Прочитайте онлайн Майлз Уоллингфорд | ГЛАВА XVII

Читать книгу Майлз Уоллингфорд
4016+2408
  • Автор:
  • Перевёл: О. Б. Рожанская
  • Язык: ru
Поделиться

ГЛАВА XVII

Нет сил! В погоне я изнемогаю.

Чем больше просьб, тем меньше достигаю.

Шекспир. Сон в летнюю ночь

Мы с Марблом взглянули друг на друга и расхохотались, французы между тем выпустили в нас ядро из своей двухпушечной батареи; оно сделало перелет, да и едва ли могло попасть в нас: скалы, которые возвышались между «Рассветом» и островами, мешали прицелу. Я изменил курс судна, чтобы выйти за пределы досягаемости снарядов; теперь нам нечего было опасаться со стороны французов. Лодка больше не пыталась преследовать нас, и на этом наши сношения с «Шалуном» и его командой прервались. Что до «Счастливчика», ему понадобилось бы по меньшей мере четыре часа, чтобы дойти до последнего из островков и обогнуть его; поняв, что ему не угнаться за таким быстроходным судном, как «Рассвет», командир «Счастливчика» устремился к несчастному бригу, который ему даже удалось отрезать от рейда, несмотря на все оборонительные сооружения островов. Последнее, что я услышал от этих джентльменов, были звуки пушечных залпов, которыми обменивались батарея и фрегат, а последнее, что я увидел, был дым, который еще долго стоял в воздухе после того, как острова исчезли за горизонтом. «Рассвет» держал курс прямо в открытое море, ветер по-прежнему дул с севера, хотя здесь он был не столь крепок, как в проливе.

— Ну, Майлз, каково? — воскликнул Марбл, когда мы с ним обедали на палубе, где приказали Набу приготовить трапезу. — Ты помнишь, что я всегда говорил о твоей звезде? Вот и еще одно доказательство, что Провидение к тебе благоволит! Когда-нибудь ты, конечно, отдашь Богу душу, не без того, но прежде тебе предначертано совершить нечто замечательное. Плавать с тобой, дружище, красота! Твое общество — что бессрочный страховой полис; пока я под твоим началом, я за себя спокоен. Попади я к какому угодно другому капитану, я был бы только паршивым отшельником, а теперь я верный сын и любящий дядя. Однако что ты собираешься делать дальше?

— Я думаю, Мозес, нам лучше взять курс на Гамбург, как сначала. Северный ветер об эту пору года не продержится долго, опять задует зюйд-вест, а это как раз то, что нам нужно. Через десять дней, от силы недели через две мы, даст Бог, войдем в порт.

— А эти французские ребята, гляди, как накинулись на поросенка, словно на дикого кабана! Ей-богу, парни никогда не видели настоящей еды!

— Что ж, станем кормить их как следует, хорошо обращаться с ними, и пусть работают. Они никогда не посмеют напасть на нас, да, думаю, они и в навигации ничего не смыслят. Я вижу, они курят и жуют табак; мы дадим им табака, сколько их душе угодно или сколько они смогут пережевать, это их подбодрит.

— А Джон Булль?

— О, Джон — это особая статья. Не думаю, что нам станут досаждать три английских крейсера подряд. Случай с Сеннитом и компанией мы сохраним в тайне, а третий крейсер нам, быть может, и вообще не встретится. Мой замысел таков: подойти близко к английским берегам и смело показать наш флаг; девять из десяти английских военных кораблей пропустят нас без всяких допросов, посчитав, что мы направляемся в Лондон (если только на их борту не окажется кого-нибудь из этих господ-вербовщиков, вроде Сеннита). Мне часто приходилось слышать, что суда, проходящие вблизи английских берегов, как правило, не допрашивают; во всяком случае, больших кораблей не стоит остерегаться. Вот бригов и куттеров — да. От мелкоты, Мозес, всегда жди неприятностей.

— Нам нынче и от больших досталось, Майлз. Но раз ты у нас и капитан и хозяин, тебе и решать. Нужно же нам плыть куда-нибудь; а твой план не хуже любого другого, который я мог бы предложить, хоть я на тридцать лет старше и опытнее тебя.

Мы подробно все обсудили, взвесили все «за» и «против» и решили следовать вышеописанному плану.

Судно стремительно удалялось от берегов Франции, пока они совсем не исчезли из виду; тогда мы пошли в бейдевинд, пытаясь лечь на наш курс, насколько позволял ветер. Остаток дня выдался спокойным, если не считать объяснения, которое произошло между мной и тремя моими французами и поначалу грозило несколько осложнить нашу жизнь. Они отказывались работать; и я принужден был сказать им, что высажу их на первое же английское военное судно, какое попадется нам на пути. Это возымело должное действие; мы переговорили и пришли к полюбовному соглашению: я обещал хорошо заплатить им за работу, когда мы придем в дружественный порт, а они обещали с усердием служить мне. Семь человек — это даже меньше, чем полкоманды для судна, подобного «Рассвету», но можно было обойтись и таким числом. Самым тяжелым оказалось стоять вахту у штурвала: никто из французов не мог с ним совладать. Тем не менее мы справлялись с необходимой работой и были все так рады нашему избавлению и от англичан, и от французов, что я осмелюсь сказать: мы перенесли бы еще столько же тягот, знай мы наверняка, что их крейсера больше не попадутся нам на пути. Провидение распорядилось иначе.

Той ночью ветер опять поменялся на юго-западный. Мы обрасопили реи и взяли прежний курс, но я предпочел не ставить паруса в наступившей кромешной тьме. Итак, я велел Марблу разбудить меня на рассвете — он должен был нести вахту в этот час. Когда я, проснувшись, вышел на палубу, я увидел, что мой помощник напряженно изучает горизонт, как будто выискивая «незнакомцев».

— Мы оказались нынче утром в превеселой компании, капитан Уоллингфорд, — вскричал Марбл, увидев меня. — С тех пор как занялся день, я насчитал в округе не меньше шести парусов.

— Надеюсь, среди них нет люггера. «Шалун» для меня теперь страшнее любого другого слова на свете. Этот мерзавец должен крейсировать у входа в Ла-Манш, а ведь мы как раз туда и пробираемся.

— Я тоже надеюсь на это, сэр, но у того молодчика на северо-западе подозрительный вид, уж больно он похож на люггер. Я, правда, вижу только верхушки марселей, но они точь-в-точь как люггерные!

Я сам принялся изучать океан. Тот корабль, который показался Марблу подозрительным, без сомнения, был люггер: либо «Шалун», либо какой-нибудь другой. В поле зрения попадало еще четыре корабля, все они вместе с люггером расположились вокруг «Рассвета». Люггер на несколько миль ближе прочих, от которых — не знаю, могли ли они видеть друг друга из-за большого диаметра круга, — нас отделяла немалая дистанция. Я подумал, что при таких обстоятельствах нам, как честным людям, следует спокойно держаться избранного нами курса. Марбл разделял мое мнение, да, по правде говоря, у нас и не было выбора — судно окружили со всех сторон. Хуже всего было то, что мы находились в центре круга, куда непременно должны были устремиться все крейсеры. А следовательно — к нам.

Спустя два часа положение существенно изменилось. Пятерка кораблей еще плотнее обступила нас, и теперь уже мы могли составить более или менее верное представление о них.

Два за кормой, один по левому, другой по правому борту были явно крупными конвойными судами, хотя какой стране они принадлежали, было все же не так легко определить. Я причислил их к конвойным кораблям, наблюдая за тем, как они подавали друг другу сигналы и каким манером они приближались; поскольку они несли ундер— и брам-лисели, то подходили стремительно и, по всей вероятности, через два-три часа поравнялись бы с нами.

Два судна впереди, которые были обращены к нам бортами, походили на фрегаты. Мы могли различить только один ряд портов, но они вполне могли оказаться двухдечными; то, что это были военные корабли, не вызывало никаких сомнений; а судя по верхним прямоугольным парусам — «англичане». Они тоже были конвоирами, сигналили друг другу и быстро приближались переменными галсами. На счет люггера у нас больше не оставалось сомнений — это был «Шалун», и он направлялся прямо к нам, хоть и подвергался опасности, — другой корабль, вероятно корвет, уже летел вслед за ним на всех парусах как злой дух, отставая не более чем на две лиги.

Месье Галуа был так уверен в быстроходности своего корабля, что не сменил курса, невзирая на погоню. Я решил смело встретить его, потому что я понимал: пока он будет подходить к нам, подоспеет корвет, а он уж не даст каперам снова высадиться на «Рассвет». Больше всего я опасался, что в отместку за наш поступок каперы захватят всех нас и подожгут судно. Однако я решил, что, если они захотят предпринять что-либо подобное, я буду сопротивляться до последнего.

Ровно в десять часов «Шалун» подошел с траверза, и мы легли в дрейф. Французы, конечно, узнали нас и подняли гвалт, какой, верно, стоял в Вавилоне, когда после смешения языков люди перестали понимать друг друга. Зная, что у нас нет шлюпки, месье Галуа тотчас спустил на воду свой ял и вскоре собственной персоной высадился на борт «Рассвета». Поскольку я приказал французам оставаться внизу, он нашел на палубе только Марбла, Диогена, Наба и меня.

— Parbleu, Monsieur Vallingfort! — воскликнул капер, несмотря ни на что весьма любезно кланяясь мне, — c'estbienextraordinaire! Что вы сделали с моими людьми? Отправили за борт, соттеavecleAnglais?

Мне не пришлось утруждать себя объяснениями, так как на палубе неожиданно появились три моих пленника, которые ослушались моего приказа и с шумом и криками кинулись к своему настоящему командиру, исполненные горячего желания рассказать обо всем, что произошло с ними. Все трое заговорили вдруг, и мы стали свидетелями довольно нелепой сцены. Это был непрерывный поток слов, восклицаний, проклятий и похвал в адрес американского характера, перемешанных настолько, что месье Галуа ровным счетом ничего не мог разобрать. Последний был вынужден обратиться ко мне, и я откровенно рассказал ему обо всем по-английски — на языке, который он понимал гораздо лучше, чем можно было заключить по тому, как он на нем изъяснялся.

Алчность разбойника с большой дороги странным образом сочеталась в месье Галуа с французской учтивостью. Он не всегда был капером — ремесло, предполагающее чрезмерное сребролюбие, — и был вполне способен различать добро и зло, когда дело не касалось его кармана. Уразумев, что произошло с его командой, он захохотал и воскликнул: «Bon! » Заметив, что он пришел в хорошее расположение духа и не склонен негодовать, я закончил свой рассказ в весьма саркастическом тоне, даже, может быть, несколько сухо, описав, как месье Легро любезно согласился покинуть судно и проложить курс корабля у берега. Все время, пока я рассказывал, раздавались всякие «sacr-r-res» и «betes», но звучало это искренно и беззлобно, словно месье Галуа ценил хорошую шутку не меньше хорошего приза.

— Tenez, топ атй — вскричал он, пожимая мне руку и оглядываясь на корвет, который уже был в миле от нас. — Вы то, что по-английски называется добрый малый. J'admire votre esprit! Вы убежали admirablement, и vifsregrets, что я не могу cultivervotreconnaissance.Mais,millepardons, это уморительно — у вас нет много людей, maisc'estimpossibled'abandonnermescompatriots.Aliens,mesenfaits; аиcdnot.

Это была команда французам покинуть нас; три человека, которых я нанял на судно» без церемоний оставили его. Месье Галуа, разумеется, последним вошел в шлюпку и, улучив минутку, снова пожал мне руку и повторил свои «vifsregrets», что он не имеет возможности продолжить знакомство. Корвет, мол, нагоняет, и «Шалуну» необходимо двигаться, но, может статься, в другой раз обстоятельства сложатся более удачно.

Так я расстался с человеком, который, воспользовавшись моим бедственным положением, без стеснения захватил мое судно, словно бесхозную вещь, выброшенную морем на берег. Высадившись на борт «Рассвета», французы попали бы в руки неприятеля; поставив себе в заслугу то, что делал по необходимости, месье Галуа решил любезно обойтись с теми, кого он не мог ограбить. Как ни странно, его манера произвела на меня впечатление: я почти готов был простить ему прежний его поступок, совершенно возмутительный и противозаконный. Увы! Для большинства смертных видимость гораздо важнее сути; лишь избранные умеют отделять зерна от плевел.

«Шалун» быстро набрал ход после того, как подняли шлюпку. На гребне волны он прошел так близко от нас, что без труда можно было разглядеть выражение лиц людей — причем лишь на немногих из них читалась та же невозмутимость, что на лице командира, — и услышать несмолкаемый гомон, который денно и нощно стоял на его борту. Месье Галуа учтиво поклонился и улыбнулся так приветливо, будто отроду не залезал в чужой карман; но в следующую секунду он уже направил свою трубу на корвет, который наконец-то несколько обеспокоил его. Корвет несся за ним вдогонку на огромной скорости; и, конечно, французу некогда было заниматься «Рассветом».

Мы опять оказались на судне вчетвером, и я не видел необходимости лезть вон из кожи, чтобы устанавливать грот-марсель по ветру, — корвет наверняка заставит нас вновь повернуть к ветру. Итак, «Рассвет» остался недвижим, ожидая исхода дела с поистине философским спокойствием.

— Ни к чему, Мозес, пытаться уйти от корвета, — заметил я, — при нашем недостатке рук не успеем мы набрать ход, как этот тип настигнет нас.

— Ага, вон его флаги и пушки, — отвечал помощник. — Белый английский флаг — значит, этот молодец под командой какого-нибудь адмирала, а два фрегата, если не ошибаюсь, показывают синие флаги, — если так, то, значит, это не корабли сопровождения.

Когда мы разглядели их в подзорную трубу, наши предположения подтвердились; все три «англичанина» по видимости принадлежали к разным эскадрам. На тот момент расположение сил было следующее: «Рассвет» лежал в дрейфе, его фок был поднят, грот подобран, грот-марсель обстенен, а брам-реи на эзельгофте, были поставлены кливер и бизань. «Шалун» мчался прочь по волнам, круто к ветру, собираясь укрыться за двумя фрегатами, которые мы приняли за «французов», а он, быть может, знал это наверняка. Корабли с подветренной стороны шли в пределах слышимости друг за другом; тот, что восточнее, — в кильватере за своим кораблем сопровождения; оба судна летели на всех парусах. От кораблей, идущих с юга, предположительно «французов», нас отделяло две лиги, а от тех, которые были у нас под ветром, — три. Что до корвета, он, казалось, прокладывал курс точно между нашими мачтами. Он надвигался, стройный, красивый, вода струями выливалась из клюзов, когда он поднимался из волн, и пенилась под носом, словно сотканная из облака. До него оставалось меньше мили.

Теперь корвет подавал сигналы судам с наветренного борта. На них отвечали, но, вероятно, «англичанин» не достиг взаимопонимания. Тогда он принялся сигналить судам, следовавшим у него под ветром, и, несмотря на дистанцию, добился большего успеха. Я видел, как два фрегата, или, вернее, тот, что шел впереди, передавал вопросы и ответы корвету, хотя в мою самую лучшую трубу я едва мог различить их флаги. Я предположил, что корвет справился о названиях английских кораблей, сообщил свое и известил их о том, что по наветренному борту — корабли неприятеля.

Через несколько минут настал отчаянный для нас момент. Корвет подошел близко к подветренному борту «Рассвета», немного убавив ходу, вероятно, для того, чтобы у него достало времени задать свои вопросы и получить желаемые ответы. Я заметил также, что он стравил все булини, что как будто существенно замедлило ход судна, тем не менее оно все еще шло достаточно быстро, чтобы в случае необходимости унестись прочь от нас. Последовал диалог (вопросы, конечно, задавал «англичанин» — привилегия, принадлежащая в подобных случаях исключительно государственному судну):

— Что это за судно и куда оно направляется?

— «Рассвет» из Нью-Йорка, Майлз Уоллингфорд, идем в Гамбург.

— Люггер брал вас на абордаж?

— Да, да — во второй раз за три дня.

— Как он называется и какими силами он располагает?

— «Шалун» из Бреста — шестнадцать легких орудий и около ста человек команды.

— Вы что-либо знаете о судах по наветренному борту?

— Ничего не знаем, но, полагаю, это французские корабли.

— Бога ради, сэр, почему вы полагаете… Из-за дальности я более ничего не мог разобрать. Корвет стал удаляться, натянув булини, до нас донеслись искаженные ветром звуки боцманской дудки, и команда принялась устанавливать паруса сообразно воле вахтенного офицера. Спустя несколько минут уже не было слышно даже пронзительных звуков этого инструмента. Корвет продолжал преследовать люггер, не обращая внимания на четыре других судна, хотя два по наветренному борту теперь показали трехцветные флаги и даже дали залп из орудий, вызывая его на бой.

Месье Галуа вскоре развернул свой корабль и явно взял курс на французские фрегаты; корвет тоже тотчас развернулся и направился к тем же самым кораблям, намереваясь перерезать путь люггеру, даже если для этого пришлось бы, подвергаясь опасности, подойти на пушечный выстрел к его защитникам. Это был дерзкий маневр, и он должен был увенчаться успехом, хотя бы только благодаря решительности и отваге «англичанина».

Однако фрегаты под трехцветным флагом как будто не собирались защищать люггер. Немного изменив курс, они могли бы совершенно оградить его от посягательств корвета; фрегаты же, напротив, устремились к двум кораблям под ветром, так чтобы те нельзя было отрезать от земли. Поскольку никто, казалось, не обращал на нас ни малейшего внимания, мы поймали ветер в грот-марсель и стали выходить из окружения под малыми парусами, сочтя неразумным показывать вид, что спешим покинуть те места. Впрочем, спешить мы были не в силах; пока мы вчетвером управились со всеми снастями, прошло немало времени.

Около одиннадцати или половины двенадцатого расстояние между четырьмя фрегатами составляло немногим более лиги, «Рассвет» был в полулиге от двух «французов» и несколько дальше от «англичан». Если бы началось сражение, мы оказались бы, наверное, в миле от линии огня. Мне было любопытно узнать, чем кончится дело; я отошел немного дальше и обстенил марсель в ожидании его исхода. Я поступил так, уповая на то, что та или другая сторона после столкновения с себе подобными едва ли нападет на нейтральное судно, кроме того, я надеялся получить помощь от победителя — в те дни редко можно было встретить крейсера, на борту которых не нашлось бы иностранцев, коих они охотно передали бы судну, оказавшемуся в бедственном положении. А объяснения я придумал бы смотря по обстоятельствам. Если бой выиграют французы, я расскажу им историю о призовой команде «Быстрого», а если говорить придется с англичанами, я поведаю им о «Шалуне». В любом случае я не скажу неправды, хотя о некоторых обстоятельствах, имеющих косвенное отношение к делу, я, наверное, буду вынужден умолчать.

Французы принялись спускать верхние паруса, как раз когда мы легли в дрейф. Они действовали как-то бестолково, словно на борту меж ними не было ни согласия, ни порядка. Марбл отпускал шуточки на их счет, предвидя, что эта переделка кончится позором для трехцветного флага. В 1803 году французы не могли похвастать своим морским флотом. Правда, англичане всегда говорили, что они редко захватывали французские корабли без боя, и, вероятно, в их словах нет лукавства, поскольку французы — нация воинственная и не склонная сразу отступать. Все же в то время едва ли можно было назвать Францию морской державой; революции и перемены, которые она пережила, не способствовали созданию солидного офицерского корпуса. Отважных людей было гораздо больше, чем искусных моряков; нельзя забывать и о свойственной французам болтливости, одном из худших человеческих пороков, губительном для судовой дисциплины.

Перед нами разворачивалось замечательное зрелище — четыре корабля готовились к бою; пусть французы убрали паруса не вполне безукоризненно, зато англичане не спешили вовсе; на обоих французских судах стояли только три марселя, спенкеры и кливеры, брамсели уже были взяты на гитовы, а англичане еще только убирали бом-брамсели. Последние, напомню, были у нас под ветром и шли на сближение с неприятелем. По пути они сделали один галс бейдевиндом в нашу сторону в надежде зайти в кильватер противника, и мне показалось, что они вот-вот окликнут нас. Признаюсь, этого я вовсе не ожидал, но бежать было уже поздно, да и опасно — бегство вызвало бы подозрения и нас могли захватить. Я решил, таким образом, с достоинством ожидать дальнейших событий.

Как только английские корабли подошли на мушкетный выстрел к «Рассвету», «французы» — до одного из них было около полутора миль к востоку, а до другого полмили к югу — сделали поворот через фордевинд и повернулись носом к западу, то есть в нашу сторону. Поскольку они приближались к «англичанам», а не удалялись от них, те стали потравливать шкоты и галсы, готовясь к бою. Все шесть бом-брамселей и бом-кливер взвились как по мановению волшебного жезла, в следующее мгновение паруса подтянулись к реям и исчезли из виду. Затем реи упали вниз, и все летучие паруса на обоих кораблях исчезли подобно тому, как птица складывает крылья. Потом нижние прямые паруса надежно закрепили, но не убрали. К тому времени фрегат, идущий впереди, был уже в кабельтове от нас, лавируя так, чтобы держать должную дистанцию от нашего наветренного борта.

— Ей-богу, Майлз, — сказал Марбл, который, стоя рядом со мной, наблюдал за передвижением незнакомца, — тот второй фрегат не иначе как «Быстрый»! Я узнал его. Где еще увидишь такие клюзы! Потом, смотри, у него тридцать шесть пушек и белые койки. Второго такого в море не сыщешь.

Марбл не ошибся! Вне всякого сомнения, это был «Быстрый»; еще несколько минут — и лорд Харри Дермонд со своими офицерами обратят на нас свои взоры: расстояние между двумя фрегатами было меньше двух кабельтовых. Тем временем меня окликнул командир головного судна.

— Вы можете что-нибудь сказать о двух кораблях к югу от нас? — без всякого предисловия спросил он в свой рупор.

— Только то, что вы видите сами, сэр. Полагаю, это «французы», и вижу, что они преследуют вас.

— Ну да, преследуют! — воскликнул английский капитан, довольно громким голосом и довольно близко от нас, так что мы и без рупора могли слышать его. — Преследуют, так и есть! По местам… право руля… грот-марсель к ветру! Тянуть все…

Команды сыпались одна за другой почти без перерыва, громовым голосом, и тотчас исполнялись. Вследствие этого судно повернуло на другой галс прямо у нашего наветренного борта, да так близко, что можно было перебросить на его борт морской сухарь. Но он развернулся грациозно, почти не убавив хода, и опять пустился прочь, навстречу неприятелю.

— Теперь наша очередь поймать ветер в паруса и удирать отсюда, Майлз. На «Быстром» подумают, что с нами уже поговорили и все в порядке. Он ведь тоже будет разворачиваться вслед за конвойным кораблем и подойдет так близко, что даже слепой прочтет наше имя. Ну-ка, к брасам, поставить руль прямо, Наб.

Мы натянули паруса и положили руля под ветер, так что, когда «Быстрый» подошел, чтобы развернуться, оказавшись в том месте, которое мы только что покинули, между нами было уже с кабельтов! Нас наверняка узнали! Да и как иначе, ведь в самую обычную подзорную трубу самые слабые глаза могли бы прочесть наше имя, даже при отсутствии других опознавательных знаков. К тому же моряка не проведешь, он без труда узнает судно по своим, одному ему известным приметам.

Когда мы увидели подтверждение того, что нас узнали, на «Быстром» поставили стаксели. Реи на фок-мачте еще не развернули, и он замер, как будто раздумывая, уйти или остаться. На мостике стоял офицер, рассматривая нас в подзорную трубу, и, когда судно повернулось так, что мы исчезли из его поля зрения, он пересек палубу и снова появился на гакаборте. Это был младший лейтенант; я отчетливо видел его в свою подзорную трубу. Вскоре к нему подошли и другие, среди них был сам лорд Харри Дермонд. Мне даже показалось, что они узнали меня и что все трубы наведены на мое лицо. Настала минута напряженного ожидания. Корабли разделяло меньше четверти мили, и хотя «Рассвет» быстро увеличивал дистанцию, но, увалившись под ветер, оказался бы под прицелом бортовой артиллерии «Быстрого». Какие мысли мелькали в головах английских офицеров? «Где наша призовая команда? Не на „Рассвете“, иначе Сеннит наверняка связался бы со своим командиром, а если не на „Рассвете“, значит, в океане! Или их взяли в плен, держат внизу и нарочно не показывают? »

Я подумал, что мы опять пропали, но Провидение и на этот раз уберегло нас. Все это время головной английский фрегат и два «француза» стремительно приближались друг к другу. Через несколько минут должен был завязаться бой, а «Быстрый» не спешил догонять своего соотечественника. В этот критический момент один из французских кораблей дал залп, вызывая неприятеля на бой. Звук выстрела словно вывел «Быстрого» из оцепенения. Передние реи яростно развернулись, всех офицеров как ветром сдуло с гакаборта, устремились вниз фока— и гротаталсы, и все три брамселя взлетели к топам мачт. Ветер стал сильнее подгонять судно, оно легко заскользило по волнам и вскоре заняло свое надлежащее место в полукабельтове за кормой «Черного принца» (как я узнал позже, головной корабль назывался так). Могу прибавить, что французский флагманский корабль назывался «Желанная», а его конвойное судно — «Олень». Старшим офицером на французском корабле был месье Менневаль, а на английском — сэр Хотэм Уорд. Как звали другого французского капитана, я так и не узнал, а может быть, и узнал, но позабыл.

Я хотел было, спустившись под ветер, уйти как можно дальше от «Быстрого», дабы (если этого еще не случилось) на нем не узнали нас, тем паче не прочли наше имя на корме. Но спускаться так круто под ветер было вовсе не безопасно, когда прямо с наветренной стороны на расстоянии в половину мушкетного выстрела завязался морской бой. Едва милорд Харри Дермонд устремился за «Черным принцем», мы привели «Рассвет» к ветру, носом к западу, с тем чтобы как можно скорее выйти за предполагаемые пределы досягаемости огня.

Мы не ударили в грязь лицом и ушли с места боя на достаточной скорости. Пока наше судно удалялось, я мог наблюдать за корветом и люггером. Последний все еще шел впереди; короткими галсами ему удалось подойти с наветренной стороны к двум французским фрегатам. Там он в последний раз сменил галс, повернув на восток и взяв курс к берегу. Неотступно преследуя люггер, корвет стремительно настигал его.