таким пристрастием выравнивал шеренгу, словно победа зависела от ее правильности. На баке я нашел Наба: сунув руки в карманы, он наблюдал за маневрами французов, подобно тому как кот наблюдает за мышью. Его глаза светились живым любопытством, и я понял, что нечего и думать о том, чтобы отправить его вниз. Офицеры восприняли от капитана благорасположение к нам, американцам, и только добродушно улыбнулись мне, когда я прошел мимо них. Помощник капитана, однако, вел себя иначе. Он никогда не выказывал к нам симпатии, и я не сомневаюсь, что, если бы капитан столь гостеприимно не приглашал меня в свою каюту, мы давно почувствовали бы на себе характер его помощника.

— Не пристало матросу, — сухо заметил он словно между прочим, указывая на Наба, — бездельничать в такую минуту.

— Америка соблюдает нейтралитет по отношению к Франции, мистер Клеменс, — отвечал я, — и нам не должно участвовать в ваших конфликтах. Однако не побоюсь сказать, что все на борту «Британца» были так добры ко мне, что я буду скверно себя чувствовать оттого, что мне не позволили разделить с вами опасность. Я надеюсь, мне представится случай быть полезным, и Набу, разумеется, тоже.

Он взглянул на меня пронизывающим взглядом, что-то буркнул себе под нос и пошел на корму, куда и направлялся, когда мы встретились. Я посмотрел в ту сторону и увидел, что он что-то сердито говорит капитану Раули. Старый джентльмен повернулся ко мне, погрозил мне пальцем, улыбнулся своей доброжелательной улыбкой и отвернулся, должно быть ища взглядом одного из корабельных гардемаринов, своих адъютантов. В это время «француз» пошел в бейдевинд и поочередно дал залп из всех бортовых пушек от кормы до носа. Залпом сильно повредило мачты, в корпус же попало только два снаряда. Мысли капитана Раули, разумеется, обратились к насущным делам, и он забыл про меня. А Наб тотчас бросился на помощь. Одним ядром обрубило грота-штаг прямо у него над головой, и, прежде чем я успел открыть рот, он схватил стопор и поймал один конец штага, приспособил стопор и принялся усердно подгонять снасть на место и готовить ее к тому, чтобы штаг мог снова принять нагрузку. Главный боцман приветствовал его действия и послал ему на подмогу двух-трех матросов. С этой минуты Наб работал на рее как пчела, появляясь сквозь просветы в дыму то у одного нока, то у другого, и лицо его расплывалось в улыбке, когда ему предстояло починить какую-нибудь важную снасть. Возможно, в тот день на «Британце» трудились самые опытные моряки, но, получив приказ, никто из них не проявлял более энергии, более усердия или мощи. Я всегда с восхищением вспоминаю ту gaiete de Coeur, с которой этот негр напрягал все силы в гуще раздора, смятения и кровопролития.

Капитан Раули не сменил курса и не выстрелил из пушки в ответ на залп «француза», хотя, когда тот начал бой, дистанция между двумя кораблями была не больше кабельтова. «Британец» невозмутимо держался прежнего курса, и через одну-две минуты, когда мы дали залп из всех орудий левого борта, противники прошли в пистолетном выстреле друг от друга. Это было начало настоящей битвы, жаркая схватка длилась не меньше получаса; отстрелявшись, наше судно развернулось, и два фрегата стали сближаться бортами, оба при этом шли прямо по ветру. Не знаю, как это случилось, но, когда поворачивали реи фок-мачты, я тоже тянул фор-брас, как ломовая лошадь. Помощник капитана, который командовал у брасов, горячо поблагодарил меня за помощь и сказал: «Мы разобьем их наголову за какой-нибудь час, капитан Уоллингфорд». Только услышав его слова, я впервые осознал, что внес свою лепту в общее дело!

Теперь мне представился случай убедиться, какая огромная разница — быть наблюдателем такого события или его участником. Устыдившись своей рассеянности, из-за которой я оказался у брасов, я пошел на шканцы, где кровь лилась рекой. Все, кроме меня, сражались не на жизнь, а на смерть. В 1803 году во всеобщее употребление вошла карронада, это неблагородное орудие, и те, что были тогда на «Британце», извергнув свое содержимое и разгоряченные залпом, завертелись, повернулись жерлом к своим хозяевам. Капитан Раули, Клеменс и штурман — все были на шканцах, первый и последний следили за установкой парусов, а помощник приглядывал то за батареей, то за всем остальным. Неприятель бил метко, хотя главным образом по реям; стенания раненых — самый отвратительный элемент всякого сурового боя — стали сливаться с гулом орудий. Я заметил, что англичане сражались молча, но с великим рвением. Временами то там, то здесь раздавались радостные возгласы, но, кроме них и стонов раненых, больше никаких звуков не было слышно, за исключением, конечно, гула орудий да изредка оклика или похвалы какого-нибудь офицера.

— Жаркая схватка, Уоллингфорд! — воскликнул капитан Раули, когда я столкнулся с ним в дыму. — Вам нечего здесь делать, но все-таки я рад видеть лицо друга. Вы тут ходите — все видите, как, вам кажется, обстоит дело?

— Ваше судно победит — должно победить, капитан Раули. На его борту идеальный порядок и дисциплина.

— О, я рад слышать это от вас, Уоллингфорд, потому что я знаю — вы настоящий моряк. Ступайте-ка на батарейную палубу и оглядитесь кругом; потом подниметесь сюда, расскажете мне, что там происходит.

Вот так меня, можно сказать, зачислили на службу в качестве личного адъютанта. Однако я не возражал; когда я спустился вниз, моему взору представилось удивительное зрелище, которое мне прежде не приходилось видеть. Хотя стояла осень, было так жарко, что половина матросов, разгоряченные, разделись до пояса: в самом деле, разве это не изнурительный труд — в пылу сражения несколько часов подряд управлять тяжелыми пушками; труд, последствия которого во время боя могут и не ощущаться, но потом на человека наваливается такая усталость, какая бывает после болезни. Многие моряки сражались в одних штанах; их длинные, тугие косички лежали на обнаженных спинах, и они походили на атлетов, готовых выйти на арену. Батарейная палуба была вся в дыму, ведь запал поджигали внутри корпуса корабля, хотя пороховой заряд, который взрывался внутри пушек, с пламенем и сернистыми кольцами несся от портов по направлению к вражескому судну. Место представилось мне кромешным адом. Я различал людей, снующих в дыму, с прибойниками и банниками в руках, пушки поворачивались внутрь и даже подскакивали на палубе под действием неистовой силы отката, офицеры размахивали шпагами, чтобы придать веса своим приказам, юнги сновали к погребу боеприпасов и обратно, из рук в руки передавали ядра, и, в довершение всего ужаса происходящего, мертвые и умирающие лежали в лужах крови посередине судна.

Я почти не видел, как маневрировали суда в этом бою. Все мое внимание было приковано к тому, что происходит внутри корабля, и, ничем не занятый, я поневоле наблюдал, какое действие огонь противника производил на «Британце», а также, как англичане справлялись с полученными повреждениями. Стоя возле грот-мачты, у батареи, которая не вела огня, Марбл заметил меня сквозь завесу дыма и подошел перекинуться со мной словечком.

— Эти французы свое дело знают, — сказал он. — Одно ядро только что прошило у кока котлы, а другое — шлюпки. Черт возьми, если парни на этой палубе не напрягутся, нас отделают. Я ни в коем случае не хотел бы, чтобы меня отделал француз, Майлз. Даже малютка Китти станет показывать на меня пальцем.

— Мы всего лишь пассажиры, Мозес, и можем не беспокоиться о победе или поражении, пока дело не затрагивает честь звездно-полосатого флага.

— Я в этом не уверен, Майлз. Я не хочу, чтобы меня побили, пусть я всего лишь пассажир. Эй! Ты только посмотри! Еще два-три таких удара заткнут глотку половине наших пушек!

Два ядра одновременно влетели на палубу; одно из них снесло часть порта, а другое уложило четырех канониров. Их пушка как раз собиралась дать залп, когда французы нанесли удар; но командир погиб, и она не успела выстрелить. Лейтенант подхватил запальный фитиль у павшего моряка, раздул и поднес к запальному отверстию. Он повернул голову, ища, где бы взять людей вместо убитых или раненых. Его взгляд упал на нас. Он ни о чем не просил, просто смотрел в нашу сторону.

— Да, да, сэр, — сказал Марбл, скидывая свою куртку и выплевывая изо рта табак. — Я мигом, погодите, сейчас.

Я не знал, протестовать или нет, но он так энергично взялся за дело, что офицер, обрадованный его рвением, похлопал его по спине и назначил командиром орудия. Опасаясь, как бы не заразиться таким пылом, я повернулся, взбежал по трапу и тотчас снова оказался на шканцах. Здесь я нашел старого капитана Раули, который, размахивая фуражкой, подбадривал свою команду — только что грот-стеньга «француза» рухнула за борт. Время было неподходящее для моего доклада, да в тот момент и не было в нем нужды; итак, чтобы не мешаться под ногами, я отправился на корму, к гакаборту, где дым не слишком застилал вид и можно было оценить обстановку. Впервые за время боя мне представился случай подметить расположение и состояние обоих судов.

Реи «Британца» получили серьезные повреждения, но все основные мачты остались на месте. С другой стороны, его противник потерял грот— и крюйс-стеньгу, и огонь его значительно поредел за последние четверть часа. Кроме того, он все больше подставлялся для продольного огня, так как его команда потеряла управление судном; оба фрегата незадолго до этого пошли в бейдевинд — «англичанин» немного ближе к ветру, чем «француз». Как обыкновенно случается при ожесточенной перестрелке и умеренной погоде, ветер спал или, вернее, его действие свелось на нет из-за сильного огня, и ни одно судно почти не сдвинулось с той позиции, которую занимало в начале боя. Однако «Британец» ловко обрасопил реи, между тем как реи неприятеля были в совершенном беспорядке. При таких обстоятельствах нетрудно было предсказать исход сражения; тем более что боевой дух англичан, кажется, все возрастал по мере того, как разгоралась битва.

Я все еще был занят своими наблюдениями, когда услышал грохот выстрела и треск проломленных досок в передней части шканцев. Несколько человек обступили упавшего, и мне показалось, что я мельком увидел на нем мундир и эполеты капитана Раули. В мгновение ока я оказался там. В самом деле, это был старый капитан, его тяжело ранило. Там был и Клеменс. Поймав мой взгляд, он заметил:

— Поскольку вы ничем не заняты, сэр, не поможете ли отнести вниз капитана Раули?

Мне не понравилось, как он сказал это, не понравилось выражение его глаз. Всем своим видом он точно хотел сказать: «Теперь я принимаю команду; новые хозяева — новые законы». Однако я, разумеется, согласился, и с помощью двух его личных слуг отнес бедного старика в кают-компанию младших офицеров. Едва корабельный врач взглянул на раны, я понял по выражению его лица, что надежды нет. Его слова вскоре подтвердили мою догадку.

— Капитан не протянет и получаса, — сказал этот джентльмен, отводя меня в сторону, — все, что мы можем сделать, это выполнить его последнее желание. Теперь он оглушен ударом, но через несколько минут он может попросить воды или вина с водой. Хорошо бы, сэр, вы дали ему то, чего он попросит, ведь долг не призывает вас на палубу. Повезло Клеменсу, он запишет победу на свой счет, хотя, думаю, с «французом» уже покончено.

Так в конце концов и случилось. Еще минут двадцать после того, как я спустился вниз, стрелял в основном «Британец», а потом мы услышали победные крики. При этих звуках старик, казалось, пришел в сознание.

— Что это такое, Уоллингфорд? — спросил он громко (просто удивительно, откуда в нем нашлись силы). — Что означают эти крики, мой юный друг?

— Они означают, капитан Раули, что вы победили… французский фрегат в вашем распоряжении.

— В моем распоряжении? Разве сама жизнь моя в моем распоряжении? Что пользы мне в этой победе? Я умру, умру скоро, Уоллингфорд, и все кончится. Для моей бедной жены это скорбная победа.

Увы! Что я мог возразить? Это была сущая правда как для него самого, так, полагаю, и для его жены. Он умер у меня на руках, умер тихо, в полном сознании; но было видно, что отблеск славы, который пал на его кончину, не принес ему радости — не так мечтал он завершить свое земное поприще. Предчувствие конца поднимает человека на мысленную вершину, откуда ему открывается весь его век, все события его жизни, позволяя ему оценить свое место в драме, которая подходит к концу. Подобно многим из тех, кто вступает на сцену общественной жизни для увеселения публики и дабы снискать ее одобрение, он покинул подмостки не столь довольный исполнением роли, как беспечные массы, которые судят по наружности вещей и громче всего аплодируют тому, что вовсе недостойно восхваления.

Не стану подробно описывать события последующих десяти дней; упомяну о них кратко. Первым знаком вступления мистера Клеменса в должность командира явился перевод меня из капитанской каюты в кают-компанию младших офицеров. Впрочем, в моем новом жилище было достаточно места — несколько офицеров вошли в призовую команду и освободили каюты на «Британце», которые достались французским пленникам и мне. Тело бедного капитана Раули заспиртовали; и все пошло как и раньше, не считая того, что из-за полученных нами повреждений и поредевшей команды мы больше не горели желанием повстречаться с французами. Замечу, что когда воодушевление, охватившее Марбла во время битвы, прошло, он искренне устыдился той роли, которую сыграл в недавней стычке. Опять он сражался под английским флагом; и, хотя я редко осмеливался упоминать о том, мне казалось, он искренне сожалел о своем поступке до конца своих дней. Набу же все представлялось вполне естественным: он хоть и понимал, что есть разные флаги и страны, тем не менее почитал своим долгом сражаться на стороне того судна, на котором он оказался. Десять дней прожил я при regime «новых хозяев и новых законов», а потом у входа в Английский канал мы встретили фрегат и обменялись с ним сигналами. Читатель без труда поймет, как были раздосадованы мы с Марблом, когда оказалось, что корабль, который стремительно приближается к нам, называется «Быстрый». Но что тут поделаешь? Он был уже на расстоянии пушечного выстрела, и вскоре его привели к ветру в пределах слышимости «Британца», который лег в дрейф в ожидании «Быстрого». Через несколько минут шлюпка пришвартовалась к борту; в ней прибыл сам лорд Харри Дермонд, чтобы представить свой приказ для ознакомления капитану Раули и, как младший командир, доложить о своем прибытии. Хотя голос рассудка говорил мне, что следовало бы скрыться, я не мог покинуть шканцы — так мне хотелось узнать, что сталось с Сеннитом и его товарищами.

Клеменс встретил молодого вельможу у сходни и, извинившись, что он сам не отправился на «Быстрый» из-за плохого состояния своих шлюпок, доложил о недавнем сражении и о его последствиях. Лорд Харри таким образом оказался не младшим, а старшим офицером и тотчас принялся задавать вопросы. Посреди своего дознания он вдруг увидел меня. Они с Клеменсом вместе ходили по шканцам, а я предусмотрительно отошел к трапу, но тут меня обнаружили. Не доходя до трапа, оба офицера как раз собирались повернуться, чтобы идти назад, и очутились так близко от меня, что я невольно услышал их разговор.

— Кто это там стоит, прислонившись к катеру, мистер Клеменс? — спросил капитан «Быстрого». — Знакомое лицо, наверняка это мой старый товарищ по службе.

— Видимо, вы ошибаетесь, милорд, это янки, которого мы подобрали в открытом море, в шлюпке, некто капитан Уоллингфорд с американского судна «Рассвет». Его судно затонуло во время шторма, все матросы погибли, кроме этого джентльмена, его помощника и нефа. Они находятся у нас на борту уже больше трех месяцев.

Лорд Харри Дермонд тихо присвистнул; он тотчас подошел ко мне, приподнял свою шляпу и завел весьма неприятный разговор:

— К вашим услугам, мистер Уоллингфорд. Что-то часто мы стали встречаться, и при весьма странных обстоятельствах. Последний раз мы виделись с вами в интересный для меня момент, я был так занят, что у меня не было возможности засвидетельствовать вам мое почтение. Мистер Клеменс, у меня есть небольшое дело к этому джентльмену, и я должен просить вас об одолжении, — может быть, вы с ним составите мне компанию и на несколько минут предоставите свою каюту?

Мне нечего было возразить на такую просьбу, и я последовал за двумя офицерами в каюту «Британца».